Ложь

Тишина. Она была настолько давящей и абсолютной, что лежащему на кушетке мальчишке, чьи руки и ноги были закреплены кожаными ремнями казалось, что он не слышит ничего, кроме собственного дыхания и пульсирующей в голове крови. Во рту было сухо и кисло, и юноша мог лишь облизывать губы, чтобы смягчить плотные корки подсохшей крови, которые покрывали их. С ним не церемонились, и никто не задавался вопросом о том, хочет ли он есть, пить или спать. Если мужчина в белом халате ещё топтался вокруг да около, словно не зная, как подступиться, то тот, что был в фуражке, не тратил время даже на это. Он просто бил. И бил больно, обидно и наотмашь. После этих ударов Саске всегда ощущал привкус крови во рту и пламя ярости в голове, которое каждый раз разгоралось вновь, стоило ему увидеть эту чёрную форму. Однако, при этом он испытывал и ни с чем не сравнимое бессилие. Он ничего не сможет ему сделать. Ничего не сможет противопоставить. Он слишком слаб. И это читалось в каждой позе, в каждом взгляде и насмешке со стороны офицера «Чёрной гвардии». Как бы он не дёргался, не рыпался и не пытался сорвать путы, единственное, что ему удавалось добиться это лязг прутьев постели и собственное сбитое дыхание с заглушенным рыком. И от этого у мальчишки невольно выступали слёзы злости. На самого себя. На свою беспомощность. На свою слабость. От этого он задыхался, дрожа крупной колотящей его тело дрожью, и стискивал до боли в скулах зубы. Единственное, что как-то могло радовать, так это то, что этот продажный ублюдок приходил довольно-таки редко. Саске плотно закрыл глаза, он попытался успокоиться, но выходило плохо. Его сердце учащенно стучало, словно под самым горлом, а повязки на икре и на плече чесались, там под бинтами зудели и ныли раны. Даже, если он попытается потереться ими о простыни и матрас, никакого облегчения это не принесёт, но зато привлечет внимание того, кого он ненавидел ещё. Это не была какая-то жгучая ненависть, её нельзя было сопоставить с тем, что он чувствовал в присутствии того, кого он считал когда-то потерянным или ушедшим из жизни. Это было что-то другое. Неприятное. Холодное. Мерзкое. Оно вызвало мурашки и холод вдоль ног и рук, которые были похожи на прикосновения. Его прикосновения. Эти отвратительные и легкие касания, после которых Саске ощущал себя грязным. Он всегда чувствовал в них какой-то подтекст. Какое-то слишком незаслуженное внимание, которое мужчина с бледным лицом и в белом халате, ему уделял. Ненавидеть всех и каждого на этом аванпосте, включая солдат и самого фюрера Учиха Саске считал слишком большой роскошью для подобных тварей, предавших свою землю и семьи. Ему с головой хватало одного человека из всех. Того самого, которого он поклялся убить в ту же самую секунду, как увидел его в ту роковую ночь, но этот врач, … Мальчишка замер, когда услышал шаги рядом с палатой, где был насильно привязан к койке. Была поздняя ночь и он понимал, что это пришёл «он». «Он» — обозначил его Саске только по той причине, что не знал ни звания, ни имени того мужчины, который сейчас вставил в замочную скважину ключ и провернув на два оборота (мальчишка всегда считал), приоткрыл дверь, впустив полоску света в тёмную комнату. Он сам не входил, стоял, словно присматривался и ожидал чего-то, а Саске попытался расслабиться и сделать вид, что спит. Но он знал, что у него не получится, сбитое дыхание и колотящееся сердце выдадут его, если стоящий в коридоре подойдёт ближе. Он ненавидел его молчание. Оно было затянутым, мёртвым и словно предвкушающим что-то. Он ненавидел его взгляд. Ведь именно его он сейчас чувствовал на себе, и готов был дать руку на отсечение, что, если распахнет веки, то увидит в темноте те отвратительно желтые глаза. Иногда, Саске казалось, что из мрака на него вот-вот кинется змея. И проглотит целиком. Однако, пожалуй, сильнее всего, Учиха ненавидел его прикосновения. Саске проглотил желчь, скопившуюся во рту, она была мерзкой и противной, и сплюнуть её на наволочку было слишком заманчиво, но это будет лишь лишний повод для «него» заняться им, поэтому Учиха терпел. Он заставлял себя лежать ровно и быть как можно умиротворённым под этим глядящим из темноты на него взором. Хлопок двери. Юноша выждал несколько секунд приоткрыл глаза, мотнув головой в сторону единственного входа в палату и сразу же пожалел об этом, ощутив, как невольно вжимается всем телом в постель и стискивает белую простыню в пальцах, цепляясь за неё, как утопающий за спасательный круг. Хотя толку от этого, … — О, вижу ты не спишь. Учиха затаил дыхание. Он несколько раз уже слышал этого человека. Он говорил на его родном языке. На японском. От любого другого Саске был бы рад его услышать, хоть что-то знакомое среди лающих и будто бы лязгающих слов, по которым было не понять даже тона или что имеет ввиду говорящий. От кого угодно, но не от него. Он подходил ближе с шаркающим звуком, словно заранее оповещая о своём приближении, от которого у юноши уже снова пробежались по коже мурашки, а сам он ощущал себя пойманным в капкан животным, которое даже не может отгрызть собственную лапу, чтоб сбежать.  — Как у тебя дела? Когда влажная холодная ладонь опустилась ему на лоб, Саске напрягся, но не позволил себе вздрогнуть. Он не доставит ему такую радость. Он ему противен, но он его не боится. Пальцы прошлись по его волосам, словно в попытке дружелюбной ласки, но от этого мальчишка ощутил лишь прилив тошноты. Всё его существование противилось даже столь поверхностному контакту. — У тебя ещё держится температура, …- как бы невзначай напомнил врач, переплетая пальцы в тёмных вихрах, при этом как-то хмыкнув самому себе, что Учиха принял за недобрый знак. Он не знал что, но сегодня было что-то иначе. Прикосновения до этого были секундными и вызывали лишь ощущение собственной беспомощности и отвращение, теперь он всем своим естеством понимал, что это не все, чем сегодня ограничится этот человек. — Ты меня боишься, мальчик? — вопрос был задан спокойно, мягко, педантично, говорящий выдерживал паузы между словами, словно давая юноше обдумать, а потом коснулся кожаного ремня, что был на запястье правой руки Учихи. Нет. Саске не испытывал страх. Только ненависть и отвращение, которые сейчас глушило ощущение того, что что-то может случится, что-то из рамок вон выходящее. Что-то такое, что не должно происходить посреди ночи за закрытой дверью в тёмной палате на втором этаже этой больницы. В довершение собственное беспомощное положение вызывало у Учихи немую ярость, которая не находя выхода, делалась всё сильнее, становясь прочным сгустком, который постепенно приобретал форму и имя. Это проклятое имя того, кто отнял у него всё и сделал из него свою игрушку, над которой измывается день за днём. Побои, кривые смешки и унижение — это лишь ничтожно малая часть того, за то что Саске ненавидел человека в чёрной форме. Хуже всего было осознавать то, что он всё ещё жив, но ничего не может предпринять против убийцы матери, отца, клана. Против того, кто сжег дотла место, которое он мог звать домом. Против того, кого когда-то он называл братом. — Если ты будешь молчать, мы никогда не придём к какому-либо соглашению, — холодные пальцы коснулись его скулы, от чего мальчишка дёрнул головой в сторону, стремясь избежать этого, но скованность движений мешали ему в полной мере сделать это.  — Как насчет того, чтоб назвать своё имя? Это будет неплохим началом отношений между тобой и мной, как лечащего врача и …его пациента, — рука медленно спускалась ниже к губам, от чего парня передёрнуло, но он только сильнее напряг мышцы на руках, натягивая ремни, сдерживающие его. В нос бил запах мыла и одеколона. Эти два сочетания были уже для Саске своего рода триггером, от которого у него возникала тошнота. Закусив внутреннюю сторону щеки, мальчишка перевёл глаза на врача, которого секундой ранее стойко игнорировал. Бледное лицо, чьи очертания видны только в слабом свете фонаря, что доносился из-за окна. Длинные черные распущенные волосы, как гнусное напоминание о другом человеке и белый халат, как символ власти в этом месте. Саске зацепился взглядом за нагрудный карман, в котором была ручка-перо, завладей он которой он мог бы воткнуть её в горло мужчине. Прямо туда, где пульсируют артерии. Или лучше выколоть ему глаз? — Ты весьма неглупый мальчик и понимаешь, что лучше сотрудничать, не так ли? — очередной вопрос, оставленный без ответа, а холодные пальцы уже касаются губ, проводя по ним линию и слегка надавливая, словно призывая открыть их, что Саске и сделал, — хороший мальчик, — приглушенный шепот с нотками удовлетворения от такой покорности были последние, что услышал мальчишка перед тем, как за мгновение вцепился зубами в чужую руку, сжимая их и прокусывая кожу. Кровь заливала ему рот, но он всё ещё впивался в самое мясо, несмотря на крик, застывший в палате, когда его зубы сомкнулись на чужой плоти. Мужчина схватился другой рукой за его лицо, стремясь разжать ему челюсти, и когда ему это удалось, он, находясь ещё под дозой адреналина и боли, уставился на мальчишку, чьи перепачканные его кровью губы искривились в столь знакомой ему кривой усмешке. Он уже её видел. Несколько лет тому назад. Прижав ладонь к