Ложь

29 марта 1941 года.       — Тебе очень повезло, Учиха, — подобная фраза, брошенная через тряпку, наполовину закрывающую лицо прапорщика Какаши Хатаке, казалось бы, не должна вызвать никакой реакции, кроме облегчения или веры в собственную удачу, но не сегодня и не сейчас. Саске позволил себе кривое подобие улыбки, которую и без того вытаскивал из себя клещами, в сторону старшего по званию. Тот все ещё ковырялся с замком на его запястьях, поэтому заметить этого не мог. — Редкое везение, уйти от «Чёрной гвардии» живым. Два чёрных взгляда встретились одновременно после негромкого лязга цепей. Живым? Живым ли?       Края губ Учиха опустились, перестав выдавать фальшивую улыбку. Он ничего не отвечал, от него, собственно, этого и не требовалось, у каждого из участников одностороннего диалога были свои мысли на этот счёт.       Саске все ещё колотила дрожь и мысли метались вокруг собственной свободы. От той комнаты, от фашистов, от собственного брата. Однако, изучающие глаза прапорщика, не спускающие взгляда с мальчишки и будто бы ожидающие какого-либо подвоха, были куда более прямолинейны, нежели их хозяин. Если бы Учиха был бы внимательнее в этот момент, то заметил бы, как не спускает руки с пояса офицер, как прерывисто касается кончиками пальцев армейского танто, словно невзначай. Бдительности много не бывает, … пока она не перерастает в паранойю, конечно. — Если тебе есть, что сказать, то лучше не тяни с этим, парень, — донеслось до ушей Саске, который хотел было оскалиться на подобное отношение, но лишь, приоткрыв губы, замер, чувствуя всём нутром чужой взор со стороны.       Рядом о чем-то переговаривались офицеры, косясь на него в открытую и с нескрываемым презрением, даже собственный некогда командир, не внушал и доли того доверия, что раньше. Не говоря о том, что любой шорох, будь то треск ветки или шепоток со стороны и всё. По рукам парня уже бежал он. Липкий, холодный и парализующий страх.       Учиха не хотел этого признавать, но это было слишком очевидно. За пару месяцев «штандартенфюрер» выдрессировал его настолько, что он боялся увидеть за спиной собственную тень, а любое резкое движение провоцировало защитную реакцию. Саске долго выговаривал про себя, как он понял, офицерское звание. Пробовал, словно на вкус, заплетающимся языком. Называть эту мразь по имени у него язык не поворачивался, а братом и подавно. Можно было охарактеризовать его, как «он», но это клеймо уже склеилось намертво с другим человеком в белом халате, ещё более мерзким, но вызывающим скорее отвращение у Саске, нежели лютая и безграничная ненависть. Именно к ней «штандартенфюрер» день за днём методично и последовательно его направлял. Как краю обрыва. — Будь готов к тому, что тебе придётся тесно пообщаться по поводу всего произошедшего с отделом, … разведки, — Хатаке медлил, подбирая подходящее слово к отделу Шимуро Данзо. Едва вдохнувший свободной грудью свежий весенний воздух, Саске ощутил, как тот встаёт у него в лёгких тяжёлым свинцом. — Если тебе есть что сказать сейчас, то с этим медлить не стоит, … — вновь давяще напомнил мужчина, собираясь положить руку парнишке на плечо, но прежде чем он это сделал, тот резко отступил назад, избегая прикосновения. — Рядовой? — В меня стреляли. Меня несколько месяцев держали, прикованным к батарее, …время от времени приставляя ствол к моей голове, — нервная усмешка всё-таки проклюнулась в уголках губ юноши, который всё ещё не переставал трястись не только от нахлынувших разом бури эмоций в виде долгожданного освобождения из плена, но и от гнева, который бурлил у него в горле от одной мысли, что его записали в предатели страны. Как «штандартенфюрера». Голос Саске надламывался, переходя на шёпот, но юноша, несмотря на это продолжал, хотя в глотке пересохло ещё пару часов тому назад, а проглатывание слюны не уменьшало жажды. — Я не такой, как, …- имя старшего брата Саске застряло у него в глотке, будто бы тот, сейчас стоял рядом и настоятельно советовал сожрать эти слова раньше, чем они вырвутся во всеуслышание. Невольно оглянувшись назад, где на холме продолжалась передача пленных, мальчишка увидел того, кого он видел уже ранее. Или думал, что видел.       Тряпки некогда надёжно сшитого офицерского чёрного мундира терзал ветер, как и сплетённые от крови и грязи длинные чёрные волосы. Бледная кожа, запёкшаяся кровь, грязно-коричневая повязка на половину лица, закрывающая один глаз — это не тот образ, который подкинуло подсознание. Но в этом всём было что-то до боли знакомое. — Это, …- пробормотал мальчишка, прищуривая взгляд, и оборачиваясь к прапорщику, взор которого тоже привлёк вражеский офицер.       Слова застыли на губах. Он видел его раньше. Определённо именно его. Только на расстоянии. Маловероятно, что их взгляды хоть раз пересеклись, но не запомнить этого мужчину Саске просто не мог. Высокий. Статный. Стройный. С длинными волосами, перевязанными на затылке. Он всегда был за спиной Мадары, как тень. Как плащ. Как последняя инстанция, через чей труп нужно переступить, прежде чем добраться до фюрера. Лелея надежду, чтобы пережить этот бесконечный кошмар, мальчишка даже не отягощал свою память такими подробностями, как личность данного субъекта. Какой у него чин? Почему проклятый всей Японией Мадара именно ему предоставил честь защищать свою спину? — Не каждый день на твоих глазах творится история, — протянул Хатаке, приставляя ладонь к козырьку, чтобы солнце, ещё не скрывшееся за выползающими на небе тучами, не помешало ему, — с пленными и дезертирами Мадара считай сдаёт всё, что навоевал за последние лет пять. Он либо конченный идиот или, … — вместо второго варианта прапорщик лишь поджал губы, будто бы где-то глубоко в своей заржавевшей на службе у Конохи душе жалел. О том, что когда мог, не поступил иначе. — Нет, это не достойный поступок лидера. Я не оправдываю дезертиров, эти люди предали убеждения, страну, своего Императора, но после этого их участь, … — Какаши скрестил руки на груди, мотнув головой — предопределена. — Кто этот человек? — всё-таки спросил Учиха, бросив беглый взгляд на прапорщика, и вернув его на офицера в чёрном мундире. Хатаке перевёл взгляд на рядового, продлевая молчание ещё на несколько мгновений, после чего, тихо произнёс, кивая на другую сторону, где во главе своего отряда стоял враг всей Японии. Фюрер. — Его младший брат.       Оглушённый выстрелом, Саске замер, сжимая одной ладонью собственное запястье, на котором, как и на другой руке были отпечатаны месяцы проведённые в близком соседстве с батареей и фашистами. Слова, которые прапорщик Хатаке Какаши монотонно бубнил про честь, братство и патриотизм секундой ранее, эти самые чувства, которыми Учиха должен сейчас быть, безусловно, преисполнен после пережитого плена, разбились в ту секунду, когда чёрные глаза партизана обратились в сторону звука, потрясшего долину.       В звенящей тишине, которая давящей и ощутимой вуалью из-за зарябившей мороси повисла над людьми в долине, мальчишка забыл, как дышать, пока надрывный крик хлёстким ударом не вывел его из ступора. «Изуна, …», — чужое имя пронеслось эхом над долиной и в беспокойных мыслях Саске, который, хотел было уже броситься вперёд, чтобы увидеть произошедшее своими глазами, но крепкая рука, сжала его плечо прежде, чем он сдвинулся с места. — Стой, — жёсткий взгляд Хатаке мог бы смутить, но у юноши вызвал лишь желание проигнорировать его, как и прежде, — ты оглох, рядовой? В последний раз, когда мы говорили, у тебя уже сорвало тормоза, и тебя едва не сочли дезертиром, — прошипел мужчина, — Оставайся на месте, рядовой Учиха.       