Янтарь. Между строк

— Не обращай внимания, котик. У нее не было тех чудесных сил, что были дарованы ему небесными покровителями, но именно это разверстое и кровоточащее сердце Катарина могла прочитать и без какой-либо магии. — Хотела бы я быть такой же сильной, как ты, — шепнула она, опускаясь на холодную скамью беседки, отгороженной от чужих взглядов старыми деревьями сада благородной семьи, что этим вечером благополучно отдала чужим людям одну из своих принцесс — законной женой. Вечернее платье, неуместно-розовое, как последние лепестки на кусте шиповника рядом, и беззаботное, зашуршало. Казалось, только вчера ее собственное сердце ныло от тоски в его взгляде и предчувствия, что в чаше терпения богини осталось едва ли место для пары последних капель. Разве никто, кроме нее, не мог заметить? — С чего ты решила? — спросил Гвен, не глядя на нее. Его руки на столешнице дрогнули и замерли. — Я не смогла даже зайти в церковь, — повинилась она, сбрасывая туфли и подбирая ноги под себя. Лодыжки невыносимо болели от последних нескольких часов, проведенных на ногах. — Сказала, что неважно себя чувствовала с утра, ну, ведьминские проблемы, зато поздравлю сейчас и все такое. Но ты… ты ведь вел ее к алтарю? Гвен с прокатившейся по лицу призрачной гримасой прикрыл глаза, точно перед ними что-то вспыхнуло ослепляюще ярко. — Ты знала? — наконец произнес он. — С самого начала. О, если бы он мог слышать со стороны, сколько грустной нежности было в его голосе, когда он просил не злиться на творящую глупости Аэллу. Если бы мог видеть со стороны, как смотрит на нее, когда кроме них и Катарины-любопытного наблюдателя никого нет рядом. Кто-то другой мог и не замечать, и не понимать, но к несчастью, Катарина замечала. Вечер сгущался, на ближайшем кусте шиповника тихо запели сверчки. Где-то вдалеке шумели люди, и вряд ли кто-то подозревал, что где-то в глубине сада есть те, кому не до веселья. — Я не мог ее спасти, — тихо сказал Гвен, глядя перед собой. Глаза его блестели. — Оставалось только так. — Она его не любит, — пробормотала Катарина. — Жаль, — Гвен пожал плечами и наконец повернул к ней голову. — Было бы проще. — И мне. Та весна была богатой на события. Бросить все, уйти к другим людям в другую жизнь, найти еще одного настоящего друга среди драконов — и к лету безнадежно влюбиться в человека, ставшего причиной не одной беды для принявшего ее семейства. В управлении безопасности, куда той же весной ее взяли девочкой на побегушках, много шептались о молодом любовнике начальницы, но Катарина не ожидала встретить юношу всего на два года ее старше. Тогда-то она и пропала. Светлые серые глаза снились ей, хотелось ловить даже самую призрачную улыбку на губах и льнуть к твердому плечу. А теперь он женился на подруге детства, которую любил наверняка уже давно. — Так было надо, котик, — сдавленно произнес Гвен, точно пытался убедить даже не ее, а в первую очередь самого себя. — Она бы… — Знаю, но… — дышать было все сложнее, хотелось сжаться в раненый комок и тихонечко завыть. — Почему он, Гвен? Почему… только так? — Только он может отвести смерть. Вечерним прохладным ветром укутало, точно мокрым плащом. Гвен тихо вздохнул. — А я, может, сама умру без него, — голос дрогнул, Катарина не выдержала и прислонилась к его плечу, чувствуя, как подступает к векам горячей волной. — Она моя подруга, я не могу так с ней, но… но за что это все, Гвен? Что мы сделали такого? Горло сжало судорогой, и в этот момент Гвен взял ее ладони, затянутые в тонкие розовые перчатки, в свои, сжал, будто в ее ладошках было спасение всего Шестиземья, но и его пальцы мелко дрожали. — Я поклялся, отдал всего себя, — ответил он вполголоса, точно ветер снова зашелестел, запутавшись в юбках ее платья, — и я принадлежу ей много лет. Но ты-то свободна, котик, ты еще можешь… — Не могу! — всхлипнула Катарина и прижалась к его плечу, стиснула ладони, переплетая их руки так тесно, как только могла. — Я… мы с Аль… я