Ложь

3 Августа 1944 года.       Солнце едва протянуло свои лучи через тёмно-зёленые тяжёлые портьеры к начищенному каменному полу, когда тонкие изящные стрелки на серебряных часах в руках темноволосого юноши сместились к четырём утра.       Розоватые нити облаков едва трепыхались среди сходящих сумерек, уступая всепоглощающему идущему с востока рассвету. Ещё немного времени пройдёт, и невидимые труженики «Чёрного замка» начнут неохотно покидать свои постели, потягиваться, зевать и, потирая сонные глаза, одеваться. Зажжётся огонь на кухне, первые «жаворонки» поскачут в душевые, вызывая нервные тики у едва уснувших «сов», пришедших с караула. Ещё через полчаса потянет чем-то жареным со столовой, где повара начнут готовить что-то съестное, а горничные, забрав со двора высохшие свежие простыни понесут их в прачечную гладить. Ближе к восьми утра начнут развозить завтраки в больницу и для старших военных чинов.       Подавляя зевок, который так и рвался наружу, парень переступил с ноги на ногу, передёргивая плечами и пытаясь скинуть с себя сон, что льнул к нему, призывая в свои сладкие объятия. Нетерпеливо снова посмотрев на минутную стрелку часов, унтерштурмфюрер выругался отнюдь не теми словами, которые приняты здесь, от чего невольно покосился в коридорную даль, будто бы оттуда ему в лицо должен прилететь талмуд с нецензурной немецкой бранью с напутствующим: «Dummer kleiner bruder»(Глупый младший брат). Следом, само собой, резким движением стальная рука должна впечатать его носом в деревянную столешницу до самого хруста, чтоб ещё и кровью залило зарубежный словарь. И в качестве окончания этой драмы в три акта он будет вдобавок и отмывать стол, пол и учебник под ехидство со стороны своего надзирателя, вливающего в себя второй стакан немецкого скотча. Какие чудесные воспоминания.       Надрывные женские стоны раздавшиеся за деревянной дверью, около которой стоял юноша, красноречиво описали удовольствие от которого задыхается хозяйка голоса, возможно даже, буквально. По крайней мере, лейтенант на это очень надеялся, поднимая глаза к потолку и поджимая губы, когда за стенкой вновь послышался протяжный волнительный вскрик. « Да сколько можно её трахать», — раздражённо подумалось Саске, что мысленно всё ещё пребывал в коконе тёплого одеяла из лебяжьего пуха, который бы не оставил до самого завтрака, однако нынешний бригадефюрер решил за них обоих, что ранняя прогулка меж солдатских казарм до госпиталя и два неспешных круга вокруг укреплений — отличное начало едва закончившегося дня. Не то, чтобы унтерштурмфюрер горел желанием это делать, но, увы, сопровождение старшего офицера вплоть до самого санузла входило в его обязанности, а даже, если пренебречь этим законом, то склонившаяся над ним тёмная фигура с заряженным пистолетом в руках никогда не принимала отказов. Естественно, что Учиха Итачи был в состоянии хоть лёгким прогулочным шагом, хоть маршем, хоть на лошади самостоятельно проделать это всё и вернуться с первыми лучами солнца, но, видимо, какая-то ненасытная тварь внутри него требовала страданий окружающих. Будь то враг, валяющийся в ногах и молящий о пощаде, будь то свой солдат, исходящий потом и забывший, как дышать от одного пытливого взгляда бригадефюрера. О каких-либо исключениях речи и не шло, даже если это твой собственный родной брат. Хотя нет, было кое-что.       Прислонившись к стене, и скрестив руки на груди, Саске прикрыл уставшие веки под полями своей немецкой фуражки, которую хоть он норовил вечно забыть, но жёсткая рука «закона» со стороны новоиспечённого брагадефюрера нахлобучивала её на его голову хотел он того или нет.       