Тур в никуда

Крутится колесо — Вертится на оси, Там, где сегодня я — Завтра окажешься ты. 8*

И на следующий день я все же нашла в себе силы явиться на работу. Каким-то образом, взяв себя за шиворот, я напялила клетчатую рубашку и натянула любимые старые джинсы. Тщательно причесалась, стараясь при этом не вспоминать о том, как ее пальцы путались в моих волосах, и как она судорожно хваталась за них, достигая самого пика наслаждения. Неужели это больше никогда не повторится? И как я смогу жить, не касаясь ее? Как я вообще жила до этого? Мой взгляд упал на незавершенный портрет: вчера, после ее ухода, я была близка к тому, чтобы его уничтожить. Но я вложила в него столько труда — рука не поднялась. *** На работе царило редкое для июня затишье, изредка трезвонили телефоны, временами приходили клиенты, но, к счастью, особого цейтнота не было. От этого было еще тяжелее. Может, если бы вокруг был обычный для высокого сезона балаган, я бы не успевала поглядывать время от времени в ее сторону. Может, мне бы не чудилось, что и она исподтишка на меня смотрит. — Ну, как ты, Жень? Как здоровье? — на ходу поинтересовался Дима, он, как всегда, убегал из офиса. В последнее время мы его вообще редко видели и уже привыкли, что все текущие вопросы решает Бушуева. — Нормально, думаю, это я траванулась чем-то, — с вымученной улыбкой ответила я. И отметила про себя, что почти не соврала. Марго была моим токсином, ядом, медленно убивающим меня. Белокурый локон, небрежно падающий на лоб, легкая кружевная блузка, через которую просвечивала ее светлая кожа, царственный поворот головы, естественная грация ее движений — я давно была отравлена ею, и моя душа безмолвно корчилась в страшных муках. — Говорю вам, в этом «Холодке» у них всегда все несвежее, надо в «Любашу» ходить, там и блинчики вкуснее намного, и морс у них всегда отличный, — Лиза мечтательно закатила глаза. — Кстати, — Марго посмотрела на часы, — вообще-то уже время обеда. Пойдем? Раз уж у нас сегодня так тихо. Она произнесла это как бы в воздух, но все сразу засуетились и кинулись к сумкам за кошельками. — Так, а кто в конторе останется, мало ли, придет кто? — растерянно спросила исполнительная Ирочка. Обычно Марго всегда и оставалась, она редко выходила на обед, довольствовалась принесенными с собой фруктами. Я иногда тоже оставалась с ней, тогда она резала яблоко пополам и уговаривала взять половину. Но, видимо, сейчас ей для разнообразия захотелось побыть частью коллектива, может быть, чтобы пресечь разговоры за спиной, а может быть, чтобы не быть со мной наедине. — Я тут побуду, все равно сегодня на строгой диете — после вчерашнего только чай с печеньем, — с наигранной бодростью сказала я и как бы в подтверждение своих слов подошла к чайнику, возле которого стояла вазочка с печеньем. — Может, ты хочешь что-нибудь? — я не ожидала, что Бушуева спросит меня, и в первую секунду растерялась. Неплохо было бы, конечно, ответить: только тебя. Но, наверное, не стоило так сильно ее подставлять, хоть она и разбила мое сердце. Поэтому я просто помотала головой и включила чайник. И вот когда я, грустно прихлебывая чай, рассматривала новый каталог нашей фирмы, только выпущенный типографией, появились посетители. Высокая длинноногая стройная блондинка, словно сошедшая с обложек модных журналов, и похожий на параллелепипед мужик двухметрового роста. — Мы пришли требовать назад наши деньги, — сразу с порога заявила девушка и надула и без того пухлые губы. — Видите ли, сейчас все на обеде, а я такими вопросами не занимаюсь, вы можете подождать, — вежливо сказала я и отставила в сторону чайную чашку. — Так, слышь, коза, меня не волнует ничего, — детина начал нервно поигрывать ключами от машины, — бабос гони. Я вам заплатил за пятизвездочный отель, номер с видом на море и вместо этого получил какую-то халабуду, и за каждый паршивый коктейль они драли, как за ящик водки. — Кто оформлял вашу поездку? — спросила я, чтобы просто потянуть время. — Бля, да не помню я, вы тут все, марамойки, на одно лицо! Короче, давай, не тормози, шевели задницей, зови начальство или кого-то пошустрее, — мужик подвинул своей девушке стул: — Садись, Ната, сейчас мы с этим долбаным агентством разберемся, — он выкатил кресло из-за Лизиного стола и развалился в нем с таким видом, будто ждал, что сейчас я принесу ему кофе. — Ну, чего вылупилась? Звони начальнику своему, сейчас будем из него фаршмак делать. Мне не