Ложь

— Донесений от разведки все ещё нет? — мрачный взгляд седовласого мужчины перекочевывал с одного унылого лица, сидящих за круглым столом людей, на другое. Ни сожаления, ни вины, ни желания покончить с этой войной раз и навсегда на рожах этих старых пустоголовых болванах Тобирама не видел. Само собой, никто из них не стоит и секунды его времени, но он вынужден был его растягивать здесь — в командном пункте, пока не поступило новых распоряжений. Будь воля Сенджу, он бы не церемонясь вывез всю фашистскую грязь в море и потопил, предварительно «накормив» свинцом, но его старший брат слишком благороден для этого и до последнего будет идти на поводу у гуманности даже к таким продажным и подлым тварям, как Мадара. Даже в мыслях упомянув заклятого врага, мужчина сжал губы в тонкую нить. Жалкий и мерзкий высрыш шлюхи рода Учих мог бы просто сделать всем одолжение и сдохнуть, но куда там. Такие тараканы, как он просто так не умирают, их просто необходимо прихлопнуть газетой и размазать по полу. А Хаширама ведь тем временем не переставал писать манифесты и призывы остановить кровопролитие своего ничтожного оппонента. Глупый старший брат банально не воспринимал информацию о том, что, возможно, этот нацистский деревенщина и читать-то разучился на родном языке. Впрочем, как и догадывался Тобирама, мерзкий ублюдок Учиха не оценил столь широкий жест его старшего брата, раз отправлял всю канцелярию со стороны Листа в сортирные ямы для солдатни. А что, собственно, ещё можно было ожидать от дикого варвара, не способного внять убеждениям цивилизованных людей и принявшего на грудь нашивку западных захватчиков, лишь бы его вероломство и яростная пена из-за рта были услышаны? Что ж, теперь вся Япония знает его и платит кровавую дань каждый день за это знание, … а ведь ему стоило бы просто промолчать тогда, проглотить это, смириться, как и весь его ублюдский род, но Мадара не умеет молчать. Так же, как и вовремя затыкаться или признавать поражение. Скрипнув зубами, мужчина направил свой взгляд на карту перед ним. В его груди клокотали ярость и гнев от одной мысли о Учиха, но он не давал им выйти наружу, так как показывать свои слабости прилюдно мог позволить себе лишь наглухо отбитый и конченный слюнтяй. Мадара именно к таким и относился, поэтому Тобирама старался максимально обуздать внутренний огонь и не давать волю чувствам. К тому же, … Сенджу пододвинул фигуры на карте ближе к крепости, где по последним сводкам прятался главный враг всей страны. Тонкие губы тронула холодная улыбка. С каждой неделей он всё ближе и ближе к тому прекрасному моменту, когда он лично вырвет грязный язык Мадары и скормит тот его младшему братишке. Изуна. Ещё один блядский поганец из проклятого клана. Живое доказательство того, к чему приводят ненормальные отношения в семье. Отвращение поднялось в груди мужчины с новой силой, застряв где-то в горле, вызывая приступ тошноты. Мерзость. Гадость. Распутное поведение с единокровным братом, да ещё и с мужчиной. Закусив губу и стиснув пальцы на краю деревянного стола, Сенджу передёрнул плечами. Сама мысль была настолько отвратительной, что ему стало не по себе, особенно, когда он ощутил направленные на него взгляды со стороны совета. Полудурок Хирузен ещё многозначно пододвинул ему стакан с водой, будто бы хоть что-то способно унять склизкий осадок презрения и мерзко-кислого налета на языке, который напоминал чем-то изжогу. «Поганые Учихи, — пронеслось в мыслях у Тобирамы, когда он жестом руки отказался от предложения со стороны одного из генералов, — от одного их существования становится дурно», — ослабив ворот рубашки, мужчина покосился на часы, где стрелки уже перешли за обыденное время совещаний. Тем не менее, старший наследник престола Японии всё ещё не объявился, но младший Сенджу не придал этому значения, вне зависимости от планов Хаширамы, у него были свои, … обходные пути. Не всегда можно добиться справедливости и мира извилистой дорогой переговоров и дебатов, иногда приходится нести его на острие меча. Или шальной пули, например, которая по счастливой для всех случайности бы положила конец этой войне. Впрочем, труды Данзо Шимуры не остались не отмеченными кровавыми клеймами на карте. Старик был по званию старшим офицером, заведующим разведкорпусом и по совместительству носил негласное звание тайного канцлера Листа, который не чурался брать и делать всю грязную работу, которой брезговал заниматься даже младший Сенджу. Вовсе не из-за