Ложь

«Dir fehlt Hass»* - Тебе не хватает ненависти. «Guter Junge»** - Хороший мальчик.

***

      Каменная стена была тверда и холодна, как и толстый слой серой краски, который добропорядочные чернорабочие, нанесли ещё несколько лет тому назад. Этот цвет оттенял безнадёгой, унынием и удручающей меланхолией, поэтому глядя на него, Саске, уже запомнивший все трещинки, что расковырял собственными пальцами до неприятных облупившихся кусков, безразлично взирал на свой угол пустым взглядом. И так, день за днём, ночь за ночью. Только серая преграда, только обшарпанная краска, только бесконечно тянущееся время его заключения.       У мальчишки в голове был вакуум, прострация и банальное отсутствие каких-либо планов, идей и попыток выбраться из этой адовой карусели событий, где он исполняет роль бесполезного мешка, набитого костями и мясом. Его можно бить, если заблагорассудится, пинать ногами и даже хватать за волосы, чтоб впечатать в эту безобразно-тошнотворную серую стену, да ещё перед этим потыкав носом в обшарпанные места, словно нашкодившего котёнка. Сейчас там на постоянной основе мелькали буроватые отпечатки от разбитого носа и сбитых кулаков.       Саске устал.       Устал бороться с этим немецким ублюдком, который лишь имел внешность некогда позабытого брата. Устал огрызаться в пустоту, понимая интуитивно, что все его слова равносильны писку мыши, с которой играется, но не убивает кот.       Ведь ему весело, ведь на его губах проносится стремглав усмешка, когда в очередной раз у Саске кровоточат губы, а во рту появляется знакомый до боли солоноватый привкус железа. В такой ситуации оставалось, разве что, беззвучно кричать, проклиная немецких оккупантов, воздух с запахом горелого мяса и затянутое серыми тучами безразличное небо. А вот Итачи было весело. Он лишь продолжал давить ухмылку, елейно нашептывая проклятую фразу «Dir fehlt Hass»* каждый раз, когда приходил «поиграть».       Саске не ел. Не от того, что его не кормили или он не хотел. Ведь даже сейчас на полу, подобно собачьей миске, стояла алюминиевая плошка с порцией утренней овсянки, да ещё, несомненно, щедрым жестом местного повара, приправленная сверху шматком масла.       «Dir fehlt Hass».       Однако, Саске не ел.       И вовсе не из-за того, что на его шее закреплён жесткий ремень с цепью, которая прикована к ненавистной ему стене.       «Dir fehlt Hass».       Причиной так же была вовсе не отведённая ему роль живой игрушки одного из офицеров фюрера. Это всё были мелочи, которые с трудом, но подросток бы смог преодолеть, он бы попытался, он хотя б имел силы сопротивляться этой диктатуре и тоталитарному режиму, но… теперь, жалко сдавшись, и плывя по потоку маячившей впереди участи Саске выбрал голодную смерть. Унылую, беспощадную и такую жалкую.              «Dir fehlt Hass».       И это всё было из-за старшего брата. Из-за его манипуляций, из-за его голоса, от которого мальчишка невольно вздрагивал, из-за вкрадчиво нашептываемых на ухо слов, что давили неопределенностью похлеще любой пытки.       И снова эта фраза: «Dir fehlt Hass».        «Что произойдёт сейчас? Что станет завтра?» - мальчишка мог только задаваться вопросами, уже даже не пытаясь поднять голову, чтобы снова наткнуться на непроницаемые чёрные глаза своего личного кошмара.       Саске был готов продать душу и тело, лишь бы узнать её смысл, значение, хоть какой-нибудь намек, чтобы потом со спокойной душой придушить ублюдка, повторяющего её, как чёртову мантру, сраный мотив или нерушимое правило.       А ведь, кроме этой фразы, были и другие. Брошенные ему, как кость собаке, они повторялись, и Саске невольно запоминал их, всё больше ощущая себя псиной, которой навязывают команды, и если он сделает, что велят, то его непременно небрежно погладят по голове холодной рукой, насмешливо потреплют по волосам, и даже в отвратительно ласковой манере назовут «Guter Junge»**.       