Предаваться воспоминаниям юноша не горел, но это хоть как-то сдвигало стрелки на часах, что, порой, казалось и вовсе останавливались, дабы продлить его мучения. Он не до конца помнил тот день, когда Учиха Итачи, будто бы сняв с себя амплуа кровожадного ублюдка, протянул ему «счастливый билет» на другую сторону этой бесконечной войны.        Обрывки воспоминаний мелькали у него не раз в голове за прошедшие в годы, но чем больше он находился в стане бывшего врага, тем больше понимал, что «предательство» — это не то, чем он бы обозвал свою новую позицию. Смешно звучит, конечно, но факт оставался фактом. Япония всё ещё была его Родиной, домом и землёй, где он вырос и родился, отдавать её под какое-то там немецкое «вассальство» он не желал, но то, что стране нужные новые порядки, законы, и, конечно же, лидер он не сомневался. Бравадами командования и речами Императора он был сыт по горло ещё в «Конохе», они его не проняли. Фюрер же был менее заинтересован в глубоком уважении к своей стране, ограничиваясь тем, что страх вполне себе мощное оружие, чтоб одним выстрелом избавиться и от воров, и от дезертиров. А полные склады вооружения и провианта, как бонус действовали тоже весьма неплохо в военное время. Так что, «Лист» может клеймить его, как «предателя», как «труса», как «военного преступника», однако своим идеалам и целям он остался верен. Да, именно так, он всё ещё был намерен убить своего старшего брата. Любой ценой. А для этого он должен быть здесь. В самом центре «Чёрной Гвардии», среди убийц и террористов из «Алой Луны», прямо за спиной Учиха Итачи. Саске с шумом втягивает в себя воздух, чувствуя, как зубы стучат друг о друга. Он, вцепляется окровавленными пальцами сильнее в танто, на лезвии которого ещё скользят капли крови. Как и на его руках. Противник стоит в темноте, среди плотно растущих деревьев. Его силуэт не сильно выделяется, а кое-где и вовсе сливается с окружающей средой, мальчишка даже не был уверен сейчас, что штандартефюрер не наблюдал за ним с самого начала. Влажные от холодного пота пальцы стискивают холодное оружие, чья липкая рукоять всё равно подрагивает от страха. Это конец. Он не сможет его убить. У него пистолет. И револьвер под плащом. Возможно есть ещё что-то. Голова болит. Виски отбивают отбойными молотками пульсацию. Он всё ещё не может отдышаться, лишь приоткрывает бескровные сухие губы и смотря на своего врага, что тоже не спешит что-либо предпринимать. Перед глазами появляется образ матери, к голове которой приставлено дуло огнестрела. Её широко открытые глаза с блестящими на кончиках ресниц слезами. Он убил её просто так. Забавы ради. Беспомощную женщину. Ярость снова поднимается изнутри, разжигая ещё тлевшие угли. Даже если это будет его последняя атака, … Мальчишка замахивается для броска, но застывает, когда предатель намеренно подходит всё ближе и ближе, ничуть не страшась, ничуть не рискуя быть убитым. И улыбается. Эта улыбка куда хуже молчания. Куда страшнее криков. Она манит, притягивает взгляд, лишает и капли уверенности в собственной возможной победе. Нет, он уже заранее проиграл. Это всё бесполезно и не имеет никакого смысла. Переборов секундное оцепенение, Саске всё равно атакует, глядя прямо в отливающие во мраке багрянцем глаза. Нож летит резко и прямо в цель, расстояние до цели минимально, промахнуться просто невозможно. Разочарование и страх застывают на лице партизана, когда офицер немецкой армии перехватывает тот на лету, даже не шелохнув старую листву на земле. Никаких пронзительных движений, никаких попыток увернуться, только плавная, практически кошачья грация, и надменно-дикая улыбка. Кажется, Саске даже услышал смешок. Отступать было некуда, да, и если он попробует убежать, то нож прапорщика Хатаке будет торчать уже из его спины. Будто бы играясь, Итачи подкидывал танто в руке, глядя на младшего брата сверху вниз. Всегда