груди, Орочимару, тяжело дыша и стискивая от боли в руке зубы, обвёл ещё раз парнишку глазами. Тот всё также лежал на постели, его подбородок и верхняя часть больничной рубашки были залиты кровью, чьи сгустки и излишки мальчик сплюнул в сторону врача. Кровь попала теперь и на полы халата. Дрожь в теле выдавала его слабость, и хирург напоследок окинув пациента взглядом, поспешил выйти из палаты, на ходу снимая с себя испачканный халат и обматывая им свою изувеченную уже второй раз за жизнь руку. Даже захлопнув и дважды провернув ключом в замке, Орочимару не мог собраться и прервать автопилот, на фоне которого сейчас проделывал все эти действия. Его разум словно кто-то выдернул из розетки, как настольную лампу. Дальше всё было, словно во сне. Его тело знало, что необходимо сделать, не меньше его. Стерильность. Анестезия. Швы. Этот порядок был выведен в непрекословную последовательность, которую Орочимару, проведший множество операций, мог сделать, даже если его голова была забита другим, как сейчас. Перекись. Ампула новокаина. Игла. Отодвинув пачку со стерильными шприцами в сторону, Орочимару остановил взгляд на бутылке какого-то виски, видимо, забранным у кого-то из солдат персоналом. Недолго размышляя, он взял и её тоже с собой и поставил на стол, где уже приготовил всё, что ему понадобиться. Залив рану антисептиком и закатив глаза от покалывающей боли, хирург обколол место разрыва тканей, решив, что этого будет достаточно, для нескольких швов. Вся процедура в целом заняла не больше пяти минут и состояла из шести швов. За это время Орочимару примерно столько же раз приложился к бутылке виски, поставленной перед собой, как побочное анальгезирующее средство, унимающее не столько боль, как успокаивающее нервы. Нет, врач не был склонен к алкоголизму и в целом относился к тем самым трезвенникам, что морщат носы при виде цветных бутылок, выставляемых во время каких-либо празднеств на стол. Сегодняшний день был, как исключением из правил, и не только в плане его собственной неприязни к алкоголю, как к одной из столь низких человеческих слабостей, но и в том, что он пересёк черту, за которую никогда не переходил, хотя и всегда балансировал на её краю. Отношения врача и пациента. С самого первого дня, как он увидел этого «щеночка» штандартенфюрера Учихи, он не мог отделаться от странного чувства, преследующего его. Это было сродни тому самому ощущению, когда он занимался поиском ответа на какой-либо вопрос, и был настолько близок, что испытывал что-то сродни эйфории, когда касался этой ещё не до конца сформулированной мысли. И в этих мыслях всегда был Учиха Итачи. Со своей надменной вежливостью. Со своими черными перчатками и серебряными запонками на рукавах. Со своей манерой прикрывать лицо фуражкой, пряча эту несравненную садистскую улыбку. Орочимару цокнул языком и подтянул к себе снова бутылку, делая большой глоток огненной жижи, что опалила ему органы изнутри, оставляя горькое послевкусие на языке. — Дьявол, — выругавшись тихо в сторону, хирург перевёл уже чуть мутный взгляд на повязку, которую наложил на палец и ладонь. Мужчина сыронизировал про себя и подумал о том, что жизнь его ничему не научила, раз он вновь наступил на те же грабли. И вот снова то самое чувство близкого ответа, на мучащий вопрос. Он так близок, он словно щекочет пером у самого носа, отдавая привкусом виски и запахом спирта. Орочимару поводил головой из стороны в сторону, когда у него в голове пронеслась, будто дикая полька, знакомая мелодия. Так близок ответ. Вертится на языке, обретает форму, готовый сорваться с губ, но …растворяется в ночи, угасая подобно углю при первом луче солнца. — Дьявол, — снова прошептал Орочимару, откидываясь на спинку стула и поднимая глаза к высокому потолку, где горели лампы, а затем опуская его на стол, где стояла наполовину опорожненная бутылка. Скептично приподняв брови, хирург сразу же сдвинул их к переносице и посмотрел на остатки алкоголя таким выражением, будто отныне считал его своим непримиримым врагом, который мешал ему сосредоточиться и ухватиться за кружащийся вокруг него в пьяной дымке ответ. Слова, сказанные ему с такой откровенной издевкой со стороны штандартенфюрера Учихи, почему-то пронеслись у него перед глазами, как какое-то разноцветное, освещенное множеством прожекторов, табло. — Он кусается? — Только по субботам. Орочимару провёл ладонью по своему подбородку и, прищурив глаза, устремил взгляд на календарь, висевший у него на стене. Сегодня было пятнадцатое февраля 1941 года. Суббота. — Дьявол, — вновь констатировал мужчина, мрачно цыкнув на это совпадение.