понравилось, как он со мной разговаривает: когда со мной так себя ведут, я обычно упираюсь. Мама всегда меня учила, что надо быть гибкой и что умение быстро бегать всегда спасает лучше, чем умение дать по морде, но я, видимо, не очень внимательно ее слушала. — Я не собираюсь никому звонить. Научитесь разговаривать вежливо, а потом приходите. Освободите, пожалуйста, помещение. Мне б еще стоило сказать: «Ну-ка, вышел и зашел в класс, как положено», как говорила нам наша строгая географичка. Как художнику, мне было интересно наблюдать за сменой оттенков на его одутловатой физиономии: невинно-розовый сменился на насыщенный терракотовый и плавно перешел к густому брюквенному. Ната смотрела на меня, как на камикадзе: со смесью восторга и удивления. Возможно, бессознательно я хотела с помощью этого парня покончить с собой, все равно ведь жизнь не задалась, раз в ней не было Марго. Детина встал, девица округлила свои и без того круглые глаза, и я увидела, как все, что находилось на моем столе, плавно перемещается на пол. Он оставил только телефон. Сняв с него трубку, он протянул ее мне и почти доброжелательно сказал: — Звони, сучара, своему шефу. Я не стала больше спорить и, быстро взяв трубку, набрала «ноль два». Но парень оказался бдительным и проворным, трубка была тут же отобрана, и телефон с треском врезался в стену. И в этот самый момент в офис вошли мои коллеги. Лиза на ходу дожевывала ватрушку, Ира мелькала на правом фланге, Марго о чем-то спорила, как всегда, с Таней. — В чем дело? — она побледнела, остановившись на пороге. Рука мужика была как раз в трех сантиметрах от моей шеи, поэтому я решила, что появление свидетелей довольно своевременно. — Я тебе сейчас расскажу, в чем дело, тварь, вы мне торчите две штуки баксов, и счетчик уже тикает, — произнес он, легко ткнул меня в лицо пятерней и, отойдя от меня, приблизился к девчонкам. Все в испуге попятились к выходу, и только Марго продолжала оставаться спокойной. — Фамилия ваша как, гражданин? — деловито сказала она и, бесстрашно обогнув его, уселась за свой стол. Детина, шмыгнув носом, сел напротив нее и достал свой паспорт. — Вот, Кривенко Вадим Иванович. Вы меня за лоха приняли, дамочка? Не на того напали. Я просил бассейн с подогревом и чтоб паркетный пол был, а не мрамор. Пальмы вообще какие-то облезлые. И мне обещали стриптиз-шоу. А вместо этого там какие-то дельфины дурные плясали. Нахера мне дельфины. И Ната тоже недовольна. Да, Ната? Ната закатила глаза и достала сигарету. — У нас здесь не курят, — спокойно сказала Марго, — Таня, проводи девушку на улицу, покажи, где там пепельница. Так кто вас оформлял? — обратилась она к Вадиму. — Да не помню я, Дима ваш сам к кому-то тут подходил. Мне Леша сказал - правильный пацан, все сделает по понятиям. А у вас тут лохотрон, по ходу… Всего за полчаса, проведенных с Маргаритой Владимировной, гражданин Кривенко усвоил следующее: дельфины эксклюзивны и стоят гораздо дороже каких-то телок у шеста, бассейн с подогревом влияет на качество спермы — разве Вадик не знает, что яички надо держать в холоде? Сам отель — излюбленное место отдыха братьев Мавроди, но это большой секрет. Вид на море - аттракция для тупых лохов, а правильные пацаны типа Вадика всегда выбирают номера ближе к черному входу. Что же касается пальм, то разреженность их листвы – дело исключительно сезонное, и гражданину Кривенко повезло, что он попал в такой редкий период и смог лично понаблюдать за линяющими пальмами. Вадик сидел перед Марго, как ученик пятого класса, разбивший окно, перед завучем школы. На наших глазах он лично поднял с пола скинутые им вещи и при этом витиевато извинился за несправедливую предъяву. Когда, оставив деньги на новый телефонный аппарат, он, прихватив апатичную Нату, удалился, все кинулись ко мне. Ира, как наиболее сердобольная, предлагала валерьянку. Лиза – половину ватрушки. Таня — написать заявление в милицию. Они окружили меня, галдя, а я выискивала взглядом Марго, которая зачем-то скрылась в Димином кабинете. И вдруг она появилась с бутылкой дорогого коньяка. Налила всем по чуть-чуть в чайные чашки. Я взяла свою в руки и с удивлением заметила, что они трясутся. — Пей, — я перехватила ее взгляд, она тоже смотрела на мои дрожащие пальцы, — пей, это поможет. Когда я, успокоившись и захмелев, вышла покурить, она пошла со мной. — Ты зачем ему дерзила, детка? — спросила она вполголоса. — Не знаю, — я закинула голову и