Янтарь. Между строк

Гвен боялся зеркал все свое сознательное детство. Страх иррациональный, непонятный и от того еще более постыдный, как ему казалось. Конечно, было бы глупо бояться стеклышка в пару ладоней шириной, прибитого над раковиной, но не они (и не при свете дня) отзывались в душе смутной тревогой. Ему было пятнадцать, когда мастер познакомил его с великой ценностью — одним из шести змеиных зеркал. Они были созданы сквозными, объяснял Люциан, чтобы с помощью особого пространства соединяться между собой и с ручными зеркалами-малышками. Но в это пространство, в эту складку мировой изнанки, мог ступить далеко не каждый. Уже потом, годы спустя, вместе с тайной его рождения мастер открыл ему и тайну зеркал. Тогда Гвен не сразу смог перебороть неясный страх перед темной гладью зеркала во весь его рост, но мастер не торопил, наблюдал со стороны, как он гладил подрагивающими пальцами змей в раме, потом прикасался к стеклу и от кончиков пальцев расходилась светлая рябь. Гвен ужасно боялся выглядеть глупо, впечататься носом в холодное стекло и остаться на месте, но зеркало поддалось прикосновениям и пропустило. В следующий раз шагнуть через раму было уже гораздо проще, и в следующие годы Гвен больше не задумывался перед тем, как нырнуть в темноту и в следующее мгновение уже оказаться за сотни километров, у другого змеиного зеркала. Восемь лет перемещаться змеиными зеркалами между Чатеном и родным городом было чем-то обычным и почти что будничным. Но в этот день все было иначе. — Что с тобой такое? — спросил мастер, когда Гвен коснулся кончиками пальцев темной поверхности зеркала и остановился, вглядываясь в неясный светлый силуэт, отраженный в ней. — Боишься? Этот силуэт не принадлежал ему. Гвен гладил, как в первый раз, шершавые спинки змей и молча вглядывался в призрачные очертания, растекающиеся по чернильной глади. Белесые размытые пятна, созданные отражением его светлой формы в зеркале, стремительно меняли форму, складываясь в фигурку ниже ростом, с узкими плечами и тонкими запястьями. Он не боялся — отвык совсем — но было не по себе. Когда у светлой фигурки в зеркале заполыхали пламенем вьющиеся рыжие волосы, Гвен замер, и только голос мастера отвлек. — Не то чтобы, — ответил он уклончиво, разглядывая незнакомую рыжеволосую девочку, всплывшую в темноте зеркального пространства вместо его собственного отражения. На Лиру она была совсем не похожа. — Но… Люциан ее, казалось, не замечал. — Разумеется, ты можешь остаться здесь. Никто не осудит за нежелание копаться в нижнем белье, — сказал он Гвену, глядя рассеянно куда-то в сторону. В последние дни мастер все больше был занят подготовкой к ритуалу. — Только тебе от этого разве будет легче? — Не будет, — согласился Гвен, возвращаясь взглядом к девочке в зеркале. Она обнимала себя руками, морщилась, точно от боли и кривила губы. — Я должен узнать. — Ты же понимаешь, что можешь раскопать о своей семье такое, что потом мир уже не станет прежним? — заметил Люциан вкрадчиво, повернулся, пристально посмотрел на Гвена — он почувствовал тяжелый взгляд мастера — и тихо вздохнул, совсем по-человечески. — Ты уверен, что хочешь знать? Рыжеволосая девочка за стеклом заметалась, схватилась за виски, сжалась напуганным комком. Она могла бы быть сестрой Ивейну, подумал Гвен, снова взглянув на золотисто-рыжие длинные локоны. Может, если бы у него было кого любить, все было бы по-другому? А вот Гвен любил. Пускай не так, как должно было сложиться по приличиям, пусть у него не было никаких шансов, но он любил. И ради нее он должен был узнать правду. От одной только мысли о любимой страх отступил. Силуэт измученной рыжеволосой девочки — нужно было потом узнать ее имя — наконец растаял, и Гвен шагнул в прохладные объятия зеркального пространства.