сверху. Всегда вниз. Эта надменная игривость была таким же широким жестом, как и то, что оружие ещё не прилетело в него с пронзительной скоростной атакой куда-нибудь в горло. Выждав ещё одну бесконечно тянущуюся минуту, штандартефюрер без каких-либо объяснений, слегка прищурив взгляд бездушных глаз, вогнал танто по самую рукоять в землю под ноги обомлевшего мальчишки, и протянул ладонь в сторону Саске. В приглашающем молчаливом знаке. Проглотив слюну, партизан всё ещё не сводил взгляда с окровавленной ручки ножа. Между ним и врагом было не больше трёх метров. Если он постарается. Если он как бы пошатнётся, и сделает вид, что запнулся, …если он будет ловок, как никогда в жизни, … «Я всё равно поймаю пулю в лоб. Зло восторжествует. А он прощально махнув своей сраной фуражкой, откланяется. И будет именно так и никак иначе», — угрюмо пронеслось в голове Учиха, покуда его взгляд всё ещё бегал между танто и протянутой ему рукой. Всё это было прописано на елейной улыбке и затемнённых её уголках на губах юноши напротив него. Треск веток в стороне насторожил обоих, как и автоматная очередь в паре сотен метров от них. Свои или чужие? А кто для них «свои»? Подняв глаза на Итачи, Саске ещё раз посмотрел на нож, и сделал шаг вперёд. Улыбка штандартенфюрера стала ещё шире. И гаже. Где-то под чёрным мундиром щёлкнуло что-то железное. Теперь к ногам Саске упала налобная синяя повязка «Листа», когда-то олицетворявшая приверженность общему делу, общей цели, общему благу. Бросив взгляд на старшего брата, мальчишка ещё раз внимательно посмотрел на протектор. Теперь он видел, как через всю гравировку шла грубая перечёркивающая линия, оставленная никем иным, как Учиха Итачи. «Вот оно как», — догадался партизан о природе металлического скрежета, — «вот чего он хочет».       Решительно перегнув этот поблескивающий в скудном свете символ, при этом не ощущая ни тревоги, ни боли, ни сожаления, мальчишка сделал ещё несколько целенаправленных шагов к предателю из «Алой луны», чтобы пойти за удаляющимся чёрным мундиром хоть в саму огненную гиену. Однако, тот лишь поманил его одним пальцем в глубь леса всё с той же ехидной ухмылкой, и Саске, аккуратно ступая следом, чтоб не привлечь внимание идущих неподалёку солдат в зелёных жилетах отчётливо понимал о том, что дороги назад не будет. — Аа-х, ммм-гхм! За стенкой вновь в голос застонала женщина, на что лейтенант недовольно приоткрыл веки, скосив тёмные глаза на дверь. Он едва задремал, но этой неугомонной барышне всё мало. Последующие заглушаемые шорохом стуки навели Саске на мысли о том, что было б неплохо, если б эту фройляйн сейчас били башкой об батарею, за то, что она рот посмела открыть без разрешения. По крайней мере, с ним уж бригадефюрер никогда не церемонился при любой, даже малейшей или незначительной, как ему казалось, оплошности. — Я, … я не понимаю, — держась за раскалывающуюся голову, мальчишка проводил глазами фигуру в облегчённом мундире немецкой армии. От роскошного плаща с высоким воротником-стойкой штандартенфюреру пришлось отказаться из-за тёплой погоды за окном, и сейчас, оттянув чёрный галстук с поблескивающим на нём светлым металлическим зажимом и расстегнув от духоты и летнего зноя первую пару пуговиц на белоснежной рубашке, молодой человек лениво обмахивался веером, сидя перед шахматной доской. Его лицо напоминало каменную маску, пока он так и, не сдвинув ни одной фигуры, лишь то и дело перемещал тонкие пальцы от одной к другой, словно про себя их пересчитывая и решая кого первого пустить на амбразуру в этой тактической схватке. Услышав краем уха недовольное бурчание со стороны, Учиха Итачи растянул тонкие губы в елейной улыбке, не сулящей ничего хорошего. Скоропостижно поняв свою ошибку, Саске вжал голову в