посмотрела на плывущие по небу облака, одно из них было похоже на женскую фигуру: сиськи, задница. — Я просто попросила его уйти. Он был невежлив. — Жень, ну, а если бы мы не пришли, он бы тебя по стенке мог размазать. — Ну, и прикинь, какое бы ты испытала облегчение, — я не выдержала и все-таки вставила шпильку, хотя понимала, что неправа, но меня уже несло: — Никто больше не смотрит на тебя преданным щенячьим взглядом, и некого больше стесняться. — Дурная ты, Разумовская, — она отшвырнула сигарету, докуренную только до половины, — мелешь, что попало. Не дожидаясь меня, она вернулась в офис, а я еще долго сидела на улице, разглядывая сквозь слезы, как по небу плывут женщины, верблюды и зайцы со слонами. *** А через пару дней состоялась «Московская международная туристическая выставка». Проходила она в Экспоцентре, и у нас был свой стенд. Я гордо расставила на нем рекламные буклеты, результаты двух лет моего труда, правда, настроение все равно было мрачным. Марго все эти дни продолжала изощренно избегать меня. А я… я продолжала скучать по ней. Выставку открывал какой-то важный чин, нудно рассказывающий о том, какую большую роль туристический бизнес играет в формировании международных экономических отношений. Мы сидели и слушали торжественную речь в выделенном нам закутке впятером, Андрей сегодня был с нами в качестве грубой физической силы. Маргариты и Дмитрия еще не было, но они должны были подъехать с минуты на минуту. — Интересно, это надолго? — поинтересовалась у меня Таня. — КоротЕнько, минут на сорок, - усмехнулась я. Девочки засмеялись, а Таня закатила глаза. — Я уже есть хочу! — заворчала Лиза, копаясь в своей сумке в поисках съедобного. — С твоим аппетитом, Елизавета, нужно носить сумку побольше, — услышала я любимый голос. Бушуева выглядела, как чертова, самая сексуальная бизнесвумэн выставки — глаз не оторвать. Распущенные волосы золотистыми волнами сбегали по плечам, контрастируя с черным двубортным брючным костюмом. Безупречный макияж и туфли на высочайших шпильках. Наверное, мне все же приснилось, что эта женщина стояла передо мной на четвереньках, умоляя трахнуть ее. Дмитрий стоял рядом в белом летнем костюме и что-то набирал на пейджере, у него он появился сравнительно недавно, и с тех пор наш босс не выпускал новую пищащую игрушку из рук, вероятно, жена постоянно строчила ему сообщения. У меня перехватило дыхание от красоты Марго, но я быстро вспомнила, что еще с утра обещала самой себе быть индифферентной и не распускать сопли. Нахмурившись, я с трудом отвела взгляд от Бушуевой. — С утра и уже не в настроении, Женечка? Надо улыбаться, ты же наш главный рекламный агент, лицо фирмы, — с усмешкой сказала Маргарита. И вот это меня разозлило: она прекрасно знает причину, зачем она акцентирует внимание на моем настроении? — Вот так? — я изобразила самую идиотскую улыбку, на которую только была способна. — Можно еще улучшить. Я вытащила из сумки помаду и быстро дорисовала губам кончики, загнутые вверх. Девки заржали, солировала Таня. Только Марго не рассмеялась, она бросила мне: — Иди, умойся, — и отошла от нас к Диме, который разговаривал с каким-то мужиком в очках. Андрей протянул мне платок, он тоже не улыбался. — Вот возьми. У тебя что-то случилось? От жалости к себе сразу сжалось все внутри. Так бывает, когда абсолютно чужой человек вдруг проявляет к тебе участие, в то время, когда тот, кого ты любишь, выжигает у тебя в сердце огромную дыру раскаленным паяльником. — Спасибо, — я взяла салфетку и похвалила себя за то, что все же не разревелась. Остаток дня все, не жалея ног, носились по павильону, заглядывая к представителям иностранных турфирм, дабы поживиться у них презентационным материалом: ручками, блокнотами, наклейками. Ну, и в промежутках девчонки угощались дармовой колой и хот-догами. Я весь день провела возле нашего стенда. Андрей не отходил от меня, он успел рассказать мне миллион историй из своей студенческой жизни. Естественно, я почти не слушала его, просто иногда поднимала бровь, как бы удивляясь, когда по его интонации понимала, что он подходит к кульминации рассказа. А когда он завершал очередную историю – обычно с коротким смешком, - я тоже улыбалась и многозначительно произносила: «Забавно». Глазами я все время выискивала в толпе мою Марго. Иногда она мелькала в толпе красиво одетых мужчин и женщин, но тут же снова куда-то исчезала в общей круговерти. — Жень, ты не хочешь сегодня