Наградив командующего холодным взглядом, Саске дёрнул плечом, скидывая чужую руку. Дезертирство — было б сладкой блажью в сравнении с тем, что он ежедневно видел. Собственная смерть и вовсе была б даром, но разве ему б это позволили? Всё начало разворачиваться слишком быстро. В считанные секунды раздались новые выстрелы. Они один за другим заполняли воздух порохом и дымом, распространяясь на окрестные территории и спускаясь с холма.       Учиха прижался напряжённой спиной к каменному валуну рядом с прапорщиком Хатаке, что снял автомат со спины и занял позицию, периодически выглядывая из-за укрытия и выкрикивая что-то бойцам неподалёку, жестами направляя их. В голове Саске стучала кровь, сердце барабанило в груди, как бешеное, вертя все мысли в каком-то торнадо из несостыковок и лжи. Мадара ведь сдал пленных, сдал перебежчиков, сдал заложников. Едва на колени не упал. Поставил на кон всё, лишь бы вернуть брата. Искалеченного, раненого, … и его всё равно добили в спину, как собаку, на глазах у фюрера, перед этим отпустив к нему в руки. И этот крик раненого зверя, … Саске знал какого ему, и как бы это парадоксально не звучало, ощущал жжение в груди от горечи подобной несправедливости.       Ошеломлёнными глазами всё ещё глядя на то, как разбегаются солдаты вокруг и накаляется обстановка, мальчишка всё ещё озирался назад, туда, где прогремел первый выстрел. Прапорщик сказал, что глава «Чёрной гвардии» и так лишился бы многих позиций из-за данного расклада, но всё равно на него пошёл. И на переговорах. На нейтралитете. Первый выстрел раздался со стороны «Конохи». Это не могло быть случайностью. Может, кто-то и целился именно в фюрера, но тогда у неудачливого стрелка должен быть крайне сбит прицел.       Прерывисто дыша и прикрыв голову руками, когда над ними просвистели пули, Саске посмотрел вперёд, где вереница солдат в зелёных жилетах сгоняли, словно скот, бывших пленных в сторону леса. Их никто не прикрывал, давая возможность отступить, многих даже не освободили от цепей. Только подгоняли криками и оружием.       Дезертирам было не легче, пара из них были совсем неподалёку. Один из них врач, который, …юноша поморщился от неприятных воспоминаний. Тот самый хирург, что вытаскивал из него пули. Второго он особо не помнил, но на переговоры он шёл без явного желания, постоянно останавливался, стенал, ныл и закатывал глаза, словно собираясь падать в обморок, после чего накидывался на подходившего к нему сопровождающего незадачливого бойца. Блондин с дерзким нравом и языком, который не раз ему сулили отрубить, если он его ещё раз кому-нибудь покажет. Эта парочка сидела, пригнувшись с цепями на руках и о чём-то перешёптывалась, пока мимо летели со свистом снаряды, а к их головам были приставлены винтовки стерегущих их солдат. В любом случае убьют либо те, либо другие. — Идут, — предостерёг прапорщик, откинувшись спиной на камень и перезаряжая оружие отточенным движением. Наблюдая за ним, Саске задал вопрос, что напрашивался сам собой. — Почему его убили? — Не лезь в это дерьмо, рядовой, лучше выглядывай, когда «чёрные» ублюдки будут на расстоянии выстрела. — Его застрели бы в любом случае, — пробормотал Саске, глядя на хмурое лицо прапорщика, что лишь сдвинул брови, но отрицать не стал. — Потому что он Учиха? — Что? — осёкся Хатаке, затем, прижавшись к импровизированному укрытию, которым им выступала железнодорожная колея между лесом и долиной, приложил палец к губам. Мальчишка стиснул зубы, но смолчал. Он готов был руку дать на отсечение, что, если бы Изуну не убили, Мадара бы проглотил это унизительное поражение и уехал бы, чтоб не подвергать раненого брата опасности. Он нисколько не сомневался в том, что фюрер — конченная мразь, готовая идти по головам соотечественников. Но он бы отступил. С ними было не так много людей, если не считать пленных, чтобы ввязываться в очередное кровопролитие. То, что происходит сейчас это лишь буря ярости и гнева. Потери, боли, … Появившийся в поле зрения солдат «Чёрной гвардии» не успел нажать на курок, а упал замертво раньше, чем прапорщик направил на него свой автомат. — Чёрт, …- выругавшись, мужчина схватил Саске за руку и поволок в сторону лесной полосы, — живее, давай! Шевелись, твою мать, Учиха, тебе жизнь надоела?! — Что в лесу? — не понимал мальчишка, хотя это и было бы тактическим преимуществом, но только в случае, если его уже заняли заранее. Свои или чужие? — Наши снайперы, — огибая дерево произнёс Какаши, после того, как пуля просвистела у него над головой и отстрелила ветку. «Бойня была спланирована» — дошло до Саске, — «С самого, мать его, начала».       Может, она и пошла не так, как рассчитывали её учредители, но партизан отчётливо понимал, что в Конохе его участь предопределена так же, как и у Изуны Учиха. В лучшем случае его убьют быстро, в худшем — будут неделями пытать, пытаясь выведать что-то вразумительное и несравненное о «Чёрной Гвардии», вооружении, картах, древних планах о порабощении страны, … Какая-то дичь.       Сама мысль была настолько бредовая, но отчётливо её представить мальчишка всё же смог, даже с открытыми глазами и слыша, как раздаются крики раненных, а, возможно, уже убитых солдат. А потом убьют и его. Возможно, даже на публику. Как последнего Учиху, которого можно поставить на колени. Мадара живым не дастся, а другой, … Саске не мог перестать думать об этом человеке. Сейчас он здесь. На вольном пастбище. Перед ним множество целей. Перезаряжай револьвер да стреляй. Прям как та самая «игра», что так забавляла полковника «Алой Луны». Хватайся за жизнь, убегай, ворота открыты, смотри, рукой подать. Беги же, Саске, беги! И смешок в затылок, как добивающий снаряд, когда пальцы обжигает лёд, а кожу стекающая с руки кровь.       Такая аналогия была такой яркой, что буквально въелась в саму подкорку юноши, что он только и видел теперь перед собой те самые ворота, только с ветками. Его будто готовили к этому. А позади должен идти «штандартенфюрер». И стрелять. Сначала пару раз близко. Чтобы поиграть. Посмотреть, как далеко ты можешь зайти, цепляясь за возможность выжить. Побежишь? Выглянешь? А потом будет фатальный выстрел. Когда в барабане останется один патрон. А то, что Учиха Итачи умеет считать до пяти сомневаться не приходилось. — Сука, — вырвалось у мужчины по левую сторону от Саске, который получил пулю в бок и теперь прижимал ладонь к ране, хрипя от боли.- чёртов ублюдок попал всё-таки, … Учиха, беги к лесу, я его задержу. — Кто там? — перекрикивая взрыв со стороны холма, мальчишка перекатился по молодой траве за другое дерево. — Какая, блядь, разница? — раздражённо отозвался прапорщик, окровавленными пальцами закидывая в обойму один за другим патроны, после чего кинул армейский нож по земле к Саске, который без вопросов его поднял. — Враг. Он един. Либо ты его, либо он тебя. Проглотив скопившуюся во рту слюну, Учиха, крепко сжимая танто, кинулся вперёд. В лес.