плечи, начав нервно кусать губы и искать в исписанных чернилами листках собственные конспекты. — Ich, … verstehe nicht(Я не понимаю), — в отчаянии прошептал мальчишка, когда фигура старшего офицера стала медленно покидать насиженное место, перед этим с громким треском перевернув шахматную доску. Веер неспешно был сложен в ладони, покуда деревянные фигурки раскатывались по полу. Полковник не торопился, явно наслаждаясь страхом стороны, — мне, …Ich, …- Заинтересованность старшего офицера пугала гораздо больше и сильнее, нежели его тотальное равнодушие, в которое он мог впасть время от времени, как правило, оно наступало после половины бутылки бурбона или литровой графина вина. Ещё когда ему было скучно. Видимо, полковник всячески сторонился этого удручающего ощущения, поэтому норовил поспешно от него избавиться при помощи окружающих. Вполне хватало и испытующего немигающего взгляда, от которого у Саске сначала подрагивали колени, потом сбивалось дыхание, а под конец он и вовсе закрывался книгой, уже отсчитывая про себя секунды до того, как ледяные пальцы коснутся его затылка. Немой вопрос со стороны штандартенфюрера так и повис в воздухе не озвученным, изучающего немигающего взгляда с чёрными глазами хватало за гранью. Младший Учиха осознавал, что, если правильно не задаст свой, то говорить начнёт Итачи, а он будет об этом лишь сильно жалеть. Ведь, даже выучив алфавит и уже понимая кое-какие самые простые слова, Саске всё равно не мог перевести о чём плавно и с расстановкой ему с улыбочкой на беспристрастном лице ведал старший брат. Хотя одно слово мальчишка уже разобрал. Оно встречалось чаще, чем остальные, брошенные ему. «Hund» — собака. Игриво поведя бровью, Итачи кивнул в сторону железной цепи с кожаной ручкой, которая назидательно висела в дальнем углу комнаты старшего офицера «Чёрной гвардии». Вероятнее всего, он находил в этом что-то забавное. Саске же поёжился, невольно потирая шею, которая ещё помнила эту удавку и унижение с ней пережитое. Сбитые коленки, трекающийся лёд под ладонями и тяжёлое хриплое дыхание, когда цепь затягивается всё сильнее Стук в дверь прервал это лёгкое издевательство, на что полковник, взмахнув веером возле себя, склонил голову в сторону звука и, услышав голос по другую сторону комнаты, спокойным тоном разрешил войти. Эту команду Саске уже тоже понимал. Не видевший ни одной живой души, кроме ненавистной зеленоглазой девки с презрительно поджатыми губами, да редких прохожих за тёмными и плотно закрытыми занавесками в отсутствие полковника, бывший рядовой «Листа» с нескрываемым интересом слушал и осматривал пришедшего унтерштурмфюрера, тот, к слову, отвечал тем же. — Господин Штандартефюрер, …ваш bericht(отчет), …- вошедший офицер носил округлые очки, головной убор, что нелепо сидел на сероватых волосах, связанных в короткий хвостик, и погоны лейтенанта, которые мальчишка откровенно разглядывал, вертя перьевую ручку меж пальцев, — о, прошу прощения, это …? — B. …- начал было младший Учиха, приоткрыв губы. Привыкший к тому, что отсутствие какого-либо уважительного отношения в отряде прапорщика Хатаке никогда не каралось чем-то кроме хмурого взгляда, мальчишка едва раскрыл рот, прежде чем Итачи с размаху выбил из-под него табурет молниеносным ударом ноги без всякого предупреждения. Свалившись на пол, Саске, весомо приложившись локтем о деревянную ножку стола, лишь сдавленно застонал, прижав к груди отбитую конечность. — Ballast(Балласт), — в свойственной себе манере пояснил полковник, -Kriegsbeute(Военный трофей), — проявляя на лице фирменную маниакальную улыбочку, от которой вошедший лейтенант понял, что он здесь лишний, — Machen Sie sich keine Sorgen, Untersturmführer Yakushi, ich mache einen Mann aus ihm. Mit der Zeit, (Не переживайте, унтерштурмфюрер Якуши, я ещё сделаю из него человека. Со временем) — последняя фраза была явно адресована не застывшему в дверном проёме лейтенанту. — Soll ich später wiederkommen, … Штандартенфюрер Учиха? (Должен ли я зайти позже, Штандартенфюрер Учиха?) — Ich werde dich selbst finden, Untersturmführer Yakushi. (Я найду вас сам, унтерштурмфюрер Якуши). Почтенно отдавший честь лейтенант покидает покои старшего офицера в смятении. Знать, что за тобой придёт Учиха Итачи ощущение, ну, такое.       