пойти в кино, на «Английского пациента»? Говорят, хороший фильм. Андрей стоял возле меня и ждал ответа, а я искала взглядом Бушуеву. Как будто собиралась спросить у нее разрешения. И вдруг я увидела ее, она, слегка склонив голову, внимательно слушала какого-то смуглого мужчину. В ее руке был фужер с шампанским, другой рукой она время от времени поправляла волосы. Это был ее фирменный жест во время флирта… — Почему бы и нет. Когда и где? Неожиданно я захотела рискнуть и проверить, а вдруг эта болезнь под названием «Маргарита Бушуева» не такая уж и серьёзная, вдруг это просто игра гормонов. Может, мне просто хочется секса. Может, я внушила себе, что меня тянет к женщинам. И если я начну встречаться с хорошим парнем, если я пересилю себя, я смогу стать такой, как все. Я выздоровею и стану нормальной. Вступлю в ряды полноценных женщин, буду обсуждать с девчонками свою личную жизнь. Хвастаться подарками, которые мне подарил мой парень, жаловаться на то, какая у него невыносимая мать. Я даже смогу невзначай бросить «а я обожаю делать минет». И никто не посмотрит на меня с осуждающим презрением. Никто не скорчится от омерзения. Я ведь не сказала «куннилингус». *** Фильм показался мне затянутым, но он, сука, был про любовь. Про то, как на много способен человек ради нее. И эти страдания Кристин Скотт Томас и Ральфа Файнса на экране, эта их тайная любовь… это было невыносимо. — Каждую ночь я вырезал у себя сердце. Но к утру оно вырастало заново, — произносил Ральф Файнс, и с меня словно заживо сдирали кожу. В финале Жульет Бинош начала читать письмо Кэтрин: — Я знаю, ты придёшь и отнесёшь меня во Дворец Ветров. Это всё, чего я хотела. Отправиться в такое место с тобой. С друзьями. На Землю без карт, — и я залилась слезами, совершенно не стесняясь Андрея. Ведь вместе со мной шмыгала носом половина зала. Андрей приобнял меня за плечи, видимо, решив, что я очень чувствительная особа. А у меня перед глазами стояла Марго, я представила себе, как умирая, оставляю ей письмо. Пока мы смотрели фильм, Андрей в темноте сжимал мою руку, его ладонь не была неприятно потной, как я надеялась, чтобы дать себе шанс на побег, нет, она была теплой и сухой. Он не лез целоваться слюнявыми губами, а просто смотрел иногда на мой профиль, а потом поворачивал голову к экрану. А после кино он предложил поехать к нему домой. — Родители уехали на курорт. Поехали ко мне? У меня есть вино и черешня! Это прозвучало так мило и так по-домашнему. И я решила, что если не соглашусь сейчас, то потом уже не решусь никогда. В конце концов, я обожала черешню! Он жил в сталинском доме, почти в центре, рядом с зоопарком — «завидный жених», сказала бы Луцевич. Большая трешка с высоченными потолками… я тоже жила в трехкомнатной квартире, но моя заурядная «хрущевка» и мамина гордость — югославский гарнитур - не шли ни в какое сравнение с той обстановкой, которую я увидела в его доме. Большие кожаные диваны в гостиной, огромный круглый стол орехового цвета, и на всех стенах маски. — Это отец увлекается, привозит из разных стран, — сказал Андрей. Я была уверена, что он произносил эту фразу миллионы раз. Хотя любой, кто знал, что его отец дипломат, и сам мог сложить два и два. — Здорово. Сколько стран он объездил? — я не старалась быть оригинальной и задала самый тривиальный вопрос из всех, которые можно задать сыну дипломата. — Да я не считал, это сейчас он меньше катается, а в детстве мы с мамой его и не видели практически. А мама у меня простая учительница литературы, — Андрей произнес это с некоторым вызовом, так, как обычно произносят «а дед мой простой шахтер». Я улыбнулась и, наконец, оторвавшись от уродливых гримас, перевела взгляд на книжные полки, занимающие всю противоположную стену. — У вас прекрасная библиотека. Он сразу обрадовался и начал рассказывать, как мама с детства прививала ему вкус к хорошей литературе. Мне стало понятно, что с отцом он не ладит, а мать боготворит. Наверное, его отец тиранит мать. Или он просто ревнует. Может, это Эдипов комплекс? В общем, я одернула себя, решив, что мне, глубоко порочной девушке, вставшей на путь исправления, не стоит загружать себя всякими ненужными размышлениями о сознательном и бессознательном другого человека. Тем более, если это парень, с которым мне, вероятно, вот-вот предстоит заняться сексом. Мы разместились у Андрея в комнате. К широкому дивану он подкатил журнальный столик. Выставил на него бутылку