Краплёные карты

Утром Джек проснулся, помня, что вчера вроде бы случилось что-то хорошее. Он не сразу вспомнил, что, а вспомнив, улыбнулся. У него есть собака. Собака! Его собственная собака! Джек быстро умылся и побрился и чуть ли не вприпрыжку спустился по лестнице. Пёс дрых, развалившись на одеяле. — Доброе утро, приятель! — сказал Джек. — Сейчас мы позавтракаем и пойдём гулять. Только сначала я тебя вычешу. Открыв один глаз, пёс счастливо заскулил, забил хвостом, не поднимаясь. Давно он не видел важного в таком приподнятом настроении, но видение очень быстро рассеялось. Рядом с лежанкой стоял вчерашний грустный: в нём действительно что-то было от важного, но он не был им. Подставляться сильным рукам было неожиданно приятно. Пёс ворчал для порядка, зыркал жёлтыми глазами, но послушно вставал, садился, поворачивался боком, внутренне едва ли не урча от удовольствия, а в самом конце бездумно притерся мордой к грустному, устроив её у него на плече. Псу нравилось, как пах этот человек, нравилось, каким он был на ощупь, нравилась небольшая внешняя схожесть с важным, вот только он понять не мог, почему в серых глазах было столько понамешано тревожного, почему от грустного настолько сильно тянуло одиночеством и отчаянной горькой тоской. Неправильно это, не должны те, кто нравится псу, страдать. А потому он решил, что обязательно вернётся в этот дом. Ошейник и поводок привезли как раз к концу завтрака. Пёс слопал ещё одну миску фарша, смешанного с сырыми яйцами, а Джек съел яичницу с беконом. По комнате, в которой спал пёс, лёгкий сквозняк гонял вычесанные клочья грязной шерсти, но это Джека не беспокоило — прислуга уберёт. Надев на Волка ошейник и прицепив поводок, Джек сказал: — Идем гулять, Волк. Ошейник псу даже понравился. Он помнил, что до всего этого у него тоже был ошейник, но другой, тонкий, из металла, позвякивающий при ходьбе и удобно ложащийся на грудь двумя пластинками. Точно такой же ошейник носил и его важный, или это был ошейник пса? А вот поводок не вдохновил. Не любил он любые ограничения своей свободы, да и бежать ему надо было. Слишком надолго пёс не мог оставить важного, тому могло снова стать плохо. Пару раз чувствительно рванувшись из руки, пёс угрюмо обернулся к грустному. Если бы он только мог сказать, что думает об этом затейнике. Даже в свои лучшие времена пёс никому не позволял сажать себя на привязь, но тут же вспомнился важный и нежелание уходить, привычка тыкаться ему носом в живот, прижимать уши к голове и ждать хоть какой-нибудь ласки. Но это другое, совсем другое. Джек довёл Волка до ближайшего парка, подождал, пока тот сделает свои дела, а потом пошёл куда глаза глядят. Точнее туда, куда тянул его за собой пёс. Может, Волк приведёт его к бывшему хозяину, который его бросил? Потому что Волка точно бросили. И Джек сможет набить этой сволочи морду. Джек почему-то и мысли не допускал, что Волк мог просто потеряться. Может, потому что у того не было ошейника. А теперь был. С жетоном. А на жетоне гравировка: «Принадлежит Джеку Бенджамину». Дорога сама стелилась под лапы. Пёс будто нутром чувствовал, куда следует идти, хотя и не помнил толком, как оказался в этой части города. Вроде бы его сюда привезли на машине, накормили, уложили спать. Пёс обернулся через плечо. А может, грустный и правда неплох и стоит того, чтобы пёс и его полюбил? В груди тревожно тянуло. Хотелось верить, что важный забрал то, что он оставлял вчера на пороге, поел и спал эту ночь спокойно, а не сидел на полу в углу, слепо вглядываясь в ночную темноту, сжимая в ладони кухонный нож. Но еда на пороге осталась нетронутой. Пёс рванулся что было сил, вырывая поводок у грустного, ударился лапами, грудью в дверь, отчаянно заскулил, завыл, в надежде, что его услышат. — Волк, Волк, что ты? — Джек придержал пса, погладил по голове. Он посмотрел на пыльную клетчатую рубаху, лежащую у двери явно заброшенного дома, заглянул в пакет — там были сэндвичи в пергаментной бумаге и пара бутылок воды. А потом смело повернул дверную ручку и толкнул дверь. В доме было пусто и тихо. Пол, насколько хватало взгляда, устилал плотный ковёр из пыли с единственной пересекающей его цепочкой собачьих следов. Оттеснив грустного с дороги, пёс схватил пакет в зубы и поволок через гостиную в одну из комнат, где, если верить ощущениям, и был самый важный его человек. Тяжёлый пакет мешался в лапах, не давал нормально идти, но пёс не выпускал режущие пасть ручки из хватки. Если еда всё ещё здесь, значит, важный не пил уже как минимум вторые сутки. Волк вёл себя очень странно для собаки. Джек с интересом пошёл за ним. Около едва прикрытой двери небольшой кладовки пёс замер, прислушался и горестно, совсем по-человечески выдохнул, заворчал, протискивая морду в щель. Важный сидел в углу, подтянув колени к груди, всё в той же одежде, не удосужившись надеть на себя что-то кроме заляпанных чем-то чёрным джинс и видавшей лучшие времена футболки. Бросив пакет у стены, пёс, подлетел к важному, ткнулся носом ему в щёку, вылизывая и рассказывая о том, какой тот идиот, ругая за непослушание. Тяжёлая