Янтарь. Между строк

Если бы кто-то сказал Катарине в начале года, что к концу его она примется бегать по лесу и даже перестанет задыхаться спустя две минуты, она могла бы решить, что ее собеседник сошел с ума, жалостливо улыбнулась бы и покачала головой. Но переселение в другую реальность сказывалось на всех сторонах жизни. Теперь каждое утро начиналось с того, что Катарина ближе к рассвету с сожалением выползала из теплой груды подушек, старательно высматривая меж слипающихся век, не мелькает ли черное где-то среди разноцветных пятен — последний раз Натаниэль не особо был рад, когда, стоило ему попытаться задремать и устроиться в постели поудобнее, она спросонья опустила локоть прямо на разметавшиеся темные пряди. Это, конечно, разбудило ее похлеще ведра холодной воды за шиворот, несмотря на полное отсутствие нецензурных выражений в возмущенном монологе, и одно особенно заковыристое даже захотелось записать, но совесть грызла весь оставшийся день с такой силой, что заметив ее уныние, Натаниэль вытянул из нее его причины и поспешил извиниться. С некоторыми минусами соседства вполне можно было мириться. Приходилось быть осторожнее как с утра, выбираясь из постели, чтобы ненароком не разбудить, так и до рассвета, чтобы не подползти под теплый бок, точно нашаривая ладонями плюшевого мишку. Щеки обжигало стыдом от одной мысли, что кому-то пришлось бы страдать из-за того, что какая-то девочка не держит себя в руках и лезет обниматься просто ради объятий. Этим утром вроде обошлось, согревали только подушки и пушистое одеяло, наброшенное так, что на свободе оставались только глаза. Выбираясь из теплого плена, Катарина заозиралась, с грустным удовлетворением замечая, что греться под бок не заваливалась, но скорее всего, исключительно потому, что на этот раз Натаниэль умудрился заснуть в кресле, по поводу которого уже не первый раз велись споры как о крайне неподходящем для сна месте. В его руках беспомощной птицей замерла раскрытая книга, и светлые ее истерзанные пометками карандаша страницы убедили, что на этот раз все вышло совершенно случайно. Укрыл ее, а сам забылся, покачала головой Катарина, устало улыбнувшись, и прошлепала к креслу вместе с одеялом. С осторожностью сапера, управляющегося с проводками в бомбе, она протянула руку, медленно вытаскивая книгу из ослабевших пальцев так, чтобы карандаш не свалился из ложбинки между раскрытыми страницами, а пальцы не коснулись пальцев даже на мгновение. Ей редко удавалось совсем не потревожить его сон, чаще можно было отделаться лишь суровым взглядом из-под чуть приподнятых темных ресниц, который точно спрашивал, с угрозой, кто осмелился влезть, куда не просили, обещал страшную кару позднее, и снова исчезал за сомкнувшимися веками. Но сейчас ей удалось забрать книгу так, что Натаниэль даже не пошевелился. Катарина вздохнула, с не меньшей осторожностью набрасывая одеяло на его плечи. И где же были его намерения выправить режим, подумалось ей, и подавив в себе порыв заправить за ухо выбившуюся из растрепанного хвоста темную прядь, Катарина выскользнула из мансарды. Пока еще не встало солнце, она успевала влезть в оставшийся еще с прошлых лет дома мягкий трикотажный костюм, успешно заменявший ей спортивный и для того, чтобы красиво падать в тренировочном зале, и для того, чтобы тайком утром выскользнуть из дома, чтобы отправиться бегать. Никто не заставлял ее заниматься еще и этим. Хотелось доказать прежде всего самой себе, что получится, что она не хрупкая девочка, которая может только плакать и жаловаться, мол, ножки болят. Воспоминание о собственной беспомощности в первый день в южном лесу заставило поморщиться. Шаг за ограду, второй, третий. Десятый. Двадцатый. Увеличить темп, перейти на бег, найти привычную тропку, виляющую между соснами. Десять минут до опушки в обычном темпе, прогуляться пару минут, свернуть в другую сторону, спуститься еще одной протоптанной тропкой к озеру, передохнуть у него, сделать круг по песчаному берегу, и тогда уже можно возвращаться домой. Что-то светлое мелькнуло между деревьями, когда пробежка продолжилась после опушки. В боку начинало неприятно колоть, Катарина мелкими порциями вдыхала густой прохладный воздух и прикусывала губу, напоминая себе, что надо вытерпеть до озера, а там уже можно было позволить себе совсем немного отдохнуть. Совсем немного еще и потому, что в дом лучше было вернуться до того, как кто-то заметил бы ее отсутствие, и совсем незачем было задерживаться слишком много. Скользя ботинками по влажной после дождя хвое, Катарина спустилась к берегу озера, и только тогда заметила на пересекающем озеро длинном помосте аккуратно сложенную стопку одежды. Кем надо быть, чтобы полезть в конце