того, что руки можно и в крови испачкать, если не только бумажками заниматься, а то, что если про его связи с этими делами просекут, то начнутся ненужные вопросы, взывания к ценностям, долгу и гуманности, о которых и речи не могло быть, пока идёт война. К сожалению, Хаширама считал иначе, поэтому и оставался в святом незнании о том, что происходит за его спиной. Впрочем, младший Сенджу считал, что это и к лучшему, всё-таки есть вещи, которые при всей добродетели всегда будут нести и тёмную сторону. Например, один из отделов разведкорпуса не числился ни на каких бумагах, не был отмечен ни на одной карте и даже не имел славы. Он не скользил на чужих устах. Разговоры о нём не поднимались в столовой или на совещаниях круглого стола Листа. Но он был. Более того, Тобирама готов был поспорить, что подобные «отделы» есть и в других частях разделенной Японии, и это в какой-то мере успокаивало его совесть. Ненадолго, увы. Порою, младшему Сенджу приходилось напоминать себе о том, что это и есть та самая «необходимость» ради общего блага, о которой он столько слышал от старшего брата. Только вот сказать о том, на какую «нужду» решился он, Тобирама не мог. Просто не мог. Это бы раздавило Хашираму. Допустить этого в разгар войны мужчина не мог позволить. Когда-нибудь позже. Может быть. Тем не менее, если возвращаться к тайной организации Листа, именуемой «Корнем», Тобирама практично считал, что Данзо исправно выполняет свою роль и благодаря «особой» выучки, дети, …нет. Мужчина тряхнул головой, заставляя себя отрешиться от мысли, что когда-то эти «инструменты», были детьми. Нет, теперь это просто монстры. Как диких зверей, их натаскивали на шпионаж, убийство и выживание. У этих людей нет рассекания или жалости у них нет прошлого и не будет будущего. Они никогда не смогут полюбить или быть любимыми. Они убийцы. Отщепенцы общества с отклонениями психики, склонностью к садизму и разрушению. Они вовсе не дети. К слову, большая часть из них были Учихи. Тобирама всегда знал, что они поголовно конченные и взять с них нечего, так что с легкой руки подписал разрешение о том, что глава разведкорпуса может принудительно забирать из семей, … талантливых и так необходимых фронту новобранцев. И опять же это «крайняя мера», о которой Хашираме было знать не обязательно. К тому же, благодаря этому удалось избавиться от потенциальных предателей, со стороны оставшихся Учих, что жили на окраине границ Листа в своей деревне. Да, Учихе Итачи мозги поломали в своё время в «Корне» знатно, раз он настолько скатился с катушек, что сжег весь клан до самого пепелища. Безжалостно уничтожил всё: дома, склады, скотину, свой род. Убиты были все, включая отца и мать этого вероломного ублюдка. Тобирама лично опознал трупы, когда, не поверив донесению прапорщика Хатаке, приехал на выжженную дотла землю, где по глазам резанул чёрный дым, а по носу запах горелого мяса. Тогда ступая по золе и озираясь на кровавые пятна, оставшиеся на земле, Тобирама поджимал губы и отводил глаза, совершенно будучи уверенным, что у всех есть мера, черта, которую никогда никто не преступит, например, отцеубийство или кровь невинного на руках. Осознание о том, что Итачи давно стёр данную границу пришло мгновенно, когда Сенджу узрел кровавую бойню на месте расстрела клана Учиха. Впрочем, несмотря на весь ужас представшей перед ним картины, мужчина не испытал ни капли угрызений совести, в какой-то степени он ощутил даже облегчение от мысли, что больше ни один Учиха не всадит им нож в спину. Это было жестоко, но в условиях бушующего пламени войны весьма важно. Что же касалось главного героя сего пепелища, то Тобирама считал, что несмотря на свою доказанную полезность, того слишком опасно оставлять в живых. Всё-таки после того, как Данзо предложил заслать пятнадцатилетнего мальчишку из клана Учиха в протеже к Мадаре, Сенджу-младший не раз сомневался в том, что это плохая идея. Само собой, фюрер хоть и был жестоким ублюдком, не внемлющим голосу разума, но не идиотом, чтоб с распростёртыми объятиями принять «беженца» с другой стороны. Однако, всё пошло как бы по плану: юнец пробрался на самый пьедестал к фюреру, завоевал доверие того, не переставая время от времени создавать проблемы на фронте Листу, вот только, … Тобирама с горечью прикрыл глаза, отчетливо понимая, кого именно они выпустили в надежде тайком перерезать горло Мадаре. После себя Итачи оставлял только огонь и пепел, смерть и кровь. Больше ничего. Если это и