Времена года

      "Жизнь может быть забавной" - думает Ульрика, впервые за жизнь вставая на каблуки и подправляя макияж - неаккуратный, но это лишь вопрос практики. Это не мешает ей вокруг себя восхищенные взгляды собирать. Ульрика кажется миру нужной, к ней приходят за советами о косметике и за идеями для жизни дальнейшей. Она и сама не замечает толком, когда за советами перестает существовать в чужих глазах. Ульрике пятнадцать, и жизнь в ее глазах чертовски скучная.       От серых безликих домов хочется сбежать, вырваться из лап слякоти и ровных улиц, но Ульрика Круспе едва ли может придумать решение этой проблеме.       А еще Ульрика не понимает. Действительно не понимает, глядя в лицо Тильды, как можно жить так ещё одну злосчастную весну. Тильда действительно понимает ее идеи - поднимается с места раз за разом, идет вместе с ней в лес, слушает и уверенно кивает на каждую возникшую идею. Глупую и бесполезную, если задуматься, но Ульрика счастлива - ее наконец-то слышат по-настоящему.       Март дышит в прямую спину холодным ветром, под ногами трещат остатки льдинок поверх дороги, а в воздухе тошнотворно-сладко пахнет весной. Ульрика ненавидит весну совершенно искренне, ведь от талого снега остается грязь на обуви, а люди по улицам несутся как сумасшедшие, держа за руки кого-то еще. Под весенними дождями портится макияж и прическа, а весна сама по себе - скучная и унылая.       Тильда весну любит до умопомрачения, и достает из сумки тетрадь со стихами, сидя на мокрой холодной лавочке. Стихи она не показывает даже Ульрике, закрывая тетрадь прямо перед ее появлениями в жизни, и плечами пожимает неловко - а стоит ли показывать подобное? Ульрика отмахивается, глушит досаду где-то внутри глубоко-глубоко, и в сторону глаза отводит. Отвлеченно выдыхает: "Забей", а в голосе тоска очевидная слышится отголоском. Круспе упрямо верит, что доверия своего уже заслужила, и поведение Тильды бьет по гордости оглушительно и хлестко. И даже поцелуй, нелепый и смущенный, не может изменить этого. Среди сладкого запаха весны селится непонимание       В слепой тоске Ульрика тянется куда-то, откуда небо будет видно чуть ближе, чем с серого асфальта, откуда можно будет сбегать от жизни выцветающей, где легче дышать станет. Когда Тильда приходит к ней домой, хватаясь за готовку, разговоры, да вообще за все разом, Ульрике кажется, что ее банально приручают. Обдуманно, уверенно, вшивая под черепную коробку привязанность и всю эту глупую лирику без сути. Тильда молча чистит овощи, смотрит украдкой и снова режет пальцы тонким лезвием, хоть и вида не подает. "Неловкость - это слабость, Круспе такое не любит" - на грани слышимости себе под нос бормочет, но это вырывает из размышлений притихшую Ульрику быстрее выстрела над ухом. Во дворе снова разрывались подожженные кем-то петарды, и этот звук, неприятный и чуждый, впивался в слух какофонией. Сгущающиеся сумерки какой-то мрачной задумчивостью обводят Тильду по контуру, и Ульрика отворачивается к окну, с неким отвращением глядя на голые ветки деревьев - она уже не замечает первых листовых почек. Весны за окнами нет и вовсе - зато есть в комнате. - Я хочу создать группу, - говорит глухо, тихо, и в кухне тишина могильная повисает. Тильда думает медленно, взвешивая все "за" и "против", и смеется, качая головой. Нарезанные овощи на сковороду засыпает, после чего вздыхает побежденно и улыбается. Ульрика Круспе все-таки генерирует слишком странные идеи, чтобы относиться к ней серьезно. - Создай, - пожимает плечами расслабленно, словно ее это вообще не касается даже близко, помешивает овощи лопаткой. Недовольный взгляд сверлит спину буром, от неприятного ощущения Тильда невольно выпрямляется и сводит лопатки, едва ли не ёжась - есть в этом моменте что-то тяжелое и пугающее. От Ульрики за милю разит парфюмом - максимализм даже в это пускает корни, и Тильда чихает от резкого запаха, ей этот запах непонятен. Ей Ульрика в принципе непонятна как таковая, и стоило бы не воспринимать ее слова всерьез, хоть и Линдеманн кивает неуверенно. - Если что, я в доле. - Меня бесят правила музыки и жизни, - насмешливо вздыхает, ведя пальцем по холодному