красного полусладкого, огромное блюдо с черешней и нарезанный сыр в небольшой тарелочке. — Дома шаром покати, я, в основном, в кафе питаюсь, когда мама уезжает, — виновато сказал он. Я заверила его, что все отлично, он врубил музыку, и мы откупорили вино. Оказывается, он прекрасно ориентировался не только в компьютерах. Ему нравился Стивен Кинг и новый нашумевший роман Пелевина. Я рассказала ему, как сильно меня потряс роман «Чтец» Бернхарда Шлинка. Потом мы обсудили русский рок, предстоящую летнюю Олимпиаду в США и то, как Каспаров выиграл у компьютера. Нашу беседу можно было бы назвать приятной, если бы я не понимала, что все эти разговоры лишь прелюдия. От вина уже немного кружилась голова, я ведь практически за весь день, кроме одного жалкого хот-дога, ничего не съела. А черешню и сыр сложно было назвать нормальной пищей. Да мне ничего и не хотелось. На душе скребли кошки, а тут еще в его музыкальном центре бодрый Майкл Джексон сменился на что-то тягучее. — Это Франк Дюваль, — почти благоговейным шепотом сказал Андрей, — послушай, это старая вещь, но классная. То мужчина, то женщина по очереди просили потрогать их душу. (1) Видимо, для Андрея эта песня служила как дежурный сигнал, обозначающий, что пора предпринимать более активные действия. Он облизал свои пересохшие, немного обветренные губы, и перед моими глазами тут же возникли другие — нежные, мягкие, блестящие от моего поцелуя. Андрей наклонился ко мне и осторожно поцеловал. Похоже, он переходил на следующий уровень, в то время как я пыталась включить режим перезагрузки. От него пахло черешней и вином, и я подумала, что все пока не так плохо. Если бы я только могла ему ответить с той же нежностью, я бы ответила, но я не могла. А он, по-моему, не замечал моего одеревенения. И воодушевлялся все больше и больше. Как-то незаметно из сидячего положения мы перешли в позицию полулежа. Диванные подушки он ногой скинул на пол, освобождая место для… я подумала, что теперь его будет неприлично останавливать. Все-таки он живой человек. Да и, в конце концов, я сама его спровоцировала. Я с тревогой вспомнила о диванной обивке, вряд ли Андрей догадывается, что я еще девственница. Будет ли уместным сейчас предложить ему что-то подстелить. Желательно клеенку, ну, кто его знает, сколько крови теряется вместе с невинностью. Затем я цинично решила, что, в конце концов, у дипломата найдутся деньги. Купит сыну новое диванное покрывало. Я подумала, как, наверное, нелепо сейчас выгляжу. Наверное, надо было что-то делать. И я погладила его по спине таким утешающим, почти материнским жестом. Это его, как ни странно, еще больше завело: он зашептал что-то по поводу того, как давно и как сильно он меня хочет. Дюваль был с ним в сговоре — он с неизменной депрессией в тягучем голосе, словно нарочно решив меня добить, пел про то, как не распознал любовь из-за проклятых условностей (2). It was love we didn't recognize we were prisoners of conventions Пока Андрей расстегивал ширинку на моих брюках, я размышляла о том, что эту песню неплохо бы заказать на радио для Марго в ее день рождения. От анонимного почитателя. Жаль только, она не слишком сильна в английском. Пока я прикидывала, как можно подсунуть ей перевод, на мне не оказалось белья, и в мое бедро упиралось что-то твердое и, судя по-всему, мне надо было как-то на это твердое реагировать. Я точно понимала, что не хочу до этого дотрагиваться, и поэтому просто раздвинула пошире ноги и зажмурила глаза. Наверное, сейчас будет больно, подумала я. Но больно, как ни странно, не было. Разве что слегка. Я чувствовала давление и проникновение и толчки, как мне казалось, бесконечные толчки. Затем сквозь грустное блеяние Дюваля до меня донесся суетливый шёпот о том, что резинки нет, но чтобы я не боялась, он все сделает как надо. И после череды бесконечных толчков Андрей не подвел, успел «как надо», и глухо застонал мне в лицо. Этот вскрик удовлетворенного самца вызвал, наконец, в моем мозге реакцию, я вспомнила, как она стонала подо мной, и от жуткого диссонанса меня чуть не вывернуло наизнанку. Я вскочила с дивана, мимолетно удивившись отсутствию пятен крови на покрывале, и, как была раздетая, побежала в туалет, прикрывая рот рукой. Меня долго тошнило над унитазом: вином, черешней и моей несчастной любовью. Тащиться в ночи через весь город у меня не было сил, Андрей, увидев моё не совсем вменяемое состояние, постелил мне одной на диване и