были послания и донесения, которые от него требовались, как от тайного агента, то весьма, … красноречивые. Стук в дверь вывел мужчину из мыслей, после чего он вопросительно поглядел в сторону звука, так как Император Японии не стал бы спрашивать разрешения для входа на собственный совет, да и эта глупая женщина — Мито не отличалась учтивостью и знанием традиций Листа, свято считая, что с мнением должны считаться. Чёртова баба. Её единственными обязанностями были сидеть с закрытым ртом и рожать сыновей, но она даже с этим справиться не могла, предпочитая попивать чай на военных заседаниях и вставлять своё никому неинтересное мнение в промежутках между кружками. — Минато, мы ещё кого-то ожидаем? — обратился к одному из присутствующих генералов Сенджу, сдвинув брови к переносице и переведя взгляд на светловолосого мужчину, который оторвавшись от изучения тактической карты, где выдвигал свой план авиационной атаки на территории противника с помощью медных фигур, отрицательно качнул головой. Тёмные круги под глазами Намикадзе уже открыто предъявляли о том, что их владельцу бы вздремнуть не мешало и отдохнуть, но генерал уже давно переехал из собственного дома в штаб-квартиру, считая, что здесь он будет куда полезнее. Такую самоотдачу Тобирама желал бы видеть во всех офицерах Листа, но многие из них ещё успевали и личную жизнь устраивать. Например, Джирайя. Сенджу покосился на дремавшего на стуле с открытыми глазами мужчину с копной седых волос, что притворялся бодрствующим, и даже почти успешно вставлял случайные слова между делом. Если б тот не всхрапнул пару раз за время совещания, никто б и не догадался, что он высыпается после ночи с очередной бордельной девкой.  — Возможно, это ко мне, господин Сенджу, — почтительно поклонившись, Шимура Данзо, созерцавший до этого вид из-за окна сквозь металлические решетки, развернулся к столу, — с вашего разрешения я удалюсь. Тобирама проводил старика взглядом, про себя отметив, что не давал соглашение на право покинуть заседание, но смолчал, так как тот действовал в интересах Листа, хотя, порою, его своеволие и выходило за рамки тайного канцлера. Данзо плавно обогнул стол и, как бы невзначай, коснулся плеча Сенджу, который почувствовал, как ему в ладонь упала свернутая в бумажка, чей размер не превышал и ногтя. Крепко сжав сообщение, военачальник хотел было отлучиться следом и прочесть его, но его отвлекли нарастающие голоса снаружи кабинета. — Собираем войска! — послышался выкрик со стороны двери, которая, распахнувшись, показала всем присутствующим Хашираму в военном обмундировании и автоматом на спине, что ошарашил всех, собравшихся в комнате. В том числе и Данзо, что не успел покинуть помещение. Глава Японии, на удивление младшего Сенджу, настроен был весьма решительно, и, если раньше это бы вызывало благоверный трепет у мужчины, то сейчас Тобирама был в замешательстве в купе с лёгкой досадой. Ведь он всё уже продумал. Он практически осадил Мадару в его Чёрной крепости, осталось только сжать кулак и стукнуть им ненавистного оккупанта по его блядской нацистской фуражке, размозжив тому череп, но Хишираме вдруг захотелось поиграть в войну, вспомнив про бедных и обездоленных. Само собой, Тобирама любил брата. В пределах разумного, если вспоминать Учиха с их инцестными наклонностями. Вот только, когда тот рушил его планы, собираясь спасать очередного союзника или рисковать своими солдатами во имя мира на Земле, у мужчины не находилось лестных слов в сторону правителя. — Что за спешность, господин? — нашёл в себе силы проявить уважительный тон младший Сенджу, поднимаясь с места, покуда остальные генералы совета в недоумении переглядывались. «Наверное, от того, что слишком привыкли сидеть на жопе и болтать ножками», — пронеслось в голове у Тобирамы, когда он взглянул на Хирузена, который выронил трубку из-за рта от такого заявления, после чего поспешно поймал ту. — «Алая Луна», — кратко отозвался старший Сенджу, плотно сжав челюсть, от чего у Тобирамы прошлись мурашки по телу. Даже будучи натренированным бойцом, сходившимся не раз в схватках на поле боя с такими опасными противниками, как Акасуна Сасори или Какузу, где ему удавалось выжить благодаря своей скорости и проворности, генерал понимал, что в случае затяжного боя без прикрытия всё может сложится куда хуже. — Они напали на нас? — протянул Данзо, в тоне которого мужчина уловил нотки недоверия. Конечно, старик не ожидал такого поворота, учитывая то, что вся