***

29 марта 1941 года, 19.44       Кровавый закат заливал алым золотом через стёкла угловатые столы да посуду, оставленную высыхать после ужина. Яркие лучи проникали даже в дальние углы: освещая видавшие дни занавески, потускневшие начищенные кастрюли, кое-где треснувшую плитку полов и хрупкую фигуру девчонки, прислонившуюся к стене. Ино дрожащими пальчиками перебирала подол своей юбки, сидя в углу кухни у закоптившейся печки, с которой после готовки ужина солдатам она так и не отскоблила остатки сажи и жира. Глядя пустым взглядом в одну точку на стене, она откинула голову назад, задевая коротким хвостиком белокурых волос столешницу рядом, на которую не так давно ещё составляла вымытые тарелки.       Мысли проносились одна за другой в голове Яманака, что втянув голову в плечи, позволила себе в темноте ненавистной кухни на мгновение почувствовать живое тепло, даже от собственных рук, когда обняла ими колени, притянув те к груди.       Сжав край юбки, Ино, в который раз полезла в потайной карман, пришитый на внутренней стороне. Сначала это была лишь небольшая проказа — умыкнуть кусок хлеба со стола назло противной кухарке, потом зародилась мысль заготовить себе пару лишних сухарей про запас на голодный вечер, а в последние полгода девчонка носила там записки. Небольшие клочки бумаги, с аккуратно выведенными на них иероглифами, являлись скудными крохами добытой информации, но Ино держалась за них, как могла. Они были теперь единственным её спасательным кругом здесь, единственным, что связывало её с домом и долгом. Оглядевшись по сторонам и, предварительно прислушавшись, девчонка заползла под стол, рискуя, что её примут за невменяемую дурочку.       «Но, хоть, не за шпионку», — резонно пронеслось в голове Яманака, когда она выглянула из-под скатерти, убеждаясь в том, что она одна и никто её не потревожит.       Подобрав подол, Ино нащупала свой потайной карман и, ухватив едва отросшими ногтями кусочек пергамента, тихо сопя, вытащила его, повторно напрягая слух. Шанс, сейчас быть обнаруженной, казался ей донельзя глобальным, несмотря на то, что база «Чёрной Гвардии» стояла едва ли не пустой.       Всех пленников вывели сегодня через главные ворота в сопровождении шеренги солдат. Ино наблюдала, как знакомый штандартенфюрер Генгецу Хозуки командует одной из шеренг, сидя верхом на коне. Один за другим люди, отчаявшиеся когда-либо увидеть свет выходили из каземат. Многие были ранены, часть едва шла, … Были и те, кто яростно не желал возвращаться на родные просторы, треклятые дезертиры буйствовали и норовили получить пулю в лоб. Среди них Ино с долей ехидства заметила и наглого офицера из «Алой Луны», который не так давно запугивал её и издевался. Жаль, что он был так занят тем, что бранился и норовил ударить кого-нибудь побольнее, что, вряд ли, заметил, как Яманака с нескрываемой улыбкой провожает его глазами в последний путь. Она б и помахала даже платком, да только фройляйн Изуми маячила позади, то и дело шипя на всех, как кошка, которой наступили на хвост. И, если возвращаться, к тому, почему девчонка всё ещё пребывала на своём посту, хотя все её естество жаждало вырваться из этого гнилого смрада и, она была готова покинуть базу ещё до полудня, когда была смена караула, но…       Прикрыв, увлажнившиеся от навернувшихся слёз, глаза, Яманака прижала к груди кусочек пергамента, на котором были выведены несколько иероглифов. Не её рукой. Впервые за несколько лет она получила ответ. Коротенькую записочку. Приказ. «Оставайся на месте».       Поджав дрожащие губы и уткнувшись бумажку, Ино позволила себе несколько всхлипов, прежде чем, уткнулась в ладони и поняла, что её рвёт на куски самая настоящая истерика, поднимающаяся с недр её души. Она так хотела вернуться домой. Она так мечтала сбежать отсюда. Она жила надеждой перестать видеть трупы и расстрелы, жертв войны, голода и дезертирства, … Стук каблуков о начищенный кафель вывел её из едва начавшихся рыданий, но и кинул в не менее удушающую панику, которую было куда сложнее урезонить, чем плач в глотке. Втянув в себя протяжно воздух, Ино ещё секунду смотрела на размывающиеся от её слез чернила на бумажке, после чего одним движением засунула её себе в рот и проглотила. Ничего не было. Она просто дурочка, которая жалеет себя. А ещё у нее болит живот. Спина и руки. — Ино, — тихий голос позвал девчонку, которая всё ещё сидела под столом, и, спохватившись, начала водить первой попавшейся под руки тряпкой по стене, в надежде успешно изобразить трудовую деятельность, — Ино, … — Сакура присела на корточки ровно параллельно Яманака, словно знала, где так находится, — ты от кого-то прячешься? — её большие зелёные глаза, как у кошки глаза, обвели заплаканное лицо партизанки, слегка прищурившись, — Почему ты плачешь? — Пятно не отмывается, — шмыгнув носом, тем же полушёпотом в ответ поведала Ино, кивнув на жирную каплю, которая там была ещё с незапамятных времён. Наверное, ещё до того, как Яманака сюда попала, или вовсе со времён постройки этой адской кухни. — Вот как, — девочка склонила голову, подпирая ладонями щёки, — глупо это. Ты ведь с этим все равно ничего поделать не сможешь. — Я могу попытаться, — опровергла Яманака такой исход событий, — рано или поздно оно поддастся. И тогда, … я его отмою, — сильнее впившись покрасневшими от усердия пальцами в тряпку, — раз, … и навсегда.       Вместо полезных советов, ехидства или каких-либо рекомендаций, Сакура молчала, по-прежнему склонив голову едва на бок. Ино с немым вопросом смотрела на неё в ответ. Харуно и впрямь напоминала ей кошку, сейчас особенно сильно. Не хватало только бойко виляющего хвоста. « Хотя, скорее, он должен быть умиротворённо спокойным и изредка подрагивающим, — подумалось партизанке, — и гладким». Однако, в голову назойливо лезли именно такие ассоциации. — Солнце село. Пойдём спать, — наконец произнесла посудомойка, выводя Яманака из собственных мыслей, и, подавая бледную ладонь, помогла блондинке подняться и вылезти из-под стола. — День был тяжёлый. — Да, — кивнула партизанка, поджимая губы, вкус бумаги на языке будто бы отпечатался, не давая думать ей не о чём другом. — Надеюсь, он когда-нибудь закончится.