Исподлобья глядящий на оставшегося с ним наедине полковника Саске, всё ещё сидевший на полу и потирающий ушибленный локоть, догадался по тишине, повисшей в комнате, что впредь говорить что-то без позволения штандартенфюрера не самая лучшая идея. С того момента, как он прибыл в тыл врага не в качестве пленника, а какого-то комнатного зверька, которому запрещено покидать покои, говорить на родном языке и пытаться сделать хоть что-то, что поставит его существование здесь под вопросом, — Итачи, на удивление, относился к нему относительно терпимо и сносно. Если не считать каких-то банальных ошибок в немецкой грамматике, то и вовсе равнодушно. Само собой, в сравнении с тем, что было раньше. Саске будто бы заменял когда-то им же разбитую вазу, всё чем он был занят ежедневно на протяжении множества недель — учёба. Не только языка.       Вот только, чтобы понять всё остальное, выучить немецкий было банально необходимо, ведь все учебники и книги были исключительно на европейском языке. Естественно, это ни в коем разе не отменяло того, что с раннего утра его нагружали «домашним заданием на день», которое он был обязан выполнить. Наказание за ошибки были самыми различными, обычно в него швыряли учебник без каких-либо прелюдий, а следом вынуждали принять упор лёжа. Отжиматься, когда счёт ведёт кто угодно, кроме Итачи, Саске мог бы вплоть до сотни, но полковник всегда находил способ сократить это число к жалким пятидесяти или вовсе к тридцати. Книги, одна за другой беззаботно накидывались на спину парня, с каждой отсчитанной цифрой, а если те, как неожиданно, падали, то всё начиналось с начала, … но на этот раз старший брат использовал его спину на манер пуфика. Унижению не было конца и края, особенно, когда за этим всем наблюдала розоволосая блядь, каким-то парадоксальным образом имевшая при себе офицерские погоны. Благоразумия штандартенфюрера хватило для того, чтоб на начальных этапах приводить с собой эту девчонку, которую тот оставлял ещё и в качестве надзирателя. И та с неистовым стремлением исполняла чужую волю, ни капли не жалея ни себя, ни Саске. Были ещё и другие варианты повеселить несоизмеримое эго Итачи, однако мальчишка старался о них не вспоминать. Никогда. — Хочешь быть собакой?       У Саске резко похолодели пальцы. Старший брат впервые обратился к нему в словесной форме, понятной им обоим. На немецком. До этого он делал довольно-таки очевидные жесты, направленные на получение ожидаемых результатов. За несколько месяцев Саске более или менее привык к этому невербальному общению, а кинутые ему фразы и смешки, как правило проходили мимо его ушей. — Или человеком? Штандартенфюрер склонил голову в сторону, но всё ещё взирал на мальчишку сверху вниз, а тот так и не поднял глаз в ответ. — Wirst du, … mich töten? (Ты собираешься меня убить?)- Саске потребовалось немало усилий, прежде чем он смог сформулировать в голове вопрос и задать его, не опасаясь получить опрокинутым табуретом ещё и за новую ошибку. — Ja(Да), — просто и лаконично, без лишних сантиментов, -Ich werde dich wie einen Hund erschießen (Я пристрелю тебя, как собаку). Младший поджал губы, даже без точного перевода, согласие с его вопросом и преследующая его «собака», ясно давали понять о его возможном будущем. — Но если ты человек, — Итачи сделал паузу, повторив ещё раз более дробно, в какой-то степени, даже делая секундные промежутки меж слов, что было высшим жестом доброй воли, видимо, на который он был способен, — то можешь попытаться убить меня.       