Янтарь. Между строк

Лето в драконьих землях ласковое, подкрадывается уже с ранним рассветом сквозь открытые настежь окна теплым ветром, отпечатывается прогретыми светлыми квадратами на деревянных половицах и тонких простынях. Просыпаться не хочется. Когда за окном заводят песни пичужки, незнамо как оказавшиеся на сухих ветках старого дерева под окном, Катарина подозревает, что на часах давно уже дело близится к полудню, но и уснуть они смогли незадолго до рассвета. Солнце светит вовсю, просачивается алым сквозь веки, заставляя отворачиваться, но все тело не хочет поддаваться, в каждой мышце приятная, чуть болезненная усталость, но с тем же и легкость, и получается только развернуться на спину. Еще пять минут, обещает себе Катарина, потягивается, действительно задремывает совсем ненадолго. А может быть, и уснула бы снова, если бы не ползущая по шее, практически рядом с выцветшим пятном, букашка. Катарина морщится, недовольно жмурится и дергается невольно, подаваясь вверх. Голова тут же взрывается от боли во лбу. — Ты чего? — ворчит такой родной голос совсем рядом, и Катарина с трудом приоткрывает один глаз. Натаниэль сидит рядом, прижимает ладонь ко лбу и явно хочет выругаться, но мужественно терпит. Это что же, это она его так? — Прости, я… по мне что-то ползло, — спешит оправдаться она. — Я нечаянно. Мысли и сами ползут еле-еле, липкие, медлительные, как мухи, застрявшие в меду, но после выразительной паузы Катарина наконец соображает — он наклонился над ней, и прикосновение было прикосновением пряди волос, не забранных еще в хвост. — Ну ладно, раз нечаянно. А то вдруг ты решила подраться с утра пораньше, — иронично замечает он. Она с неловкой улыбкой вздыхает, тянется за его рубашкой, оставленной в изножье кровати, и набрасывает на себя, чтобы наконец выбраться из-под простыни. Натаниэль потирает лоб, но кажется, совсем не злится. По квартире ползет уютный аромат какао с только ему известной комбинацией специй, окутывает, манит выбраться наружу. — А знаешь, — выдает Катарина, прежде чем успевает прикусить язычок, — у нас есть примета. В глазах мелькает интерес. — Какая? — Натаниэль едва ли не готовится подхватывать блокнот и записывать, конспектировать заграничный фольклор, и Катарина едва сдерживает порыв рассмеяться. — Если двое столкнулись лбами, то они скоро породнятся, — поясняет она. — Каким образом? — уточняет он, и по его лицу растекается задумчивая гримаса погружения в себя и свои мысли, такая, с которой он прикидывает самые логичные варианты развития событий. Катарина не может больше держать это в себе и смеется, закрыв лицо руками, зная, что сейчас поднимет глаза, встретит обиженный взгляд — ведь самое важное он всегда говорит только глазами, молчаливо и выразительно — и придется с этим что-то делать. Она с трудом переводит дыхание, подается вперед к нему, едва не впечатывается лбом снова и цепляется за шею, по неловкости прихватывая разметавшиеся по плечам темные волосы. — Ну, а каким образом могут породниться парень и девушка? — Катарина улыбается, вглядывается в холодный серый туман его глаз и старается держать уголки губ поднятыми. Догадался, значит, если смотрит так сурово. — Ты же знаешь… — вздыхает Натаниэль совсем тихо, но фразу не успевает продолжить. Она высвобождает руку и прикладывает кончики пальцев к его губам. — Это ничего, — шепчет Катарина, не отрывая взгляда, не смеет, точно пытается приручить дикое животное, загнанное в угол. — Даже если бы поменяли закон, разве я бы заставила тебя все бросить? Натаниэль на мгновение прикрывает глаза и наконец чуть дергает уголками губ в полуулыбке: — Иногда мне кажется, что я тебя не заслужил. — Глупости, — фыркает Катарина и тянется его поцеловать. — Вот так, теперь утро доброе. Там какао не остынет? На мгновение между ними повисает тишина. — Кто о чем, — вот теперь и он едва ли не смеется, коротко целует ее в лоб и распрямляется. — Пойдем. В это утро весь мир остается за пределами его крохотной квартирки неподалеку от Южного моста. Теплый солнечный свет тянется тонкими нитями сквозь кружево занавесок, под босыми ногами нагретое дерево половиц, пропитывает все вокруг сладко-пряный запах какао, и даже Натаниэль улыбается напротив, такой домашний и родной, чуть растрепанный со сна, откидывает волосы за спину и наблюдает за ней внимательно-внимательно. Катарина закатывает рукава его рубашки, не пряча больше вязь ведьминской стигмы, подбирает ноги, вылавливает из любимой чашки крохотные цветные зефирки, болтает о всяких глупостях, и ей кажется, что больше не существует никого и ничего. А через какие-то полчаса он достает из почтового ящика конверт с траурной черной полосой. Она сжимает его похолодевшие пальцы и молится всем богам Шестиземья, чтобы судьба над ними сжалилась.