Янтарь. Между строк

Невыносимо пахло кровью. Лира задыхалась, бежала от глухого давящего тумана, отдающего металлом, но он неумолимо преследовал и, казалось, сочился сквозь каждую пору, проникал внутрь и пропитывал все тело. — Не надо, прошу тебя, — шептала та Лира, что была внутри видения. Умоляла. Плакать, правда, не получилось, но и светлая звездная девочка перед ней размазывала по щекам влагу — слезы и кровь с ладоней. Багрово-красным расплывалось пятно на снежно-белой сорочке, чуть пониже живота. Девочка вцеплялась в пропитанную кровью ткань и продолжала всхлипывать, а Лира только и могла, что наблюдать за тонкими красными струйками, неумолимо ползущими по бедрам. Девочка подняла на нее голубые глаза, доверчивые и светлые, полные тоски по чему-то утраченному, и Лира кинулась прочь. Это все она виновата, вспыхивало в мыслях, обжигало виной и гнало прочь. Она не Тень и не принадлежит Белому змею, чтобы само Мироздание покарало Лиру за то, что та подняла руку на звездное дитя, но душащая боль где-то внутри уже сама по себе была крайне исполнительным палачом. Лира долго бежала в бесконечную пустоту, тщетно пытаясь убежать от запаха крови и слез звездной девочки, которую сама же искалечила, но всхлипы ее раздавались повсюду, доносились эхом и почти что оглушали. Ей казалось, что вот-вот, еще немного, и она не выдержит, лопнут барабанные перепонки. Лира споткнулась и рухнула на колени, раня ладони колючими стеблями срезанных трав. А потом, когда густой кровавый воздух уже не давал вздохнуть, что-то мягкое и теплое скользнуло сквозь кровавый туман, обвиваясь огромной змеей и отрезая ее от кошмара. И тогда Лира проснулась. А в реальности она была не одна. — Ты кричала, — вполголоса произнес Ивейн. Она почти не видела его в полумраке и чувствовала лишь теплые руки, что придерживали ее за плечи. Действительно, откуда еще в ее сне могла взяться змея. — Видение, — с неохотой призналась Лира, садясь на постели. — Гадкое до невозможности. Ивейн отвел от ее лица падающие занавесом пряди, не давая возможности скрыться в своем страхе за ними. — Если захочешь рассказать, я тебя выслушаю. В любой момент. Пророчества следовало показывать, а не объяснять на словах. Ивейн и сам был когда-то Пророком, кто, как не он, мог понять какофонический сумбур этих снов-видений, но Лира не могла позволить себе сбросить на него этот груз снова. Теперь Мироздание отвело этот долг ей. Лира покачала головой: — Я справлюсь. Ну… или Светлейший разберется. Когда ты вернулся? Впрочем, существовал еще один способ увидеть пророчество, которым кроме самого Пророка могли воспользоваться еще несколько человек, сумевших при жизни сбросить дар. Включая Ивейна. — Только что. Зеркала — замечательный способ отправиться в гости, ты знаешь? — Жалко, что я не умею, — шепнула Лира, вслепую пододвигаясь ближе и прислоняясь щекой к его плечу. Так было правильно, и совсем не страшно. Сердце все еще колотилось, как бешеное, и прохладный воздух спальни казался настоящим даром небес после душащей кровавой мглы, но все было позади. Ее никто не подгонял и не требовал отдать что-то прямо сейчас. — Иногда бывают просто картинки. Смотришь их, как будто диафильмы перед тобой перелистывают, — наконец произнесла Лира, чувствуя, как тело наконец замирает и не спешит сбежать куда-нибудь в темный уголок. — И не чувствуешь ничего, и не участвуешь ни в чем, что происходит на этой пленке. Ты просто зритель, смотри и запоминай сколько сможешь. Не произнося ни слова, Ивейн подтянул одеяло, укутывая ее. Лира поджала ноги, устраиваясь поудобнее у теплого бока, шерсть его свитера уютно щекотала лицо, и было так просто все отпустить на несколько минут. — А иногда все прямо окружает, топит тебя, — чувствуя, как подступают слезы, выдавила она, — и кажется вот-вот оглохнешь, или ослепнешь, и никуда не убежать. И не сделаешь ничего, потому что ты все еще зритель, но кто-то зачем-то втиснул тебя самого на эту пленку! Садизм чистой воды, знаешь… Ивейн терпеливо молчал, пока Лира тихо всхлипывала, как звездная девочка из видения, и когда тяжкий узел в груди наконец развязался, она потянулась утереть ладонями слезы. Кожу защипало, и она непонимающе уставилась на раскрытые ладони — исцарапанные колючими стеблями срезанной душицы.