разведка подчиняется и доносит новости ему напрямую, и только после сортировки та достигает ушей командования. В интерпретации угодной Листу, конечно же. — Хуже, они взорвали «защиту Ооноки», они штурмуют город, — поведал Хаширама, подходя к столу и оглядывая своих советников. — Великую стену Ооноки? Как им это удалось? — послышался шёпоток. — Они не могли просто так пройти, …- — Это всё неважно. Если мы выдвинем войска сейчас, …- отмёл все разговоры Император, но прервался, когда услышал треск чужой ладони об стол на котором располагался макет всей Японии. Подняв глаза на того, кто осмелился оборвать его на полуслове, мужчина с удивлением обнаружил своего младшего брата, который мрачно взирал на него бордовыми глазами в которых не было ни жалости, ни желания помочь верному сюзерену. Только суровость и скептицизм, до которого его и довела эта проклятая война.  — Тобирама? — Нет. Не сейчас. Только не сейчас, — жестко проговорил мужчина напротив главы государства, — мы слишком многим пожертвовали, чтобы повернуть войска на выручку этому хрычу, который то помоями нас поливает, то слезливо окликает тебя, когда ему выгодно! — Тобирама, …- прошептал Сенджу, не веря в то, что слышит это от своего брата. Да, тот всегда был более прагматичным, …гораздо, чем просто «более». — Мы слишком долго шли к тому, чтобы зажать Мадару в его норе, это же просто отвлекающий манёвр и дураку понятно, что, если мы упустим этот шанс, то другого может и не представится! — прошипел младший, в голосе которого проскальзывали нотки злости, не взирая на отчаянный самоконтроль, — Он так близко! Мы можем с этим покончить! Неужели ты дашь своей слабовольности и жалости убить возможность закончить эту войну навсегда?! Если хочешь изменить мир, лучше приступай к этому немедленно и выбрось из головы эту мораль. Работы у тебя и без этого дерьма невпроворот. — уже в отчаянии выкрикнул мужчина. Хаширама же напротив оставался спокоен, однако слова младшего брата задели его за живое, когда разговор перешёл в сторону «жалости и слабости», в которых не раз упрекал его Тобирама, видевший только путь «по головам», который избрал их же враг. Враг некогда бывший боевым товарищем. Другом. Почти что братом. Глава понимал, когда на кону стоит его страна, его люди, его семья, то другого выбора и быть не может, но, каждый раз глядя на человека по другую сторону баррикады, с которым делился когда-то всем, не верил своим глазам, что они до этого докатились. Как он мог пойти на это? Как он мог развязать войну? Как мог встать под фашистские знамена и начать перекраивать историю Японии на свой лад? Как мог убить столько людей, семей и надежд? Как мог сжечь столько деревень и городов? Ответом ему были холодные чёрные глаза. И такой же мрак он сейчас видел в очах напротив себя. Если бы не это, то, может быть, Хаширама и согласился бы, может, он бы поддался на очередные уговоры и позволил себе проигнорировать призыв о помощи, но глядя на то, как рождается из ненависти очередное чудовище, он не мог этого сделать. Он не мог потерять в этой войне ещё и родного брата. Ещё одного. Прикрыв глаза, мужчина выпрямился и, подняв веки, отдал приказ: — Мы выдвигаемся на помощь Ооноки. Хирузен останется прикрывать тыл, Намикадзе с авиацией на границу отрядов «Камня», Шимура отправит разведчиков вперед для разведывания обстановки, Джирайя продумает путь для наших танков, а ты Тобирама поведешь стрелковую дивизию. — Брат, послушай меня… — начал было Тобирама, но Хаширама взмахнул резко рукой, прерывая того. — Ничего не говори, я принял решение. — Ты совершаешь ошибку! — вскочил с места младший, с яростью ударяя ладонью об горизонталь стола. — Я спасаю союзника! — рявкнул в ответ Император, от чего в зале повисла звенящая тишина, — И брата от него самого, — уже куда тише прибавил мужчина. Глядя прямо в глаза напротив него, Хаширама только сейчас понял, как глубоко и тяжело дышит. Он не помнил, чтоб когда-либо поднимал голос на брата, ему было несвойственно кричать на кого-то или обвинять, поэтому видя, как покорно склоняет голову младший Сенджу, военачальник ощутил осадок горечи на языке и сожаление в душе. Там же поднимал голову, подобно змее, выползающей из своей норы, и позабытый с годами страх. Тот медленно просачивался, подобно удушающему туману в каждую клетку кожи, и нашёптывал мужчине, что когда-нибудь он окажется в ситуации, когда его слова не смогут остановить Тобираму. И тогда дороги назад уже не будет. Никогда.