начертила себе его кровью.! Стигма, казалось, могла бы прожечь насквозь и перчатки. Который месяц она прикрывала предплечье длинными рукавами, пряталась, не зная, как подойти и показать печать, которой оставалось самую малость, чтобы стать самой крепкой связью в мире. О, если бы она не была так наивна и не приняла едва теплую вежливость за что-то другое, настоящее, если бы не сделала ошибку! И что ей теперь оставалось, только жаться, как замерзший котенок, к единственному человеку, который мог понять ее теперь — если не понимал и сам до этого — и позорно реветь, размазывая по лицу тушь. — Неразумная девочка, — тихо отозвался Гвен, ослабляя хватку, и осторожно обхватил одной рукой ее дрожащие плечи. Горячие непрошеные слезы текли по лицу, тянулись мокрыми дорожками, она прижималась щекой к его мантии, оставляя пятна, и всхлипывала, вздрагивая от каждой прошивающей тело судороги. Гвен сжимал ее плечо почти до боли, и боль эта маячила где-то на задворках сознания, едва напоминая, что все происходит на самом деле, что это не один из ее снов, как бы ни хотелось проснуться на продавленном диванчике в управлении безопасности, почувствовать по соседству жесткое плечо, вдохнуть запах кофе с ванилью, смешавшийся с запахом живого тела, и с новыми силами броситься в работу. Все, что угодно, лишь бы не чувствовать, как мир рушится. — Вы были так близки? — шепнул Гвен, прислоняясь щекой к ее макушке. Растрепавшиеся светлые волосы, выцветшие за один вечер, казалось, до тусклой седины, мягко скользнули по скуле. Катарина помотала головой. В этот момент ей даже не казалось обидным, что он так бессовестно подглядывает в ее чувства. Как будто сейчас можно было себя контролировать. — Иногда ночевали в отделении вместе. Как же было здорово прижаться к широкой спине, украдкой провести пальцами по шее, чувствуя, как бьется под кожей теплая жилка, и уснуть, чувствуя себя, как за каменной стеной. Нет, больше этому не суждено было произойти. Тоска снова затопила, грозясь прорваться новым потоком слез. — Он даже не целовал меня ни разу. Потому что я — не она, — только и смогла выдавить Катарина. Она не рисковала поднять лицо, встретиться глазами с Гвеном — знала, сколько боли увидит в потускневших голубых глазах. — Ты хорошая девочка, — негромко отозвался он и почему-то склонился, прижимаясь губами к ее макушке. Катарина торопливо провела ладонями по щекам, оставляя черные разводы на розовой ткани перчаток, под которой горело добровольно поставленное клеймо. Снова подул ветер, чуть всколыхнул волосы холодным порывом. — Мне жаль, что у тебя не вышло что-то сделать, — шепнула она, наконец найдя в себе силы взглянуть на него. Тяжелый колючий комок в груди неуклюже зашевелился, когда она заметила влажные следы на его щеках. Ладно она, дурная девчонка, которой только дай повод закатить истерику, но это был Гвен, это был мужчина едва ли на десяток лет ее старше, всегда такой спокойный и надежный, и сколько же боли должно было плескаться в его сердце, чтобы вышло вот так? — Все… настолько плохо? — Катарина неуверенно подняла перемазанную в остатках туши руку, касаясь его щеки. «Ты так ее любишь?» — хотела спросить она, но что-то помешало, затолкало эти глупые слова обратно в глотку. Конечно, любил, кому, как не ей, это было видно столько месяцев? Гвен был готов положить себя к ногам этой своенравной девчонки, так разве можно выбрать за свое сердце, чего ему хотеть? — Прости, котик, — его голос дрогнул, когда его большая теплая ладонь накрыла ее запачканную ладошку в мокрых пятнах. — Но не могла бы ты… — Если хочешь меня прогнать, то это делается не так вежливо, — шмыгнув носом, Катарина покачала головой. — И правда, — Гвен искривил губы в странной гримасе, что наверняка должна была означать улыбку-маску, и вдруг сломался, протянул обе руки, обхватил ее под грудью, ткнулся лбом в ключицу, точно раненая птица падает с неба, теряя силы. Вцепился, как в последнюю надежду, вздрагивая, не в силах