Саске чувствовал себя побитым щенком, даже когда скрипел зубами и бросался на протянутую ладонь со стороны офицера. Однако стоит только Итачи с тихой улыбкой сильнее натянуть цепь себе на руку, мальчишке останется только беспомощно хвататься за удавку. И пленник снова жалко падал на пол. Скулил от боли, бился на скрипучих досках и, глядя сквозь пелену невольных слез на надменное лицо, понимал, что усмешка на тонких губах брата сейчас вызвана именно его убогими повадками.       «Dir fehlt Hass».       Собаки. Псины. Неразумного щенка.       «Dir fehlt Hass».       И хуже всего из этого было, что как бы Саске не старался выбраться из этой намеченной для него участи, он всё равно опускался на самое днище, которое любезно предоставил ему его тюремщик.       Будучи готовым уже выть от отчаяния, мальчишка удерживался от этого только потому, что это лишь повеселит Итачи.       «Dir fehlt Hass».       Итачи, что был везде. Куда бы Саске не глянул, каждая вещь в ненавистной ему серой обстановке напоминала об Итачи. Свежевыстиранный и выглаженный чёрный мундир величественно висел на вешалке поверх дверцы шкафа, чуть поодаль на столе лежала неизменная фуражка, в стороне от которой небрежно были скинуты кожаные перчатки. В стеллаже были книги, и все, как одна, были выстроены в идеально педантичном порядке, известном лишь одному Итачи. Даже огромное чёрное кресло во в главе стола было развернуто ровно на 45 градусов, дабы в него можно было не глядя сесть и взять со стола дольку чёрного шоколада вместе с доставленной документацией. Но это всё были мелочи, лишь детали, закрыв глаза, которые можно было бы стойко игнорировать и хоть на мгновение забыть, …       «Dir fehlt Hass».       Вот только проблема была ещё и в том, что Итачи на постоянной основе был в голове Саске. Как пульсирующий шрам, как удушающая болезнь, как кровоточащая рана. Он не давал о себе забыть ни на секунду. Его слова, его голос, образ, глаза и усмешка.       «Dir fehlt Hass».        Прикрывая веки, подросток видел это ухмыляющееся лицо, кусая до крови губы, он то и дело ощущал хватку у себя на шее, а погружаясь в тревожный сон, он постоянно слышал его голос. Его неизменно спокойный тембр, что внушал ужаса куда больше, чем просто безмятежная смерть.       «Dir fehlt Hass».       Эта мысль всё крепла в истощенном теле и разуме, навевая дикую радость юнцу от того, что, наконец-то, он совсем скоро закроет глаза и больше не увидит Итачи, больше не услышит его голоса, больше не почувствуют его ледяных прикосновений. И, конечно же, больше не услышит этого ядовитого и хриплого «Dir fehlt Hass».       Хотя, порою, славливая тревожные размышления на этой почве от голода, узник задавался вопросом, а не спланировал даже это этот хладнокровный ублюдок, чья улыбка мелькала все реже и реже, когда он переводил свои мёртвые глаза на него.       Довести до ручки, добиться того, что он сам возжелает смерти, будет молить о ней, вожделеть сильнее, чем свободу или победу «Листа», ведь тогда не придётся нарушать данное их матери обещание, если, оно, конечно, хоть что-то значит для подобных Итачи, …       «Dir fehlt Hass».       Вернувшись к реальности, Саске перевёл взгляд на свой впалый живот, что в который раз издал какие-то жалкие урчащие звуки, которые когда-то, может, и могли его смутить, то сейчас, он обращал на них внимания столько же, сколько и на покачивающийся маятник часов, что неспешно ходил из стороны в сторону. Раздражает, отдается в голове, но при желании можно и забыть.       В отличие от другой пульсирующей и навязанной идеи. «Dir fehlt Hass».       Неприятно-сосущее и болезненно-тянущее чувство где-то в области желудка, терпеть мальчишке было куда сложнее, как и противно ноющую боль в висках. Голова и вовсе, казалась Саске немыслимо тяжелой и будто бы вылитой из свинца, так как держать её ровно, или даже поднимать глаза выше мелькающих то и дело в зоне его видимости высоких черных кожаных сапог с серебряными пряжками, ему было весьма затруднительно.       Облизав сухие потрескавшиеся губы, на которых едва запеклась твёрдыми корочками кровь, Саске вымученно улыбнулся, сам не зная, чему. Возможной скорой кончине? Мыслям о том, что больше никогда не увидит проклятое лицо брата, так похожее на его собственное? Или тому, что этот отступник не сведёт его с ума, доведя до того, что Саске сам присягнёт на верность захватчикам, выучит немецкий и будет выкидывать правую руку вперед со звонким «Heil, mein Führer!».       