октября купаться, ужаснулась она, и пересекла травянистую полянку, пробралась через песчаную полосу берега и ступила на шаткие деревянные полоски. В неровной поверхности воды отражались волшебным розовым светом первые лучи солнца, делясь каким-то особенным очарованием с моментом, и она забыла о своей осторожности. Кто-то вынырнул позади нее, отфыркиваясь, и Катарина резко развернулась на помосте, едва не потеряв равновесие. Под руку как нельзя кстати попался один из столбиков, и она вцепилась во влажное дерево, разглядывая поднимающуюся над водой светлую макушку и тянущиеся по воде белые пряди из расплетенной косы. — Тебе не холодно там? — робко поинтересовалась Катарина. В священной рассветной тишине ее слова прозвучали непозволительно громко. Гвен обернулся, удивленно вскидывая глаза на ее прилипшую к опоре помоста фигурку, и улыбнулся со всем очарованием, какое только могло быть, когда потемневшие от воды пряди облепляли лицо. Но ему было простительно даже это. — Для меня очень даже тепло, — вежливо отозвался он и предложил: — Не хочешь присоединиться, котик? — Я воздержусь, пожалуй, — пальцы наконец послушались и позволили сделать шаг по помосту. Катарина опустилась на тонкие деревянные дощечки, скрестив ноги. Можно было и передохнуть немного, а уж Гвен меньше всех походил на выбалтывающего чужие секреты, чтобы в панике ретироваться. Гвен в пару мощных гребков оказался у помоста, сложил руки буквально в полуметре от нее. На крутых изгибах плеч поблескивали светло-розовым в рассветных лучах мелкие бусинки холодной озерной воды, стекали по светлой коже, замирали на грубых рубцах на запястье и наконец исчезали. — Я думал, что вы спите, — заметил он, встряхивая головой. Светлые волосы разметались влажным ворохом. — Ты и Нат. — О чем ты, он максимум полчаса как уснул, — вздохнула Катарина, наблюдая, как по красивому лицу медленно ползет капелька воды, попутно соединяясь с товарками и крупной бусиной срывается вниз. — Может, ты на него повлияешь? На правах старшего брата, так сказать. Гвен потянулся за лежащей на стопке одежды резинкой и, отведя настырно лезущие в глаза пряди, собрал волосы в небрежный влажный пучок. — Думаешь, я не пробовал? — почти виновато произнес он. — Пока сам чего-то не захочет, уговаривать бесполезно. Слушай, котик, я бы посоветовал тебе сейчас все же отойти, иначе обрызгаю. Мне бы не хотелось. Катарина закивала и поспешно сделала несколько шагов назад, опуская стопы в ботинках на влажный плотный песок, и тогда Гвен выпрямил руки, поднимаясь над лиловатой рваной поверхностью озера, и мощным движением перекинул себя на помост. Под светлой кожей заходили плотными тяжами мышцы, и Катарина не могла заставить себя отвернуться. От мелькнувшей мысли, что некоторые люди предпочитают купаться совсем нагишом, и будь в Гвене куда меньше нравственности, то с ее стороны было совсем неприлично так откровенно пялиться на мужчину. Сам же он в шутку упрекал ее в лишнем любопытстве, мол, однажды вот так тебе, котик, и прищемят хвост за твое любопытство. Но на него хотелось смотреть, не отрываясь, как на прекрасную статую, вышедшую из-под резца жившего в древние века мастера. Вот бы он сейчас распустил крылья, подумалось ей, когда перед глазами мелькнули темно-розовые шрамы над лопатками, и светлые перья над водной гладью сделали бы из него настоящего ангела с картины. — И часто ты так выбираешься погулять с утра пораньше? — ступая босыми ногами на берег, поинтересовался Гвен. Катарина поежилась, наблюдая, как он неспешно вышагивает по жесткой траве в сторону леса. — Каждый день, — честно призналась она, следуя за ним. — Стараюсь пробежать как можно больше. Только слушай, никто не знает, что я на рассвете еще и в лес убегаю, так что… ты не мог бы?.. — Не выдавать? — улыбнулся он. В светлых голубых глазах мелькали теплые искры. — Я что, похож на человека, который выведывает секреты и раскрывает их всему миру? — Не надо всему миру, — Катарина смущенно опустила глаза. — Просто им не говори, ладно? Самое главное, чтобы Нат не знал. Гвен вдруг рассмеялся, тихо, совсем беззлобно. Да и не могла она представить этого светлого ангела каким-то другим. — Не выдам, котик, — заверил он ее. — Но если тебе все же попадет, защищать не стану. — Согласна. Как будто у нее был выбор. Светлые перья все же замерцали в утренней прохладе с тихим шелестом, развернулись во всем своем великолепии — Катарине ужасно захотелось потрогать их кончиками пальцев, узнать, какие же они на ощупь — с шумом загребли пару раз воздух, и огромной птицей Гвен взмыл к стремительно синеющему небу. До момента, когда кто-то заметил бы ее отсутствие, еще было время, и Катарина рванула в лес, следом за светлым силуэтом.