по-джентльменски ушёл спать в гостиную. Я пробормотала ему вслед какие-то оправдания, типа не надо было мне пить натощак. Маму я предупредила еще вечером, чтобы она не волновалась — я в гостях у друга. Мне показалось, она слегка обрадовалась тому, что у меня появился, наконец, парень. По ее мнению, мне пора было замуж. Ведь моя сестра в двадцать два уже сделала ее бабушкой. Утром мы неловко распрощались с Андреем, я хотела одного — скорее уйти. А он, наверное, чувствуя вину передо мной, прятал глаза и, переминаясь с ноги на ногу, пробормотал: — Пока, увидимся на работе. Но он не был виноват в том, что у меня другие предпочтения. Я тепло улыбнулась ему и вдруг сказала: — Спасибо. Ушла, оставив его слегка обалдевшим. *** — Женечка, приехала, как провела вечер? — выглянув из кухни, спросила мама. — Все хорошо, мам, все было отлично. Мне нужен был душ, срочно, чтобы смыть с себя запах тела Андрея, преследующий меня с момента нашего нелепого соития. Этот запах раздражал настолько, что меня тошнило от самой себя. — Вчера звонила Маргарита, уже после твоего звонка. Спрашивала тебя. Я ей сказала, что ты ночуешь у мальчика, — с гордостью доложила мама, — и, знаешь, она, мне кажется, дар речи потеряла. Странно так отреагировала, спросила, знаю ли я, с кем, и когда я сказала, что мальчик с работы, просто по-хамски бросила трубку, — вытирая руки полотенцем, мама посмотрела на меня. — Надеюсь, ты не с очередным ее хахалем закрутила? Она злится, значит, ей, по крайней мере, не все равно. На короткий момент я даже испытала мстительную радость, но она тут же испарилась. Мало ли, что ее взбесило, хватит строить иллюзии — Марго не нуждается во мне. И пора уже с этим смириться. — Ой, да, мама, нет, конечно. Он же мой ровесник, и к ней не имеет никакого отношения. Может, просто по работе что-то срочно хотела узнать, и взбесилась, что помочь некому. — Вот характер. И как ее Сергей до сих пор терпит! Мама всегда морщилась, когда говорили о Маргарите. Иногда мне казалось, что дело не только в ее застарелой неприязни, возможно, она догадывалась о моей зависимости. Облечь свои догадки в слова она боялась, никогда не читала мне нотаций, но неизменно поджимала губы, когда я сообщала, что мы с Марго где-то были вместе. — Не знаю, мам, как-то терпит, — крикнула уже из ванной, — я приму душ, — и встала под поток воды. — Я уеду сейчас к тёте Вале, — крикнула мне сквозь закрытую дверь и шум воды мама, — буду поздно вечером, мясо в духовке, поешь, ты совсем отощала у меня! — Хорошо! Приду после работы и поем. Я курила на балконе перед уходом, когда раздался телефонный звонок. — Алло. — Женя? Такого голоса у Марго я еще не слышала, в нем было столько гнева, что я реально испугалась. — Да. — Почему ты еще не на работе? — Я думала, что Дима вчера на выставке сказал, что сегодня можно прийти к двенадцати. — А каталог сам будет делаться? Типография ждет, они уже звонили. Ты обещала принести им макет. Я совсем позабыла об этом. Но черт, как же я соскучилась по ее голосу. * * * Почти до вечера я была в типографии, но все же вернулась в офис. И, как ни странно, она тоже была там, причем совершенно одна. Сухо поздоровавшись, я бросила сумку под стол и, усевшись в кресло, включила компьютер. Всунула туда дискету с материалами по Греции. Когда я вошла, она говорила по телефону с очередным мозговыносителем, очень мечтающим за пять копеек снять самый лучший отель на самом лучшем курорте. Я всегда знала, когда Бушуева разговаривает с такими клиентами. По репликам типа «я понимаю, что у вас ограничен бюджет» и «нет, я назвала вам цену за одну ночь, а не за все пять». При этом она иногда морщилась и закатывала глаза, пользуясь тем, что собеседник ее не видит. Наконец, я услышала, как она положила трубку. — В типографии все нормально? — Угу, — я копировала содержимое дискеты на жесткий диск и одновременно играла в «Тетрис». — Где ты вчера была? Я тебе звонила. — В кино. — С кем? — «Английский пациент» — клевый фильм, сходи с мужем, — мне было страшно. Страшно, что если я скажу, что ходила с Андреем, она усмехнется и скажет: молодец, так держать. — С кем? Что-то в ее голосе заставило меня отвернуться от компьютера и, глядя в ее темные глаза, признаться: — С Андреем, — я сказала это с вызовом. Ну, давай, добей меня. — И как? — она вдруг встала с кресла и приблизилась к моему столу. — Понравилось? — Я же сказала, отличное кино, про любовь. Немного затянуто, но… — Я