Безусловно, ключевым здесь было именно: «Можешь попытаться». Не сказать, чтоб Саске был настолько глуп, как раньше, чтоб тут же броситься на офицера с перьевой ручкой, но, потешить себя надеждой на это он мог вполне. Раз за разом он время от времени делал те самые попытки. Метнуть нож во время завтрака, прокрасться в комнату полковника и попытаться зарезать его, пока он спит, разбить стекло и засыпать мелкие осколки в бокал вина, … Увы, это всё, разве что, веселило старшего Учиха. Кухонный прибор он поймал и к досаде Саске ещё и поблагодарил, что ему теперь не нужно тянуться за ним, чтобы порезать свою глазунью. Жалкая попытка подобраться к спящему брату была провалена ещё на моменте открытой двери, когда во тьме ночной на него было нацелен револьвер, от чего мальчишка пришёл к выводу, что застать Итачи врасплох в кровати можно лишь находясь там изначально. А осколки, …после предложения штандартефюрера выпить Саске содержимое его бокала с елейным и ядовитым: «Давай же», юноша отказался от вариантов и отравить своего кровного врага. Итачи чувствовал опасность, даже будучи охмеленным алкоголем или находясь в максимальной расслабленном состоянии, которое мог показать внешне. Даже завладев пистолетом, Саске разочарованно обнаружил, что тот не заряжен, а вся обойма находится в ладони Итачи, что со свойственной ему ухмылкой швырнул пули младшему под ноги с нахальной усмешкой, о том, что сломает тому шею быстрее, чем тот попробует зарядить ими оружие.       Сдаваться и отступать от намеченной цели унтерштурмфюрер не собирался, как и продолжать давать и дальше брагадефюреру окунать его с головой в провалившиеся слабые и недостаточно продуманные попытки, а потом шипеть от еле сдерживаемой ярости в подушку. Ибо: «Показывать свой гнев на людях — слабость, достойная лишь собаки», — как выражался Учиха Итачи, поэтому лейтенант несколько лет учился держать свои истинные эмоции при себе, позволяя видеть собеседнику лишь толику, вуалируя их едкостью и подгнивающим сарказмом, которыми считал необходимостью делиться хоть как-то, дабы его самого не разъело от кипящей в нем злости.       Так же Саске ощущал потребность в чём-то куда большем, чем просто впиться пальцами в горло брата и душить его до тех пор, пока его глаза не закатятся в последнем миге, покидающей тело жизни. Шепча о том, как он испортил ему жизнь, как разрушил все мечты и надежды, как сломал его. И как он его ненавидит. Здесь нужно было что-то большее. Зайти ещё дальше, туда где даже генерал-майор не заметит подвоха, где он позволит себе потерять бдительность всего на миг. А Саске будет ожидать, как змея, подходящего случая для смертельного броска.       Приоткрывшаяся дверь пропустила мужчину, который смахивал невидимую пыль со своего мундира, как всегда идеально скроенного и сидящего на нём, с новыми насечками на погонах. Как всегда статен, как всегда полон яда и триумфального величия, которое подобно благочестивой ауре окружало генерал-майора, несмотря на то, что он парой минут ранее разложил девицу в соседней комнате в не самой святой позе. Недовольным взглядом продолжая разглядывать старшего офицера, лейтенант искал зацепки, за которые можно было бы придраться и вывалить всё своё недовольство, да хотя б к разтормошенным волосам мужчины. Однако, педантичность Итачи не знала границ и в его причёске, чьи ещё больше отрасли за прошедшие года, и сейчас, перевязанные красной лентой, они были, как всегда гладкие и со здоровым блеском. Отвратительно. — Гляжу, вы