***

29 марта 1941 года. Вечер. «Беги, Саске! Беги!» Крик раскатом грома разнёсся у Саске в голове. И он бежал.       Вопль прапорщика, будто кнутом огрел его спину, когда он ломанулся через кусты, не помня себя от леденящего душу и тело страха, который сковывал каждый шаг. Бросившись в лес, юноша не замечал, как ветки хлещут по лицу, царапают руки, рвут робу узника и, будто бы хватают самыми кончиками пальцев за потрепанные ветром волосы.       Чьи-то сильные руки обхватили его сзади, застав врасплох, сразу же накидывая удавку на шею, которая без всяких предупреждений или предисловий, начала резко и неумолимо сжиматься. Воздуха резко перестало хватать. Рот судорожно открывался в попытке захватить хоть немного спасительного кислорода. Из глаз с полопавшимися капиллярами текли непрошенные слезы. Он умирает. Вот так просто. Так легко. Даже не от пули. Не от ножа. Хуже чем собака. Одной рукой пытаясь противиться неизбежному и освободиться от хватки смерти на своём горле, Учиха сдавленно захрипел, бессильно впиваясь в кожу чужих пальцев и силясь ослабить петлю на горле. «Он убьёт меня. Он убьёт меня», — пульсировала кровь в голове мальчишки. Пальцы едва державшие танто, почти разжались, но какое-то неистовое желание выжить, подобно загнанному в угол зверю, взяло вверх над парализующим страхом. И Учиха с размаху воткнул нож позади себя. Раздавшийся вопль и последующее ослабление хватки, позволили Саске резко вдохнуть и ощутить клокочущую и безумную ярость, которая вместе с кислородом разливалась у него в крови. — Мелкий сопляк, …- прошипел мужчина, сквозь зубы, вознамерившись повторить свою попытку, но мальчишка, обхватив окровавленную рукоять крепче, вонзил танто ещё раз. Первый раз Саске бил наугад. Лишь бы выжить. Лишь бы ранить. Сейчас он намеренно метил меж рёбер. В жизненно важные органы. До сердца долго добираться. Но есть лёгкие. Есть печень. Есть артерии. И Саске бил. Бил раз за разом острым клинком. Протыкал всё до чего мог дотянуться. Всё сгодится. Шея. Руки. Грудина. Крики солдата давно стихли, но Учиха продолжал кромсать чужое обмякшее в корнях деревьев тело, боль в собственных порезанных пальцев, что соскальзывали с рукоятки почти не ощущалась. Только бессильная ярость. Только алое зарево в глазах. Только чужая кровь на лице и руках. Или своя собственная? Мальчишка замер, когда неподалёку раздался выстрел. Туман в голове начал рассеиваться, открывая жуткую картину зарезанного мужчины в зеленной форме «Конохи», чьё тело было изрезано множеством глубоких ран. Убитого им. Учихой Саске. Партизаном и патриотом своей страны. Крупная дрожь накрыла тело юноши вместе с осознанием содеянного. Мысли метались одна к другой, пока мальчишка попятился назад, всё ещё не выпуская танто из рук. Он это сделал, … не кто-то, а он сам. Но, …он защищал себя, … ведь это его хотели убить, … «А кто тебе поверит?» Мелькнувшая в голове едкая, как горькая пилюля правда отдавала тоном кровного брата. Таким же насмешливым и ядовитым.       Продолжая пятиться назад, Саске ощутил, как собственный желудок норовит избавиться от …да хоть от чего-нибудь, несмотря на то, что юноша не ел со вчерашнего вечера, жёлчь всё же нашла выход наружу под ближайшим деревом. Да, это война. Долгая. Бесконечная и безжалостная. Однако, ему ещё не приходилось убивать. Не сказать, чтоб и мыслей не было, но они всегда касались только одного человека, по крайней мере, последние месяцы. Только одного. Даже на фюрера Саске бы руку не поднял, если б рядом был его кровный штандартенфюрер из «Алой Луны». Только мысли о нём уже заставляли дыхание юноши то учащаться, то замирать. Не то от тлеющей ненависти, разжигающей пламя у него в груди, то от леденящего душу страха от того, что такие, как Учиха Итачи не умирают. Их всегда нужно добивать. Раз за разом. Желательно всей обоймой прямо в череп.       Оглядев диким взглядом вокруг себя сплошные деревья, Учиха отчётливо понимал, что оставаться тут нельзя. То, что только что произошло, … Везение это или чувство самосохранения, что сейчас спасли его жалкую шкуру, — это неважно. Ему ведь и в самом деле никто не поверит. Так же, как и в то, что он не по своей воле попал в плен к «Чёрной Гвардии». И выжил там. Его сразу записали в предатели, без права на амнистию. Разве ему позволят объяснить, что он ничего не видел и не знает, не считая треклятой батареи в комнате штандартенфюрера? И что, он буквально ползал на цепи, … на коленях, …по снегу, льду, каменным ступеням. Ел из миски и получал пулю, просто потому что… Кому-то было скучно? Это болезненное унижение, … быть зверьком. С которым можно делать всё что угодно. Буквально. Хоть пальцы ему в самое горло засовывать. А рискнуть клацнуть зубами — остаться можно и вовсе без них. А кто поверил Учиха Мадаре сегодня? Что он просто хотел вернуть брата? Никто. «С какой стати тогда мне поверят, что это была самооборона?» — лихорадочно думал Саске, облизывая пересохшие губы и пятясь всё дальше в глубокие заросли леса от затихшего мужчины, что с застывшей гримасой боли на изрезанном лице, неподвижно лежал на земле, глядя на своего убийцу.       Поднеся дрожащие и липкие от крови пальцы свободной руки к горлу, где недавно сдавленная кожа начинала нещадно давать о себе знать, Саске забегал глазами вокруг, ища хоть что-то за что можно ухватиться и не упасть, когда собственные ноги начали подгибаться от резко навалившейся тяжести и усталости. «Не смей», — заставляя себя подняться, твердил себе Учиха, стараясь при этом прислушаться к шелесту листьев и хрусту веток, к топоту ног, к свисту пуль где-то далеко позади, но в голове только пульсировала боль и надломленный собственный голос. Надо бежать. Не останавливаясь. Вот только Саске никак не мог заставить свои ноги двигаться. Он стоял в сумеречном лесу со сгущающимся туманом, держа перед собой выпачканные кровью руки с ножом, и не мог оторвать от них глаз.       Крокот какой-то птицы вынудил мальчишку вздрогнуть и прижаться к стволу ближайшего дерева. Кличи животных и птиц часто использовались меж разведчиками и снайперами, в эти аспекты военной подготовки парень не сильно вдавался в своё время. Преуспев в использовании холодного оружия в своей возрастной группе, Саске лелеял надежду попасть в ряды разведкорпуса, чтобы отточить свои навыки так же, как и лучшие бойцы. Тем более поговаривали, что Учиха часто туда забирали несколько лет тому назад за «особые таланты». В чём они собственно заключались никто не торопился говорить, даже прапорщик с кислой миной вещал, что к «счастью» Учиха больше не набирают туда. Только на передовую. Только как пушечное мясо.       Тихие хлопки за спиной вынудили Саске неспешно повернуть голову в сторону звука. Стоит ли торопиться получить пулю в лоб? Да, и если б его хотели убить, то даже бы не церемонились, как этот солдат, что попытался его придушить. И, конечно же, вся ирония судьбы состояла в том, что мальчишка и так понимал, кто именно стоит у него за спиной. Иначе бы быть просто не могло. Именно сейчас, когда его руки запятнаны кровью бойца «Листа», а хрипы срывались с губ после каждого вдоха, пока на шее проявлялись пурпурные синяки, человек за спиной наградил его тем, что никогда не делал раньше. Взглядом безмолвного уважения.