не про кино. С Андреем понравилось? — ее голос стал жестким. — Какая тебе разница? — я не собиралась ей жаловаться, хотя больше всего на свете мне сейчас хотелось рассказать, как невыносимо тоскливо без нее, как тошно мне было становиться женщиной с нелюбимым человеком. Как я хотела, чтобы на его месте была она. — Просто интересно, — Марго пожала плечами, но я видела, как в ее глазах промелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Так как, понравилось? Да нет, это я утешаю себя, конечно же, это праздное любопытство. — Тебе не пора домой к семье? — я решила игнорировать ее вопрос. — Ты врешь. Я не верю, что у вас что-то было. Ты не могла… — ее голос дрожал, и я не выдержала: — Серьезно? Разве это не то, чего ты хотела? Чтобы я нашла себе парня и оставила тебя в покое. Я сделала, как ты хочешь, — я только сейчас заметила, что ору, и по моим щекам текут слезы. Но мне было уже плевать. — Прекрати, — она, приблизившись ко мне вплотную, вцепилась руками в подлокотник моего кресла, — прекрати истерику, я не хотела, чтобы ты… Зазвеневший на ее столе телефон заставил нас обеих вздрогнуть. Она, быстро подбежав, к нему сняла трубку. — Да, да, ну, если ты позвонил, и я тут, значит, на работе, — она говорила с нескрываемым раздражением, — мы с Женей должны закончить макет для типографии. Нет, не жди. Разогрей там Митьке и себе жаркое. Я еще должна цветы полить у тети Оли, четвертый день забываю. Жара стоит, боюсь, все засохло. Ты же знаешь, как она потом будет обижаться. В коридоре послышалась возня, громко хлопнула дверь уборной, тетя Дуся пришла на работу. Я встала, вытерла слезы, нагнулась, чтобы взять сумку. — Далеко собралась? — насмешливый голос прозвучал над самым ухом. — Домой, — я не смотрела ей в глаза, рылась в сумке в поисках носового платка, совершенно точно зная, что его там нет. — Поедешь со мной? От удивления у меня даже слезы перестали течь. — Надо полить у тетки цветы, она на дачу умотала. Это на Щелковской, не ближний свет, и мне одной не очень хочется. Был час пик, и нам чудом удалось проникнуть в забитый вагон, Марго прижалась ко мне сзади. Она была так близко, что я слышала ее учащенное дыхание возле моего уха. Вдруг я почувствовала на своей талии ее руку, которая постепенно скользнула чуть ниже, пояса. Мое сердце билось, как сумасшедшее. Она молчала, а ее рука медленно ощупывала мои ягодицы. После кольца народ начал выходить, вагон наполовину опустел. Она убрала руку, но мы продолжали стоять вплотную друг к другу, хотя появились свободные сидячие места. Было душно, но мы находились в конце вагона, возле открытого окна. Во время движения нас обдавало теплой струей воздуха, и я чувствовала, как ее волосы щекочут мою шею. И я подумала о том, что могла бы так ехать вечно. Тетя Оля жила в блочной девятиэтажке. В подъезде пахло мочой и кошками. В лифте Марго нажала на кнопку четвертого этажа. Как только дверь с противным лязгом закрылась, и зашумел подъемный механизм, она впечатала меня в стену так, что я ударилась затылком о пластик стены. Её губы были в миллиметре от моих. — Ты не ответила на мой вопрос, — яростно прошипела она, — тебе понравилось с ним? Я ошарашено хлопала ресницами и не успела ничего ответить, лифт дернулся и со скрипом открыл свои двери. Она схватила меня за руку, больно вонзаясь мне в ладонь ногтями, и потянула за собой к двери, обитой черным дерматином. Судорожно пихая ключ в замок, Марго, наконец-то, открыла дверь и втолкнула меня в квартиру, этот толчок придал моему телу ускорение, и я буквально пролетела небольшой коридор с ванной и туалетом, не успев рассмотреть детали интерьера. За моей спиной захлопнулась дверь, и послышались быстрые шаги, приглушенные ворсом ковра. Нагнав меня, притормозившую у дивана в гостиной, Марго повалила меня на него. Перевернув меня на спину, она оседлала мои бедра и заломила мне руки над головой. Я была ошеломлена ее напором. — Так как было? Ты осталась довольна? — проорала она мне в лицо. На близость её тела, моё привычно отозвалось приливом желания. Я дернула бедрами, пытаясь создать трение между нашими телами, и тихо застонала. Услышав мой стон, она впилась в мои губы поцелуем. — Моя, слышишь, ты моя, — она как безумная целовала мои губы, глаза, щеки и подбородок. «Боже, наконец-то, — подумала я, — наконец-то её вкус на губах, я как будто вернулась домой после долгого скитания…» Я отвечала на её поцелуи, ловя её губы своими. Вдруг