рука легла на загривок. — Не получается без тебя спать, — хрипло отозвался важный и тут же вскинулся, становясь снова сильным, опасным. Задвинув пса за спину, он поднялся одним слитным движением, выставив вперёд неживую, пахнущую металлом руку. — Кто ты? Тебя они послали? Похожий на бомжа парень, высокий, плечистый, с железной рукой… Джек до того оторопел, что даже не испугался. — Это твой пёс? — спросил он на том же языке, на котором говорил незнакомец. — Ты ветеран? Сайлас совершенно не заботится о ветеранах. Я Джек. Я вчера нашёл твою собаку. Говорить этому парню, небритому, с синяками под глазами, что надо лучше заботиться о псе, Джек не стал. Явно же парень и о себе позаботиться не может. Не почувствовав угрозы, Барнс сдулся, пошатнувшись, опёрся о стену, снова возвращаясь в полуавтоматический режим. Складывалось ощущение, что в нём перегорела какая-то очень важная батарея, позволявшая в «Гидре» функционировать вполне сносно. Без привычных медикаментов сознание прорывалось наружу, вытаскивая откуда-то из глубины полустертые образы прошлого: людей, события, чувства. Зимним было быть неоспоримо более удобно, даже проще, но Брок так не думал, отказывался считать Зимнего лишь инструментом, функцией, он хотел вернуть ему человечность, хотел вернуть Барнса, а для Барнса — свободы. В ладонь ткнулся влажный нос, жёлтые глаза смотрели с укором. — Заботливый мой, — тускло улыбнулся Барнс и снова перевёл взгляд на нежданного гостя. — Это мой… Брок. — Так ты Брок… — задумчиво сказал Джек. — А как зовут тебя? От парня попахивало, и протез у него был ну очень странный. Джек никогда таких не видел. Барнс опустился на пол рядом с Броком, заглянул ему в глаза. — Ты именно этого хочешь? — и получив в ответ тяжёлый вздох, представился. — Джеймс. Больше ничего не помню, только имя и Брока. Пёс лизнул Барнса в щеку и, подойдя к Джеку, сел напротив, негромко заскулил, замёл хвостом, пытаясь объяснить, рассказать, что важному нужна помощь и он один не справится. — Хочешь, чтобы я забрал вас обоих? — спросил Джек. — Ну и наглая же ты морда! Клыкасто улыбнувшись, Брок застучал хвостом по грязному паркету, поднимая в воздух тучи пыли. Грустный Джек оказался намного сообразительнее и сразу понял, что от него требуется. Это с важным они долго находили общий язык, пока прятались, перебирались через океан, снова бежали и искали, куда приткнуться. Это сейчас они могли разговаривать, совсем не используя слова: одними взглядами, прикосновением, тихим поскуливанием. А Джека всему этому нужно было ещё учить и учить. Жаль, Брок не мог как раньше. — Мы справимся, — возразил из угла Барнс. Брок лишь выразительно на него рявкнул, снова повернул жалобную морду к Джеку и заскулил. — Вижу я, как вы справляетесь, — вздохнул Джек. — Джеймс, вам нужна помощь. И тебе, и Броку. У него бок болит, он его бережёт. И ты только посмотри, какой он тощий! Джек решил давить на состояние собаки, потому что о себе Джеймс, со всей очевидностью, не думал. Барнс сидел на полу, не сводя задумчивого взгляда с Брока. Сколько бы им ни пришлось идти, верный пёс всегда бежал впереди, бросался на противника, несмотря на разницу в массе и силе, защищал, опекал по мере своих возможностей, хотя и не обязан был вообще что-то, мог отойти в сторону, как и многие до него. И Барнс привык к поддержке, к твёрдому плечу, широкой спине, за которой, оказывается, можно было укрыться, привык получать и что ничего не требовали взамен. — Помоги ему, пожалуйста, — тихо попросил он. — Он столько для меня сделал. Брок не должен страдать, а я отплачу, я найду способ. Брок закатил глаза и, подобрав поводок, ткнулся носом в ладонь Джека. — Пойдем со мной в мой дом, — сказал Джек. — Там ты будешь уверен, что Брок в порядке, а Брок — что в порядке ты. Поднявшись, Барнс окинул цепким взглядом комнату, в которой они провели без малого пару недель. Брок, ведомый неуёмным беспокойством, со всегда свойственной ему хозяйственностью натащил сюда очень много нужных, по его мнению, вещей, которые было оставлять не очень правильно. Старый рюкзак, который они в самом начале своего путешествия увели у зазевавшегося туриста, потихоньку наполнялся, а Барнс тем временем исподтишка разглядывал неожиданного самаритянина: кто знает, зачем вообще этот Джек решил помогать непонятно кому. Осанка и разворот плеч говорили о его военном прошлом, как и внимательный взгляд и привычка, договариваясь, давить на слабые точки собеседника. А ещё он был достаточно обеспечен. Хорошую дорогую одежду носить, не кичась и не выставляя это своим достоинством, надо уметь. Но ему доверился Брок. Тот самый Брок, что перепроверял любые полученные от аналитиков сведения, по десятку раз просматривал отчеты бойцов, всё делил даже не на два, а сразу на десять, сидел сейчас рядом, разглядывая начищенные до блеска дорогие ботинки. Опустив козырёк бейсболки, Барнс закинул рюкзак на спину, ссутулился, опустил плечи, и правда становясь похожим на несколько месяцев бомжующего человека. Брок насмешливо фыркнул и, боднув Джека носом в бедро, довольный, потрусил к выходу.