***

— Да, блядь, …все руки сбил, — опустив красные от крови руки в ледяной ручей, юноша зашипел, когда стал отмывать те, — сука, … — А что вы хотели, лейтенант Тсукури? — жёлтые глаза мужчины напротив издевательски сузились, покуда он затягивал туже повязку на своей порезанной ладони, — Вы десять минут стоически пытались пробить череп камнем с дикими воплями, — мужчина сделал насмешливый поклон в сторону мёртвого старика, который пустыми глазами теперь смотрел на темнеющий над ними небосвод, пока кровь с разбитой головы растекалась тёмной лужей по земле, что жадно впитывала такое подношение. — О, многоуважаемый генерал Сарутоби. Выглядите весьма печально, я всё-таки предпочитал убить Вас, …более, изощренным способом, наверное, — протянул Орочимару, будто бы в его елейном тоне и впрямь была хоть капля жалости, — впрочем, меня более чем устроит и текущий вариант, — мрачно прибавил врач. — Пытался? Пытался?! Я успешно, блядь, это сделал! Можешь лично убедиться в этом, если разглядишь в этой …каше из дерьма и мозгов что-то, — Дейдара скривился и прошипел, — Да и моя самодельная бомба из говна и палок поджарила гнавшихся за нами подонков! — вопиющему возмущению юноши не было предела, — А то что я собственноручно раздолбил этому хрычу башку, должно быть записано в летописях этой блядской страны, как вселенское одолжение! Подумать только, пока я рвал жопу, чтоб убить его, ты страдал в кустах от этой царапины! Гневно указав одними глазами на перебинтованную ладонь врача, офицер раздражительно напоследок фыркнул. — Ну, кто-то же должен делать грязную работу, — безмятежно заметил хирург, продолжая разглядывать поражённого врага, ленивым, но изучающим взглядом. Мальчишка, разумеется, переусердствовал в своём яростном порыве, и старое морщинистое лицо выглядело теперь ещё более отвратительно, чем обычно. Точнее, то, что от него осталось. — К тому же, — оценивающе пройдясь глазами по невольному союзнику, — старикан питает слабость к молодым «негодяям», всячески пытается наставить их на путь истинный и всё в этом духе, — закатывая глаза, продолжил Орочимару, показывая свой дырявый медицинский халат, — как видите, лейтенант, в меня он стрелял без всяких сентиментальных мыслей. — Что ж ты не сдох-то тогда ещё, — смахивая с лица слипшиеся от чужой крови потрепанные светлые волосы, Дейдара оторвался от своего занятия, — я точно видел, что в тебя попали. Раза три. Ещё подумал, сука, надо будет обшарить его, когда помрёт. — Что ж, я рад, что ваши мародёрские замашки не добрались до меня, — кисло заметил мужчина, — к тому же я не конченный идиот, чтоб слепо следовать за обстоятельствами, — Орочамару поднял указательный палец правой руки вверх, — у меня был план на то, как сбежать из Конохи. И на то, как сделать это тихо и быстро. Я слишком ценный кадр, чтоб меня стразу поставили на расстрел, …но, даже на этот случай, я позаботился о себе, — с этими словами, хирург постучал себя по груди, откуда пошёл металлический отзвук, — бронежилет. От пули в голову не спасёт, но лучше, чем быть решето. — Какого чёрта, … — лишь вымолвил юноша, — а ключ от кандалов у тебя откуда был? Я только сейчас вспомнил, что ты почти сразу освободился, как началась вся эта разруха. Да и мы сейчас явно не на этом сраном немецком разговорчики ведем, — подозрительный прищур со стороны Дейдары нисколько не смутил Орочимару. — А вы думали, что только у нашей милой фройляйн секретики в рукавах есть, лейтенант Тсукури? — лишь хмыкнул хирург и, поднявшись с корточек, огляделся вокруг. На какой-то момент ему показалось, что он уловил странный запах и шуршание. Конечно, для лесной опушки, где они сейчас основались это не удивительно, но что-то в этом было. Такое противное. Сладковатое.       Орочимару не сомневался, что они оторвались от погони достаточно быстро, и только настойчивый треклятый Хирузен, как ищейка, раздувая ноздри, следовал за ними по пятам вместе с небольшим отрядом, от которого они, благодаря талантам лейтенанта и небольшой растяжки благополучно избавились. А ведь старик его почти достал, …почти что. Облизав тонкие губы, Орочимару приподнял перебинтованную наспех левую руку, где всё под слоем окровавленных бинтов всё ещё подрагивали его собственные бледные пальцы. В попытке отстранить от собственного горла нож, хирург напоролся на лезвие, лишь бы отсрочить, как казалось на тот момент, неизбежное. Умереть от ножичка Сарутоби было слишком унизительно, гораздо приятнее было б упасть с обрыва и сломать шею. Звон в ушах. Хриплый шёпот бывшего наставника. Испарина на лбу. Бешено бьющееся о рёбра сердце и эта мрачная судорога так не вовремя в икрах, от которой подкашивались ноги. Стоило отдать должное, лейтенант появился очень к месту. Видимо, в благодарность, за то, что Орочимару пожертвовал толикой прагматичности и не оставил его в кандалах подыхать то ли от рук «Листа», то ли от «Алой Луны», которую спустил с поводка фюрер. Впрочем, чего таить, хирург возлагал большие надежды на это сотрудничество. Всё-таки, не зря мальчишка носил статус «террориста», ну, на крайний случай, его можно было использовать в роли живого щита. Само собой, унтерштурмфюреру знать об этом раньше положенного не нужно было. Набросившийся на спину престарелого генерала Дейдара, огрел Сарутоби камнем по голове, которым, в дальнейшем оставил там не одну вмятину. Пока пацан срывал злость на противнике, Орочимару получил шанс отползти подальше и пережать кровоточащие пальцы. Тогда мужчине казалось, что ему повезло, что Сарутоби его не достал, но сейчас, глядя уже отрезвлённым взглядом, хирург понимал, что старый болван сделал куда больше, чем надеялся. Он перерезал ему сухожилия. Орочимару попытался согнуть пальцы, но те не реагировали, лишь подрагивали. Стойкое ощущение чего-то потерянного засело в голове подобно раскалённой докрасна игле. Его руки. Его драгоценные руки. Которыми он вскрывал тела, …делал подпольные аборты, …пересаживал органы, …вырывал из лап смерти и по желанию запихивал обратно в её ледяные объятия. После стольких лет, … даже восстанавливать чувствительность после ран от Учихи Итачи не было возможности. Шрамы ныли всякий раз, стоило их взглядам ненароком пересечься, как незатейливая памятка о том, как опасно пересекать границы дозволенного. Дозволенного именно самим Учиха Итачи. — Пахнет странно, …- слова лейтенанта напомнили врачу о том, что он не один и не у себя в госпитале за хромированными дверями, а, значит сейчас не время для зализывания душевных ран и ностальгирования о том, сколько ещё насечек на его руках жизнь планирует оставить. Лишь бы не на шее, как говорится. — Сладко, …душно, …- морща нос, Дейдара, поёжился и скривился, — меня уже подташнивает, надо убираться отсюда подальше, …но, сначала, — присев на корточки около мёртвого генерала, юноша стал последовательно его обыскивать. Не сказать, чтоб Орочимару потворствовал мародёрству, но искренне считал, что ценные вещи трупу уже без надобности, как и нереализованные органы почти-что-трупу. В своё время «чёрный рынок» многое ему дал, в одну из не самых худших сделок можно было даже вспомнить знакомство с штандартенфюрером Какузу. Этим, разумеется, нельзя было похвастаться в широком общественном кругу, но свои плюсы из этого извлечь вполне можно было. Тогда ещё Орочимару только начинал свою подпольную деятельность, но его пылкий разум желал куда большего, чем ему могли дать писанные «правила Гиппократа», а штандартенфюрер Какузу всегда был готов за определённую плату, естественно, помочь ему с научной деятельностью. Запрещённые вещества, органы и оборудование — были лишь малой частью, которую оплачивал хирург грязными деньгами не менее грязному партнёру. Но, пожалуй, единственное, что больше всего запомнилось мужчине с первой встречи с Какузу, так это запах. Столь сладко-мерзкий и знакомый одновременно, что сомневаться не приходилось. Этот товарищ проводит много времени среди трупов. Хирургу оставалось лишь надеяться, что он сам не попадёт к Какузу в морг. — О, патроны, …а пистолет то куда этот пёс дел? Ворчание донёсшееся со стороны блондина, что всё ещё ворочал тело старика из стороны в сторону, показались врачу почти умиротворяющим, как и собственные слипающиеся веки. Головная боль и усталость, навалившиеся в одночасье дали подсказку, от которой перебежчик лишь вяло пожал плечами. Ему сегодня тотально не везло. — Боюсь, мой дорогой мальчик, нам он уже не поможет, — со вздохом начал Орочимару, проводя языком вдоль ряда собственных зубов, и обводя глазами деревья вокруг них, которые, словно становились всё ближе и ближе, — видишь ли, я тут заметил кое-какую закономерность, … — Ну, пара ножей тоже неплохо, — унтерштурмфюрер, казалось бы, и вовсе его не слышал, продолжая обшаривать чужие карманы. — Дейдара, — уже грубее позвал врач, — пока Вы не залезли в трусы к генералу Сарутоби, позвольте заметить, что мы тут не одни, и сие действие может навредить не только твоей репутации блаженного мальчика, но и моей. — А? — недоуменно подняв взгляд на собрата по несчастью, юноша осекся и замер на месте, — Какого, ху…       В паре метров от них собственной персоной в чёрной униформе стояло два человека в противогазах и с пистолетами, направленными на обоих беглецов. Они походили на миражи, столь контрастирующие с деревьями, от которых у недавних пленников уже изрядно рябило в глазах. Несколько подкинутых банок с газом делали своё дело. — Господин штандартенфюрер, кажется, у нас двое пленных. — Нет, Кабуто, сегодня мы пленных не берём.