совсем не вспотели, брагадефюрер, — издалека начал юноша, отточивший свой немецкий в «Чёрной гвардии», — фройляйн Изуми вновь пришлось всё делать самой? — ониксовые глаза парня перевели взгляд на дверь, за которой должна быть данная особа. Ну, или её хладный труп. — Это всё, что вам удалось придумать за всё это время, унтерштурмфюрер? Я крайне разочарован отсутствием у вас хоть грамма фантазии. — Я б старался лучше, если б сама мысль не выворачивала мне желудок, — кисло резюмировал Саске, складывая руки на груди и позволяя себе по сути неслыханную дерзость — так нагло вести диалог с вышестоящим офицером. Да и ещё из «Алой Луны». Ещё хлеще — с Итачи. До тех пор, пока ему это позволяли, разумеется, а грань всегда была, ну, очень призрачная, — Брагадефюрер, стонов умирающей антилопы за дверью вполне достаточно, чтобы сдерживать моё бурное воображение даже от попыток. — О, унтерштурмфюрер, так вы ещё и подслушиваете, — плотоядная улыбка Учихи Итачи проявилась во всей красе, прежде чем Саске понял, что совершил очередную промашку и цыкнул в сторону, ощущая, как кровь приливает к лицу. Нависший над ним старший брат выглядел донельзя довольным, даже со своим мерзким оскалом. Ладонь представителя «Алой Луны» впечатавшаяся с хлёстким звуком рядом с головой лейтенанта, заставила того невольно моргнуть и, открыв глаза, узреть насколько близко старший брат уже успел склониться к его лицу. Меж ними оставалось лишь жалкие сантиметры, от чего сокровенно-сладкий шёпот казался ещё более мерзким, — может, ещё и поглядеть хотите? Или, быть может, … поучаствовать? — дыхание обжигало и без того горящие щёки юноши, что стиснул сильнее челюсти, стараясь не поддаваться на очередную провокацию. — Увольте меня, … от этого, — лишь смог выдавить Саске, не сводящий взгляда с чернеющих и явно ухмыляющихся бездн напротив его. — Бригадефюрер. — Скучно.       Итачи отстранился так же быстро, как и сменил улыбку на лице на будничный маскарад томного и загадочного убийцы из «Алой Луны». Более не задерживаясь, генерал-майор зашагал вдоль коридора, покачивая головой из стороны в сторону, покуда унтерштурмфюрер Учиха всё ещё стоял у стены, подловив себя на том, что у него сбилось дыхание.       Дёрнув плечом, чтоб избавиться от даже каких-то мнимых прикосновений со стороны Итачи, Саске последовал за старшим офицером, попутно бросив взгляд на приоткрытую дверь, чтобы заметить уже знакомую ему темноволосую девушку, которая с подавленным видом теребила распахнутую на себе кофту. Часть женского тела была обнажена, приоткрывая мягкие изгибы и формы. Учиха невольно задержал взгляд на Изуми больше, чем она того заслуживала, и неожиданно для себя встретился с её пустыми глазами, с пролегающими под ними серыми тенями, когда поднял тот выше её груди. Она всегда вызывала у Саске стойкую неприязнь, даже когда ошивалась у его дома в далёком детстве. И со временем ничего не изменилось. Он плохо её помнил, чёрный снег и пролетающие в сером небе самолёты запоминались куда сильнее, чем худощавая девчонка, неизменно бегающая за холодным и замкнутым Итачи, что уже тогда вызывал настороженные перешёптывания у взрослых и боязливые взгляды у детей. И сейчас много лет спустя Изуми стояла напротив него, кончиками пальцев пробегаясь по дрожащим покрасневшим губам, что едва приоткрывала, словно что-то шепча, пока в другой ладони был зажат заветный стеклянный пузырёк.       