унять дрожь в судорожно сомкнутых на ткани пальцах — Катарина даже услышала тихий треск, гадая, в каком из швов могло разойтись ее платье, но это казалось такой мелочью по сравнению со всем свалившимся на них. Колючки в груди свернулись в глухой плотный клубок, отгораживающий последние крупицы чувств. Слезы наверняка уже кончились, а вместе с этим, казалось, и сердце сжалось в сухой комок. Ее любовь осталась позади, и никогда больше такому не суждено было случиться. Где-то вдали праздник продолжался, аристократы чествовали союз двух семей, а здесь в темной холодной беседке за кустом отцветающего шиповника потерявший едва ли не самое ценное в жизни Гвен выплескивал свое горе тихо, почти что молчаливо, но вздрагивал на ее груди едва ли не всем телом. Как же было глупо сейчас, когда и так все было плохо, заставить Гвена кроме своего горя почувствовать еще и ее саму. Она гладила его волосы, пропуская длинные пряди сквозь пальцы, пока от растрепавшейся косы и вовсе ничего не осталось, и от осознания, что для кого-то не просто произошла трагедия — жизнь кончилась — хотелось снова разреветься, но никак не выходило. — Прости, котик, — глухо повинился он, так и не подняв головы. — Я такое ничтожество. И когда его голос, искаженный от тоски, раздался эхом в ее голове, в сухом комке, который, как думала Катарина, только и остался от сердца, что-то заныло, горячо запульсировало, посылая гневную волну. — Да как ты смеешь! — выдохнула она, с силой вцепляясь в его руки. — Ты ведь… ведь… Почему жизнь была так несправедлива, что ему с его огромным любящим сердцем судьбой было отведено провожать к алтарю девушку, которая владела им самим столько лет? Гвен опешил от ее гневного возгласа, замер, нерешительно поднял взгляд, и Катарине показался только один вариант, как заставить его перестать нести чушь. Она подалась к нему и прижалась к его губам. Это не было поцелуем из желания стать одним целым с человеком, которого любишь, не было первым робким касанием в попытке узнать, каково это — лишь безрассудным горьким порывом, требовавшим выхода, требовавшим чужого тела. Гвен поддался этому порыву. Вцепился в глупое розовое платье до треска, раскрыл пересохшие губы, притискивая ее податливое тело к себе. «К чертям платье» — только и подумала Катарина, прикусывая нижнюю губу до крови. Она тянулась к нему, запутывалась пальцами в длинных волосах, вжималась всем телом, только бы не слышать своих мыслей, только бы не падать все дальше, не думать, что все кончено, побыть живой хотя бы еще несколько минут, и в этот момент казались совсем не важными все ведьминские принципы, смазанные желанием существовать здесь и сейчас. За укрывшими беседку кустами шиповника можно было забыть обо всем остальном мире вокруг, тянуться, прижиматься, комкая несуразные розовые юбки, касаться и хотя бы теперь не ловить в смазанном туманном взгляде острую боль. Неуклюжая тоскливая нежность-боль заполняла ее, не давая провалиться в бездну хотя бы ненадолго. Тогда даже прохладный ветер на коже казался другом. Гвен сцеловывал слезинки, что-то бормотал неуклюже, и сердце его заходилось под ее ладонью загнанной птицей — а значит, пока еще было живо. Их даже не хватились в тот вечер, и уж тем более некому было делать догадки. Так было даже лучше, думала Катарина, с сожалением выскальзывая из беседки. Нельзя было прятаться вечно. Возвращаясь домой, она прикрывала покрытые багровыми пятнами шею и плечи накидкой от парадного костюма высших, расшитой золотом и пахнущей высушенными перьями, летним солнцем и выпечкой. Этого теплого запаха хватило едва ли на пару месяцев, прежде чем огромная волна химер, поднятых лишившимся невесты Белым змеем, в очередной раз накрыла север вплоть до столицы высших. У Катарины не было тех чудесных сил, что могли бы дать небесные покровители, но украдкой целуя холодные светлые ресницы, она видела замершую на остывших губах улыбку, и прочитать в ней избавление можно было и без какой-либо магии.