***

— Сколько? Холодный голос задаёт вопрос, на который Хаку не желает знать ответ. Больше или меньше? Десять? Двадцать? Тридцать? Сколько бы он не назвал этого всё равно будет недостаточно. — Сколько, их уже унтерштурмфюрер? — более требовательный вопрос со стороны штандартенфюрера, который сплюнув на землю, всё ещё не мог перевести дыхание, тяжело хрипя рядом. — Я не знаю, господин штандартенфюрер, — лишь молвит юноша, откидываясь на дерево позади себя и чувствуя при этом, как неприятно липнет к спине мундир, пропитанный потом и кровью. — Я не знаю, скольких мы уже убили. Пятнадцать или шестнадцать было до того, как мы взорвали последней гранатой уезжающую машину, — бормочет Юки, осознавая, что у него нет сил даже на то, чтоб злиться на самого себя на эту оплошность. Ведь он последняя полоса между врагом и своим командиром. Даже сейчас, придерживая рану от осколочной гранаты, под радиус которой он попал, Хаку продолжал думать лишь о том, как он слаб и ничтожен, раз не способен защитить даже себя. Собственные зубы постукивали, а тело содрогалось от ноющей боли и мыслей о том, как он не справился. Снова.       Губы поджались сильнее, когда офицер поднял взгляд на полковника Забузу, чьи сломанные руки, ещё не восстановившиеся после жестокого, но справедливого наказания господина фюрера, безвольно висели вдоль тела, на котором давно растрепался мундир «Чёрной Гвардии». Серебряные застёжки кое-где оторвались, кожа была истерзана и изрезана, мягкий подклад безжалостно выдран напоказ и пропитан чужой кровью. Явно не полковника, уж точно, Хаку не сомневался в этом ни на секунду, ведь такой человек, с такой выдержкой и силой воли, не позволит никому себя ранить так просто. И, несмотря на неопрятный внешний вид, штандартенфюрер походил на пригнувшегося хищника ожидании броска. Затаившегося в ожидании. Яростно глядящего сквозь темнеющие деревья в поиске добычи. — Этого недостаточно, — рыкает Забуза, — сукины дети, как этого мало, …- мужчина мучительно поджимает губы, словно ему невыносима сама мысль о том, что они могут упустить хоть кого-то из сбегающих коноховских крыс, — этого недостаточно, чтоб получить прощение господина фюрера.       Хаку прикрыл глаза, кивая, и сильнее впиваясь пальцами в окровавленный бок, попутно подавляя стон, едва не сорвавшийся с его губ. Боль поможет ему. Она всегда помогает. Чувствовать, что ты ещё жив. Что ты ещё можешь быть полезным. Можешь быть орудием в чужих руках. Для Хаку именного этого было вполне достаточно. Быть полезным господину Забузе. Помочь ему вновь обрести благословение и снисхождение господина Мадары, после их позора у Стены Ооноки, этого жалкого отступления, их гнусного поражения. Это всё было одной сплошной чернотой. Безвыходной. Непостижимой. Пустой. Для них обоих.       Унтерштурмфюрер, выдохнув, сполз по дереву к самой земле и осторожно ползком добрался до вверх по склону до кустов, за которыми неподвижно на одном колене сидел его штандартенфюрер. Перевязанные руки не касались земли, рот, искривленный горькой усмешкой рот, капля пота на виске и взъерошенный, пыльный ежик волос, выбившийся из-под армейской фуражки, которая, увы, ему никогда не шла. Юки не мог объяснить этого самому себе, но данный элемент формы «Алой Луны», лучше всего, на его скромный взгляд смотрелся лишь на Учиха Итачи, впрочем, господину фюреру она тоже, несомненно, идёт, как и унтерштурмфюреру Изуне. Их длинные волосы, которые развивал ветер, серебряные цепи, чёрные штрихи и лица. Запоминающиеся, аристократичные с выразительными чёрными глазами и ледяным взглядом, поглощающим душу.       У полковника Забузы было всё иначе. Загорелая кожа, множество шрамов, тяжёлое дыхание, неряшливые волосы, зачастую стоящие и сальные от пыли и пота. Грубая речь, простые слова и приказы, не блещущие смекалкой и хитростью: руби-кромсай и выживай. И всегда этот солоновато-железный запах крови. — Кто это, …там, …- щуря карие глаза, мужчина обнажил острые зубы, которые не раз вызывали у Хаку невольное желание отвернуться. Но не сейчас. — Это разве не та сутулая собака, как там его, …       Проследив сквозь плотное скопление веток и молодых листочков за взглядом штандартенфюрера, юноша и сам был вынужден протереть глаза, чтобы убедиться, что ему это не кажется из-за потери крови и уплотняющегося под вечер тумана, который был их и врагом, и союзником одновременно. Однако, сомнений быть не могло. Это был канцлер «Листа», кивающий и придерживающий трость в одной руке. Узнать его было не сложно, его безобразную физиономию использовали на полигоне для тестирования нового вооружения. Но что он тут делает? Внимание юноши привлекла вторая фигура, которая словно выросла среди клубов тумана. Чёрный мундир. Высокие сапоги с пряжками, …Блеснувшие на последних лучах солнца серебряные запонки и чёрная фуражка дополняли образ мужчины, чьи длинные смолянистые волосы, подвязанные лентой обдувал ветер. Человек, которому очень идёт их военная форма. Сидя в кустах, Хаку ощутил тошноту и волнение, от которого вспотели и резко похолодели ладони. Он будто бы оглох на несколько секунд, позабыв, как дышать. Лишь смотрел перед собой на тропу, не смея даже выдохнуть. Ведь этого не может быть. Это невозможно.       Предательство на войне — дело естественное, постепенное и тщательно спланированное. От него ничто не убережёт: ни острый глаз, ни первоклассное чутьё, ни самые доверенные люди. И сейчас, пытаясь найти объяснение, тому что происходит у него перед глазами, юноша мог лишь глубже впиваться в собственную рану, глядя на господина Учиха Итачи, который в свойственной ему, едва ли не в театральной манере, склоняет голову в почтительном поклоне старику перед собой.       Боль отрезвляла куда быстрее, нежели попытки собственного мозга как-то оправдать это, поэтому, быстро глянув на подполковника, который всё ещё тихо ругался под ухо, Хаку без лишних слов залез тому в карман и извлёк бинокль, тут же направляя его на пару на тропе. Он не только на словах состоял в разведывательном корпусе. По губам читать ему тоже приходилось. — Это же,… о, сука, … — начал было Забуза, но Юки лишь поднял указательный палец вверх, прося дать ему немного времени, при этом не сводя взгляда с двух мужчин, которых обволакивал туман, словно намеренно скрывая их грешки от чужих глаз.       