Саске криво приподнял уголок рта. Он понятия не имел, что означает эта ещё одна немецкая фразочка, но его забавляло, как все офицеры её выкрикивают при виде ещё одного его соклановца, который был не только самым грязным и мерзким пятном, подобному комку соплей, на чести и доблести семейного древа Учиха, но и тем подонком из-за которого по сей день горят дома, села и целые деревни. Ведь не было семьи во всей Японии, где по вине Мадары, кто-то не вернулся с фронта.              Мальчишка помнил, как ещё много лет назад, когда военная кампания и холодная война только набирала обороты, скрипя зубами, его отец - Фугаку, говорил ему и старшему сыну о том, наглядно показывая в огороде близ дома, что, иногда, чтобы спасти плодовое дерево, необходимо обрубить пораженные болезнью или паразитами ветви. А потом их сжечь.       «Dir fehlt Hass».       И ведь ещё тогда, будучи ребёнком Саске удивленно округлил глаза на то, как Итачи дерзко фыркнул в сторону на это, а отец подозрительно сузил глаза на подобную выходку. Следом, конечно же, он разразился ором, что обольёт ледяной водой и выпорет нерадивого сына бамбуковой палкой, если он ещё раз позволит себе что-то подобное в его присутствии. Саске всегда считал авторитет отца непоколебимым и абсолютно правильным во всём, что касалось политики, войны и даже собирания урожая, и забивания свиней. Фугаку был строг, но, несомненно, справедлив, вот только, … какая жалкая ирония, что именно Итачи и сжёг весь клан. Дотла.       «Dir fehlt Hass».       Проклятый ублюдок.       Саске поднял покрасневшие глаза к потолку. Он не мог выбросить из головы, вертящиеся в голове страшные последствия той ночи, как и ненавистное лицо брата. Горящие дома, падающие и залитые пламенем крыши, взрывы, кто-то кричит на улице, где-то надрывно рыдает женщина, повсюду слышны залпы летящей дроби, чёрные фуражки, и надменно глядящий на это со своего недосягаемого склона Итачи, …       «Dir fehlt Hass».       Зажмурившись, чтобы прогнать видения, Саске дёрнул головой. Впечатления и иллюзии были настолько реальными, что мальчишке казалось, потянись он к кому-нибудь, то ощутил бы кончиками пальцев ткань их подпаленной одежды и встретился бы вновь с лицами, с застывшими на них масками ужаса. Эти выжженные в каком-то смысле на сетчатке его глаз события были своеобразным наказанием за то, что он выжил, за то, что противился смерти, когда она дышала в затылок, и теперь он должен был вариться в этом в одиночку.       «Dir fehlt Hass».       Где-то за дверью раздались голоса, Саске не знал о чём шла речь, так как лай немецких псов, так или иначе значил всегда лишь одно: они идут. Что будет дальше значения уже не имело. Ведь одного присутствия офицеров «Алой Луны» было достаточно, чтобы вжиматься в стену, в тщетных попытках слиться с ней воедино.       Щелкнувший замок и повернувшаяся ручка, каждый раз невольно вытаскивали Учиху из своих мыслей, ведь даже будучи истощенным морально и физически настолько, что ему уже было плевать, что станет с его телом, он всё равно испытывал тот самый липкий страх, который таится в каждом живом существе.       Наверное, это можно было назвать инстинктом самосохранения. Как забитая в угол мышь замирает, когда в её логово заползает змея, так и Саске каждый раз пытался подавить в себе приступ пожирающей его дрожжи, что выдавала его ужас от самых кончиков пальцев.       Ему некуда бежать.       Ему нет смысла бороться.       Его уже проглотили.       Об этом ему продолжал вещать шепот, доносившийся в его голове. «Dir fehlt Hass».       Вошедшие мужчины перекидывались ничего не значащими для Саске фразами, такими же пустыми, как и его существование для них. Мальчик допускал мысль о том, что, если прям сейчас перестанет дышать и в последний раз прикроет тяжелые веки, никто не заметит.       Голоса на мгновенье смокли, после чего узник, глядящий куда-то сквозь свои ободранные колени мутным взглядом, различил две пары высоких кожаных сапог с серебряными пряжками, что стояли прямо рядом с ним. Наверху послышался смешок.