Их взгляды пересеклись всего на несколько секунд, а после девушка пропала из поля зрения Саске, которому пришлось ускорить шаг, чтоб не отставать от бригадефюрера. К слову, его спина была б отличной мишенью, если ненароком опустить ладонь до кобуры. Вся загвоздка была в походке правой руки «фюрера», это юноша понял ещё давно. Она была не только плавной, сколько манёвренной и резко изменяющейся, будто бы Итачи обходил видимые только ему самому препятствия. Это сбивало с толку. Поравнявшись с генерал-майором, когда они подходили к каменному зданию, где парочка сонных караульных тут же выпрямились по струнке при их приближении. — Она наркоманка, — как бы невзначай протянул Саске, хотя в его тоне присутствовали нотки самодовольства, будто бы в этом была его собственная заслуга. Рассматривая собственные ногти и бледные пальцы на левой руке вплоть до запястья, где пролегали заметные веточки голубоватых вен, юноша поднял глаза на мужчину в ожидании реакции, но та заметно запаздывала. — Фройляйн Изуми, — вставил всё же юноша, словно это должно было изменить. — Блестящая дедукция, — старший офицер не скупился на откровенный сарказм. Они прошли мимо солдат, что отдали им честь вытянув правую руку вперёд с чётким приветствием высокопоставленных чинов, затем генерал-майор и его лейтенант завернули за угол, скрываясь от посторонних взглядов. — Вы настолько плохи, бригаденфюрер?..- уголки губ Саске невольно поползли вверх, а на языке уже крутились куда более язвительные комментарии, но прежде, чем юноша успел их озвучить, его затылок соприкоснулся с холодным камнем. От боли из глаз посыпались искры, а дышать стало невозможно от стальной хватки на собственном горле. Пальцы старшего брата впивались в кожу всё сильнее, а убийственно-ласковый шёпот у самого уха отбивал ритм пульсирующей в висках крови. — Вы, очевидно, смертельно жаждете проверить это, мой дорогой унтерштурмфюрер, на собственной шкуре, — чужие губы едва касались его ушной раковины, пока он отчаянно хватал ртом воздух, который мог лишь хрипеть сквозь сковывающее его тело удушье. Сокровенные тихие слова были подобно яду, заливаемому в самую душу, — не уж то есть сомнения в том, что я могу это сделать? Рука разжалась. Сползая по стенке и шумно втягивая в себе воздух, Саске прижал ладонь к собственной шее, словно проверяя её целостность. Его всё ещё потряхивало, однако, он нашёл в себе силы сипло выдавить несколько слов вместе с кривоватой ухмылкой, невзирая на боль. — Вы, … вне всяких сомнений, манипулирующий и психически нездоровый подонок, бригадефюрер, — проговорив это, Учиха всё ещё потирал горло, при этом не сводя глаз с лопнувшими капиллярами от мужчины перед ним, что возвышался неприкасаемым обелиском, глядя на него сверху вниз. — Однако вы меня не убьёте, по крайней мере, не сегодня, — расплываясь в гаденькой усмешке подобно старшему брату, лейтенант, откашливаясь в крепко стиснутый кулак, намекнул, — у меня вечером встреча, на которую не явиться — непозволительная роскошь.       Проглотив скопившуюся во рту слюну, которая со скрипящей болью скатилась по пищеводу, Саске, опираясь ладонью на каменную стену, приподнялся с колен, стараясь выровнять дыхание. Нельзя, чтоб кто-то застал его в столь унизительном положении. Учиха Итачи тем временем молча стоял рядом, наблюдая за юношей, но не препятствуя его безбожной дерзости. Она в какой-то мере была даже забавна. Самую малость. Тем не менее, когда Саске приоткрыл губы, собираясь выдать что-то ещё, бригадефюрер приподнял ладонь вверх, призывая того к молчанию. — Тогда сделайте всё красиво, унтерштурмфюрер, — холодный тон с всё той же елейной улыбкой, не принимающей ни прощения, ни мольбы, ни возражений. — О секрете успеха можете поинтересоваться у фройляйн Изуми. Саске скривил губы. Юмор у Итачи был не просто чёрный, а чертовски специфический. По крайней мере, ему бы очень хотелось, чтоб это была одна из его мерзких шуточек, брошенных между делом. Вот только улыбка бригадефюрера становилась всё темнее и мрачнее, вселяя самый неподдельный ужас от того, что это и в самом деле может произойти. Рано или поздно.