Вглядываясь в лицо штандартенфюрера Учиха, Хаку мысленно повторял движение его губ, складывая в голове возможные комбинации слов на японском, но быстро осознав то, что судя по тембру, говорят на немецком попытался перестроиться. Выбрать полковника ему было легче, так как они работали совместно, пусть и непродолжительное время, но мимику беспристрастного лица Учиха понять было немногим легче, чем канцлера «Листа», чей рот, казалось, и вовсе не произнёс ни слова. — Не… по плану, … — шептал лейтенант, сухими губами. — Играть, … условия, … место, — нахмурившись, юноша бегло переместил угол обзора на старика, — Не обсуждается, … приказ, …воля, …помни о, …- тихо охнув, когда рядом послышалось копошение, солдат вновь сконцентрировался на Данзо, что произнёс последние слова иначе, чем другие, но Хаку всё равно их разобрал, — летят самолёты, … Какая-то чушь, но из этого только один человек сможет из этих разбросанных клочков текста связать всё воедино — госпожа Бригадефюрер. — Сукин сын, — прошипел рядом полковник едва поддавшись вперёд, будто бы и впрямь собираясь выпрыгнуть на врагов со сломанными руками, — гнида, … — — Господин штандартенфюрер, — тихо пробормотал юноша, — не надо, …мы не справимся, … — Думай, что несёшь, Хаку, этот прихвостень Конохи в самом центре «Алой Луны», он сидит правую руку господина фюрера, — Забузу потряхивало от еле сдерживаемого гнева и ярости, но тем не менее его голос был твёрд, холоден и тих, — я вырву ему горло. Зубами, сука, но вырву. — Прошу Вас, мы ещё можем уйти и доказать предательство господина, …Учиха, — заставив себя выдавить фамилию клана, начавшего войну, Юки едва коснулся кончиками пальцев плеча своего старшего офицера, — прошу Вас, …- повторил парень, уже увереннее кладя ладонь на чужой мундир. Твёрдая решимость и гнев на лице полковника сменились смятением. Он никогда не был дураком. Волевым и дерзким — да, но не дураком. Он тоже отлично понимал, что с переломанными руками без возможности помахаться секирой или хотя бы нормально держать револьвер — он не ровня Учиха Итачи. А хуже было ещё то, что и даже с целыми конечностями, Забуза всё равно слышал мерзкую и едко хихикающую ему на ухо собственную досаду о том, что «правой руке» фюрера достаточно будет одного выстрела, чтоб всё закончилось быстро. Возможно, два, если успеть перед собой выставить Хаку. — Хуйня какая-то, — раздражённо зашипел мужчина, но остался на месте, стараясь игнорировать благодарный взгляд своей собачонки со стороны. Не то, чтобы, он и в самом деле относился к парню плохо, или как к живому щиту, …скорее, даже лучше, чем Забуза мог бы себе позволить. Резко треснувшая под рукой унтерштурмфюрера ветка сделала это непростительно громко. Наставшая тишина нарушалась лишь глухим стуком их каменных сердец. — У нас лишние уши, штандартенфюрер Учиха, — раздалось достаточно громко и растянуто, чтоб каждый из присутствующих мог это услышать. Хриплый голос старика сделал паузу, пока незваные гости не приняли решение нападать им или бежать, впрочем, в любом из доступных вариантов, их смерть была бы неминуема. — Убей их, — приказ, который не никогда не обсуждается и не отлагается. — Как пожелаете, — слышится естественный ответ, неотвратимый, как сама смерть. Шимура Данзо мог собой гордиться. Собственно этим он и был занят, наблюдая, как его бравый солдат достаёт револьвер из кобуры и неспешно направляется к потенциальному убежищу шпионов. Он всегда был доволен тем, как его тайный агент безропотно исполняет все его прихоти, реализует любой каприз — даже сжечь дотла родное гнездо. Какой бы не был враг: «Лист» или «Чёрная Гвардия» — значения не имело, ведь только он, Шимура Данзо, понимает, что невозможно защитить свою страну, не проливая крови. Это как дань, как жертвоприношение земле, за которую они отстаивают право. Кровное право. — Чёрта с два, кусок дерьма! — с диким возгласом выбежавший на них мужчина, оскаливая острые зубы в которых сжимал нож, кинулся в их сторону. Такое канцлеру видеть за его жизнь ещё не приходилось, но, не сказать, чтоб это его впечатляло хоть немного. Дураки всегда найдут способ быстро умереть. Пора возвращаться домой.

***

Обливаясь потом, несмотря на сырость и холод, Хаку бежал, слыша, как ветер режет по ушам. Петляя меж деревьями и отчётливо понимая, что у него нет ни шанса, если он остановится отдышаться. Если он замрёт на мгновенье, слыша болезненные крики позади. Если развернёт голову назад, если позволит себе плотно сжать зубы от поднимающегося в груди удушающего кома. Ни шанса. Ни одного. Рану жгло. Бок кололо. Бешеный стук сердца, казалось, был слышен повсюду, как и кровь пульсирующая в висках. Лейтенант спрятался за одно из деревьев, замирая и мысленно сливаясь с окружающей средой. Щурясь до рези в глазах в потёмках и молочно белом тумане, который был настолько плотный, что юноша едва мог различить ближайшие несколько деревьев. Высматривая хоть какое-то очертание человеческого силуэта, унтерштурмфюрер понимал, что преследователь должен сейчас делать то же самое, жуткая игра на выживание. Кто первый увидит другого — тот и выиграл. Негнущимися пальцами юноша снял с пояса пистолет. Там не осталось патронов, но враг об этом знать не может. Другой рукой, кожу которой стягивало от липкий подсохшей крови, лейтенант обхватил сенбон*, убирая его поглубже в рукав. Его не найдут. Точно не найдут. В кромешной тьме послышались шаги. Фривольные. Источник звука нисколько не боялся быть обнаруженным, более того, он насвистывал какую-то мелодию, от которой у Хаку кровь стыла в жилах, а позабытые мурашки растянулись по всему телу. Прикрывая глаза, Юки невольно вспомнил, как когда-то он безразлично наблюдал за чем-то подобным. Только из-за окна. А теперь он на месте той самой «игрушки» господина Учихи Итачи. Только его, вряд ли пощадят, ради развлечения или попытки унизить как можно сильнее. Это бессмысленно, если ничего не испытываешь к жертве ничего. — Унтерштурмфюрер, Хаку, — раздалось у самого уха захваченного врасплох лейтенанта, когда казалось бы ещё далёкий свист неожиданно стих где-то за деревьями, — какая неожиданно приятная встреча, — дуло холодного металла коснулось виска юноши, что же выставил свой пистолет одновременно с полковником. — Да, бросьте, унтерштурмфюрер, — спокойный и мягкий голос усмехнулся, — будь у вас патроны, вы б потратили их до того, как оставили своего штандартенфюрера истекать кровью. От досады Юки лишь несколько раз нажал на курок, будто бы в глубине души и в правду надеясь, что там осталась хоть одна пуля для Учиха Итачи. — Какая жалость, да? — шёпот щекочущий ухо юноши, проявил ту самую игривость, которая была знакома Хаку не понаслышке. Её он тоже слышал и раньше. И он знал, что сейчас будет больно. Не смертельно, нет. Но очень больно. — Теперь моя очередь, да? Глухой выстрел, раздавшийся во тьме, гулким эхом прошёлся в темноте, угасая среди стволов деревьев и шелестящих кустов. Взмыли ввысь испуганные птицы. Под тяжёлыми сапогами где-то позади захрустели ветки и листья. Не произнеся ни звука, лейтенант лишь тяжело дышал. Боль в боку, где осколки разрывали мясо, пересилила ту, которая сейчас лишь прошла через его предплечье резкой вспышкой. Она казалась эфемерной, прикрытой мраком и туманом, пока в голове пульсировала мысль о том, чем меньше Хаку будет сопротивляться, тем быстрее это всё закончится. — Унтерштурмфюрер, вы