Краплёные карты

Под лапами мягко пружинила сырая земля. Он мчался вперёд, почти не разбирая дороги, ведомый неясным предчувствием, чужой болью и собственным желанием помочь, сделать хоть что-то, превозмогая даже свои не слишком великие силы. Он не помнил, сколько не спал, стаскивая к двери стоящего у самой границы незнакомого города дома всё, что мог найти съестного, чтобы важный поел, стаскивая одежду, какие-то мелочи, что удавалось украсть. Он мотался из одного района в другой, лез под руку мяснику в лавке неподалёку, выпрашивая что-нибудь вкусное, и уносил, уже не помня, ел ли сам вообще в последнее время. Вывалив розовый язык, он замер на обочине дороги, ведущей в город. Чёрные худые бока ходили ходуном. Его шатало от усталости, треснувшие — ещё до всего этого — в нескольких местах рёбра противно ныли, отдаваясь головной болью. Яркий свет фар резанул по глазам. Он тихо взвизгнул и, пошатнувшись, повалился на землю, чувствуя, как последние силы утекают, как бы он ни сопротивлялся, ни скрёб лапами, пытаясь встать. — Тормози! — приказал Джек и вышел из машины. — Собака? Собака… Эй, чей ты? Без ошейника… Похоже, породистый, только худющий… Джек поднял длиннолапого чёрного пса, запихал в машину на заднее сиденье. — Поехали со мной, — тихо сказал он. — Будешь моей собакой. У Джека никогда не было животных, но сейчас, усталый и душевно такой же измученный, каким телесно был измучен этот пёс, он хотел… чего-то. Преданности, может быть. Верности. Или хотя бы чтобы ему лизнули руку. Вздохнув, пёс поднял тяжёлую голову и положил её на бедро странного человека, от которого веяло такой же тоской, как и от важного. По-хорошему, нужно было зарычать, выбраться из машины и бежать обратно, но он так устал, что сил не было даже лапой двинуть. А потому пёс смежил веки, устало вздохнул и поддался сну. *** В Шайло Джек вызвал ветеринара, велел привезти мясо и витамины и, пока врач осматривал здоровенную чёрную зверюгу, придерживал ту за морду. Ветеринар сказал, что это чешский волчак, пяти-шести лет. Сделал прививки, выписал усиленное питание и ошейник от блох, забрал чек и ушёл. Джек нашёл в холодильнике охлажденный фарш, вывалил в большую салатницу и поставил перед псом. — Буду звать тебя Волк, — сказал он. — Ешь, ну что ты? Надо тебе ошейник и поводок купить. Утром пойдем гулять. Ешь. Или ты пить хочешь? Джек налил псу воды. С грустью глянув на свежий и такой ароматный фарш, пёс сел рядом с большой тарелкой и боднул её носом, прикидывая, не получится ли как-то взять в зубы за край и отнести важному. Он прекрасно помнил, что важный силён и спокойно может справиться и с таким несложным заданием как прокорм, но всё равно внутри всё сжималось от возможности потерять его, оставить совершенно одного. Попробовав тарелку на зуб, пёс сел рядом. Тяжёлая — не унести, и так пахнет, что вся выучка летела к чертям. Есть хотелось зверски. В очередной раз оглянувшись на застывшего рядом грустного, пёс жадно принялся за еду. Какое же это удовольствие: сладкий, сочащийся соком, свежий фарш, так и тающий на языке. Вылизав тарелку дочиста, пёс благодарно ткнулся носом в ладонь грустного, лизнул пальцы. Но хвостом вилять не стал. Он не домашняя диванная болонка, чтобы крутить задницей и лезть целоваться. Поблагодарил и хватит с него. Вот поспит сейчас, а на утро снова к важному. Джек погладил пса по голове. — Вымыть бы тебя, — вздохнул он. — Но я никогда не мыл собак, да и шампуня у меня нет. Он постелил Волку толстое одеяло. Налил себе бурбон, понюхал, посмотрел на пса. — Собаки вроде не любят пьяных… — пробормотал он. Не стал пить и ушёл в свою спальню на второй этаж. Псу хотелось спать, но выработанная годами привычка всегда всё держать под контролем не позволяла сразу улечься на приготовленное место, а потому он поднялся, пошатываясь от усталости, прошёлся по гостиной, заглянул на кухню, мысленно прикинув, что в таком доме важному было бы легче и проще приходить в себя: не пришлось бы спать на полу на расстеленном спальнике, жаться к его боку в поисках тепла — хотя псу-то как раз нравилось засыпать под тяжёлой рукой важного, уткнувшись носом ему в ключицы, — не пришлось бы голодать. Дальше по коридору располагались ещё одна спальня, ванная комната, балкон. Просунув нос между решёток, пёс присвистнул бы, если бы мог. Это же надо как высоко грустный забрался. Отсюда не так просто будет уйти и совсем нет никакой вероятности вернуться обратно. На низком столике в гостиной, как раз напротив его лежанки, обнаружился пузатый стакан, который пах слишком подозрительно знакомо. Оглядевшись по сторонам и облизав морду, пёс, тихо поскуливая от удовольствия, принялся лакать самый лучший бурбон, что он вообще когда-либо пил за всё время, что помнил себя. Вылизав стакан, он добрёл до своего места и завалился на бок, вытянув лапы. А жизнь-то определённо налаживалась.