***

      - С таким отношением он у тебя и подохнет, штандартенфюрер, - Мадара бросил это небрежно, после чего поцокал языком, решив привлечь внимание «щеночка», но, как и ожидал, мальчишка взгляда даже не поднял. Мужчина бы с удовольствием списал это на презрение и неуважение, чтоб намекнуть своему подчиненному о том, что неплохо бы заняться и воспитанием этого «щенка», но впалые и отрешенные глаза пацана с пролегшими под ними тенями говорили совершенно о другом.              – Может быть, Орочимару позаботится о нём лучше, чем ты? – присев на одно колено, рядом с юнцом, фюрер взял пленника за подбородок, разглядывая того и невольно отмечая, как же тот сильно походит на Изуну.       Поразительное сходство.       - Было бы жаль потерять такой, …- прикусив губу, Мадара дернул рукой, вынуждая «щенка» всё-таки взглянуть на него таким же чёрным пустым взглядом, как и его собственный, - ценный материал, - пробормотал фюрер, поворачивая голову в сторону и поднимая глаза на стоящего рядом с ним Учиху. - Всё-таки генетический потенциал Учиха не стоит тратить понапрасну, … - выждав ещё тактическую паузу, вспоминая славное пепелище лицемерных паразитов, погрязших в собственных пороках, прибавил мужчина.       Усмехнувшись про себя, когда его мёртвый солдат, продолжал лишь молча наблюдать, при этом не выражая ничего на безучастном лице, Мадара скользнул глазами по рукам штандартенфюрера, полагая, что те уже теребят край пальто в поиске оружия, но ошибся. Руки юноши были сложены за спину с идеальной осанкой, пока сам парень выражал крайнюю степень равнодушия, будто бы его здесь и нет.       Однако, фюрер всё равно не мог отделаться от морозного озноба мурашек, пробегающих вдоль его затылка. И далеко не в первый раз. Всё-таки Учиха Итачи – не тот человек, которому бы он доверил прикрывать свою спину. Интуиция подсказывала Мадаре, что с опасными людьми, вроде этого парнишки, играть в «доверие» не стоит, они оба прекрасно осведомлены, что каждый из них пойдёт по головам и трупам, если того будет требовать их цель. Пока их договор действует, фюрер не сомневался в преданности своего старшего офицера, но ключевым словом здесь было именно «пока».       — Это моя собака, - всё-таки едва приоткрыв сухие губы, хрипло напомнил Итачи. Мадара вновь прошелся глазами по полковнику. Т-с.       Будто бы подобную дикость можно было бы легко забыть. Вокруг пленника полковника ходило слишком много сплетен и разговорчиков в строю, чтоб была хотя б мимолётная возможность выбросить это из головы.       Прохладную реплику, кинутую ему с «офицерского плеча» Мадара всё же воспринимать в штыки не выдел смысла, ведь для того, чтоб приструнить кого-то, достаточно было надавить на что-то, найти лазейку в его разум, в душу, где кроется эта сокровенная надежда на «долго и счастливо».       А потом раздавить её.       Проблема заключалась в том, что у Итачи ничего из этого не было. Ни того, что можно потерять, ни надежды, ни души.       Если только, …       Резко достав револьвер из кобуры на поясе, мужчина уткнул его в лоб мальчишки напротив себя, который за всё их скромное времяпровождение хоть как-то оживился и даже затаил дыхание, широко раскрыв глаза. Громко стучащее сердце, бьющееся о ребра, подрагивающие бледные губы и пульсация в висках. Красивое зрелище. Не каждый может его себе позволить.       Мадара мог.       - А если я захочу убить его? – проворковав фюрер, - А если отдам кому-то ещё? Или… накормлю роту солдат рагу из этой бродяжки? Что тогда? – нашептывал главнокомандующий, не сводя глаз с изнуренного лица пленника, который не отводил взгляда, смотрел прямо, без страха, без трусости. Прямо в лицо смерти. Прямо в лицо врагу своего народа. Высокомерно и нагло, как настоящий Учиха.       - Воля ваша, - раздалось сверху. Ни раздражения, ни паники. Этот тон лишал желания делать что-либо, даже пальцем шевелить для убийства. Итачи был скучен, как будний день, когда за окном минус двадцать градусов и густой туман не позволяет отправить даже авиацию на разведку.       - Т-ц, - отведя оружие от мальчишки, Мадара лениво убрал его обратно и поднялся с колена, - нет нужды тратить на него пулю, с твоими стараниями он отъедет уже к пятнице, - зевая, оповестил полковника фюрер, словно разговор вёлся о какой-то скотине, после чего перевёл взгляд на юношу, который так же непоколебимо стоял рядом, подобно обелиску, - но я напомню, мне было бы жаль потерять такой ценный экспонат.       - Из зверя человека не сделать, господин фюрер.       - Однако Хаширама научил своего младшего брата держать ложку и не срать на людях, - лишь фыркнул на это мужчина, поправляя свой головной убор на длинных чёрных волосах, - в чём ваша проблема, штандартенфюрер?       Поймав на миг потемневший взгляд Итачи, Мадара, ничего более не говоря, развернулся на носках и направился в сторону двери.       Полковник остался же стоять напротив своего пленника.       Их взгляды встретились.       - Тебе все ещё не хватает ненависти, глупое животное, - шепнул юноша, присаживаясь на одно колено и окидывая взглядом нетронутую тарелку с кашей, - но, не переживай, я тебя научу, - растягивая губы в дикой улыбке, от которой отрешенный пленник встрепенулся и вжался в стену, - или ты сдохнешь.