она отстранилась. — Я в ванную ненадолго. Иди пока в спальню, разденься. Она была уверена в том, что я никуда не денусь, подчинюсь и буду покорно ждать ее на бледно-розовом покрывале в спальне ее тети. И она была права. У тетки на стенах был настоящий иконостас из фотографий в рамках разной формы и размера. За тем, как я раздеваюсь, следило множество народу. Стаскивая джинсы, я ловила на себе взгляд сразу трех офицеров советской армии. Тщедушная старушка в платочке на деревенской завалинке скорбно поджала губы, укоризненно глядя на мой бюстгальтер, небрежно кинутый на кровать. Я судорожно убрала его, перекинув через спинку стула. Еще пара младенцев, лежа на животе, радостно улыбались мне с фотографий, видимо, им нравилось, что теперь не только они сверкают голыми задницами. Марго появилась, когда я увлеченно разглядывала фарфоровые статуэтки на огромном трюмо. Она швырнула мне чистое полотенце. — Там напор воды так себе, смеситель пора менять, но холодный душ сейчас тебе не помешает. На ней был синий шелковый халат с изображением то ли жар-птицы, то ли смеси павлина с удодом. Странная птица, потемневшие от влажности белокурые волосы — все это на какой-то миг показалось мне ненастоящим. Больше похожим на сон. Она начала рыться в ящиках трюмо, а я все не решалась уйти, стояла с полотенцем в дверном проеме и следила за ней с полуоткрытым ртом. — Жень, ты чего стоишь? — она задвинула верхний ящик и открыла второй. — Иди, не бойся, я тебя дождусь, — Марго усмехнулась, — можешь не сомневаться. Когда я вернулась из ванной, завернутая в полотенце, она сосредоточенно пилила ногти, сидя по-турецки на кресле. — Слушай, там, в гостиной, в стенке, в баре, глянь. У тетки точно всегда есть хороший коньяк. Возьми в серванте рюмки и тащи все сюда, — она даже не взглянула на меня, продолжая возиться с маникюром. Я принесла начатую бутылку армянского конька «Арарат» и две рюмки. Холодильник оказался абсолютно пустым, так что закусывать было нечем. Но я и не хотела есть, меня била нервная дрожь. Мы выпили, стоя возле трюмо. Опять отражаясь в зеркале вдвоем: она, в синем халате с буйной птицей, и я, обернутая в большое банное полотенце, как в кокон. От коньяка по телу разлилось тепло. Марго присела на кровать и распустила завязки халата, обнажив свою грудь. Я отставила в сторону рюмку и подошла к ней вплотную. Она резким движением сорвала с меня полотенце. Прижалась к моему обнажившемуся животу щекой и обняла руками мои ягодицы. — Ты ведь хочешь только меня, — сипло сказала она. — Да, — выдохнула я, — только тебя… пожалуйста, Марго. Ее пальцы коснулись внутренней стороны моего бедра, и я вынуждена была ухватиться за ее плечи — чтобы не упасть от слабости в коленах. — Мне нравится, как ты просишь, — она продолжала вести указательным пальцем вверх, — попроси еще. — Пожалуйста, — еле слышно прошептала я. — Пожалуйста что? — ее голос прервался, потому что как раз в этот момент она ощутила, как влажно у меня между ног. — Да просто трахни меня уже, — произнесла я в изнеможении. Она рывком потянула меня на себя, и мы вместе упали на кровать, я оказалась сверху. Халат на Марго распахнулся, и ее голое тело, наконец, прижалось к моему. Её зрачки заполнили почти всю радужку черным, видно было, как она завелась от моей просьбы. Она сжала мои ягодицы и глубоко задышала. — Тебе было хорошо с ним? Ты кончила? — еле слышно спросила она. — Нет, — я изнемогала от желания и меньше всего хотела говорить об Андрее, но понимала, что ее тревожит этот вопрос. Она потянулась к моим губам, и я тут же ответила на ее поцелуй. И в этот момент она перевернула меня, оказавшись сверху, и вошла в меня, резко и быстро. И это было совсем иначе, совсем не так, как было вчера. Я начала осторожно насаживаться на ее палец, и с каждым движением во мне нарастала все большая потребность в следующем толчке. Уже не контролируя себя, я простонала: — Сильнее. В ее взгляде появилось удовлетворение хищника, настигшего, наконец, свою добычу. — Так? — она добавила второй палец. Вместо ответа я заорала, сотрясаясь в мощном оргазме. * * * Мы оторвались друг от друга, только когда поняли, что за окном уже почти ночь. Марго позвонила мужу, а я маме. Она что-то врала про прорвавшую трубу и срочный вызов сантехника, я про то, что снова ночую у Андрея. Когда мы вернулись в постель, она обняла меня и, засыпая, задумчиво пробормотала: — Что ты со мной творишь, Женька? Это какое-то безумие.