стеклу. Пишет витиевато и неразборчиво что-то, смутно похожее на "шаблон", и перечеркивает безжалостно. Голоса за окном стихают, на улицах первые фонари загораются один за другим, Ульрика от их света морщится и задергивает штору. Кухня погружается в темноту, освещенную лишь огоньком на плите. Свет включать не хочется - темнота течет по щекам, забирается под идеально выглаженную блузку, заползает под юбку и приветливо лижет ноги. В темноте легче сделать вдох, а голос Тильды режет тишину на части - Ульрика впервые слышит чужие стихи и поднять голову не может, на коже оседают мурашки, чужой голос забирается за воротник и сдавливает горло. От чужих эмоций тяжело и больно становится, словно ветром в лицо дыхнуло, лишая ритма дыхания ровного, и вроде хочется вдох сделать, но воздух в легкие словно и не поступает вовсе. Тело струной вытягивается, в болезненно напряженной спине читается отражение чужой боли. Стих оставляет горечь на корне языка, забирается тарантулом куда-то в горло, и впервые в жизни становится страшно. Страх липкий в жизни Круспе непривычен, и сейчас она ловит себя на том, что колени мелко дрожат от проникновенности слов сквозь темноту. - И плачу, когда ты читаешь сказки… - устало заканчивает Тильда, развернувшись в сторону Круспе. В темноте глаза блестят каким-то лихорадочным блеском, словно их посреди темноты светом залило – на радужке тускло отражается огонек под сковородой. Тильда молча перемешивает овощи и сжимает лопатку в руке до тупой боли. - У тебя тут есть какое-нибудь мясо? Не хотелось бы одни овощи есть, – отвлеченно интересуется, положив лопатку на стол, и расслабляется. В темноте все воспринимается приглушенно, и кивок Ульрики, слишком резкий, чем хотелось бы, кажется плавным и полным уверенности. Тильде на душе радостно от того, что ее стихи не вызвали отторжения, а мнения ждать ей уже не хочется – оно не так важно. - Когда я добьюсь своего, то твои стихи услышат все, - тихо и словно пристыженно шепчет Ульрика, не узнавая собственного голоса. Никогда в жизни она не говорила так тихо и жалобно, словно вот-вот расплачется от свалившейся на плечи боли. Тильда видит все, но уверенным движением давит на выключатель - под потолком загорается лампочка в аккуратном плафоне, и тут же с невнятно-противным звуком гаснет. "Перегорела" - мысленно усмехается Круспе, сама себя чувствуя перегоревшей не меньше. В секундной вспышке света лицо Тильды мелькнуло хмурой гримасой, и знакомое разочарование неприятно завозилось под кожей, пропасть между ними угрожающе затряслась и расширилась еще больше. В этот момент Ульрика пожалела, что не может ответить чем-то подобным, и молча за стол села, сложив руки перед собой. Запела что-то под нос негромко и тут же вздрогнула, поняв, что ее слушают – копошение возле плиты прекратилось, а Тильда просто за спиной замерла, слушая внимательно. - Люблю твой голос,– от слов оборвалась хрупкая гармония внутри, руки сжались в кулаки. Ульрика в ответ лишь кивнула и уткнулась лицом в собственные руки, чувствуя, как сухие рыдания подступают к горлу удушливым комом. - Почему? Почему всегда ты? Я всю жизнь пыталась стать лучше, перестать от своего отражения морозиться как от чумы, так почему ты все еще остаешься лучшей?! – голос Ульрики срывается в глухие подвывания, когда она пытается снова заговорить. Со сдерживаемыми слезами разговаривать громко оказывается куда сложнее, и Ульрика продолжает говорить уже тихим шепотом, боясь повысить голос: -Ты всю жизнь такая правильная, скромная, наблюдаешь за всеми, а сама не меняешь ничего ровным счетом. Так какого же черта я все еще продолжаю о тебе думать?! Я....я действительно ненавижу это….       Тильде кажется, что извиняться сейчас – глупо и бесполезно, но опускает ладонь на чужое плечо и качает головой, чувствуя себя немного виноватой. - Тебе не нужно идти за мной, у тебя своя дорога – упрямо твердит раз за разом, и даже когда приходит конец солнечного мая, а Круспе появляется на пороге в потрепанной куртке и джинсах, Тильда повторяет то же самое, позволяя увести себя на первую за жизнь репетицию. Тогда еще вдвоем, наедине, в каком-то гараже и с замученными временем инструментами.