меня удивляете, штандартенфюрер Забуза будет весьма разочарован, если вы так просто сгините, — Итачи смотрел на истекающего кровью юношу сверху вниз, из ослабевших и похолодевших пальцев которого выскользнул пистолет, упав на землю с тихим стуком. По полковнику нельзя было сказать рад он этому, или наоборот пребывает в лёгкой досаде на то, как быстро удалось уладить деликатное дельце. — Хаку никогда меня не разочаровывал, …ты, гнильё без рода и племени. Полковник Учиха неспешно перевёл взгляд в сторону, где придёрживаясь за деревья и оставляя за собой кровавый след, как и его протеже, к ним пробирался старший офицер «Алой Луны», волоча за собой простреленную в коленную чашечку ногу. Выглядел мужчина весьма неважно. — Штандартенфюрер Забуза, надо было прострелить вам обе ноги, чтоб вы не мучились, — не обращая внимание на оскорбления, лишь сообщил Итачи, — кто ж мог подумать, что у вас живучести, как у таракана, — добавляя это, Учиха перенаправил револьвер на своего, вроде уже и не коллегу из «Алой Луны», но выстрелить не успел, так как лейтенант до этого старательно изображающий покойника, довольно-таки резко для трупа дёрнул рукой. Металл рассёк рукав офицерского мундира вместе с рубашкой, разрывая вместе тканью и человеческую плоть. Брызнувшая кровь мгновенно пропитала одежду юноши, который на долю секунды утратил концентрацию, позволив тем самым «игле» глубже вонзиться в его руку. Вероятнее всего, унтерштурмфюрер сам не поверил в свой успех и то, что этот манёвр выгорит, поэтому когда тёплая кровь обагрила рукав врага, он отпустил сенбон. Страх, поднявшийся откуда-то очень из глубокой ямы, в которой он когда-то его похоронил, выбрался обратно и сейчас отравлял всё живое в теле мальчишки, который в ужасе смотрел прямо на старшего офицера. Крик господина Забузы звенел в ушах. Учиха Итачи безжалостно нажал на курок ещё раз. Затем ещё раз. В холодных глазах не было ни сострадания, ни сочувствия к его оппоненту, ни тем более страха. Однако, боль он ощутил весьма осознанно, и она была подобно отрезвляющей пощёчине, которая напомнила ему о том, что он немного увлёкся. Острая, внезапная, колющая тонкой спицей, … Какая досада. Разглядывая собственное ранение и стекающую кровь, полковник выдернул сенбон из руки, покривив при этом губы. Приятного было мало, ещё и мундир порвал, хуже этого была лишь сама мысль, как лейтенант его достал. В какой момент он отвлёкся? На штандартенфюрера Забузу? Или на то, что этот кретин, едва не зацепил растяжку, оставленную людьми «Листа»? Этот лес полон сюрпризов. — Хаку, …Хаку, …ты жив? Унтер, …- задыхаясь, от булькающей во рту крови, Момочи, словно назло, никак не желал оставлять этот мир, даже пуля прошедшая через его глазницу не заставила заткнуться этот грязный рот. — Да-да, жив, — закатив глаза, издевательски подтвердил Итачи, перекатывая острое оружие в ладони. Он надменно проводил глазами осевшего ему под ноги юношу, в чьё сердце он минутой ранее всадил другую пулю. Стряхнув с носка своего сапога бездыханное тело и, мягко ступая, Учиха направился к штандартенфюреру Забузе. Присев на корточки около умирающего полковника, Итачи безразлично глядел в тёмно-карий глаз мужчины, залитый кровью. — Хаку, …это ты? — хрип был едва слышен из разбитых губ, на которых виднелась запёкшаяся кровь вместе с землей. — Да, штандартенфюрер, — подтвердил Учиха, даже не пытаясь менять интонацию голоса, — это я, — с этими словами Итачи вогнал сенбон в чужое горло, прерывая порывистые и свистящие хрипы. Он выждал ещё несколько минут, чтобы удостовериться, что пылкий полковник больше никогда не подаст голос, после чего поднялся и, отряхнул полы своего плаща. Здесь он закончил. Осталось только несколько штрихов и финальный аккорд.

***

30 марта 1941 года. Утро.       В узком коридоре военного госпиталя, где со стен кое-где облупилась краска и пошли трещины по стенам, то и дело толкали новые каталки с раненными солдатами, которых срочно доставляли в операционные и реанимацию. То и дело слышались крики солдат, что окликали врачей, а также медсестёр, что пытались тех успокоить. Мигали лампочки, деревянные двери были вновь нараспашку, пропуская новых людей, которым срочно требовалась госпитализация и которым тут же подбегали, едва освободившиеся фельдшера.       Узумаки Наруто сидел на одной из пустующих лавочек, пока толпы взрослых носились меж кабинетами туда и обратно. Никому не было до него дело, все были слишком заняты. Да и сам юноша не знал зачем в столь поздний час караулит у входа. Впрочем, у него была одна идейка, но, она была такая маленькая и жалкая, что скажи он о ней тому же прапорщику Хатаке, тот бы, брызжа слюной, дал бы ему очередной подзатыльник и отправил мыть санузел. Узумаки, само собой, бы пофыркал, но повиновался и пошёл бы за ведром и тряпкой. В который раз. «Отец, наверное, безумно гордится мной, даттебаё, — почёсывая крылья носа, мальчишка запрокинул голову, разглядывая холодный свет больничного коридора, — я перемыл больше туалетов, чем кто-либо до меня и после», — горько усмехнувшись, блондин скучающим взглядом проводил очередную каталку, на которой стонал мужчина, с перебинтованной головой и размазанной по лицу засохшей бурой кровью. Кое-где мелькали и знакомые лица, если их так можно назвать. Кого-то парень видел на передовой, кто-то впопыхах отталкивал его, когда они бились за стену Ооноки. Да, …битва при стене Ооноки. Узумаки тогда едва в портки не наделал, когда из ниоткуда выскочивший офицер в чёрном напал на него, и, если бы не прапорщик Какаши, их битва могла быть легендарной! Один на один среди летящих снарядов: он с ножом против, …э-э, если верить нашивкам, кто-то по званию выше сержанта, с пистолетом. Шансов мало, но он бы обязательно справился, придумал бы что-то, … — Прапорщик? — заметив среди раненных солдат знакомую серую шевелюру, Наруто быстро взбодрился, скидывая с себя уже успевшую осесть на него полудрёму, и, моргнув несколько раз, вскочил со скамьи, — Прапорщик Хатаке!       Мужчина откликнулся не сразу, его униформа была пыльной и грязной, да и сам он выглядел так устало и изнеможённо, с перебинтованным торсом и рукой на подвязке, что Наруто даже ощутил толику жалости к старшине. Какаши с тяжёлым вздохом покачал головой на вопрос подбежавшей к нему медсестры и перевёл утомлённые глаза на рядового. Мешки под тёмными глазами красноречиво выражали, что ему требуется отдых и саке. — Вы живы! Ну, в смысле, я не сомневался, что вы выживете, …но, тут как-то все на взводе, — начал быстро тараторить Узумаки, помогая себе жестикуляцией, — словно, … что-то пошло не так, …- совсем уныв под стальным взглядом командира, пробормотал парень, — много убитых и раненых, …на переговорах ведь так не должно быть. — Да, не должно. — Но я всё равно не отчаивался, главное, ведь верить в себя, своих друзей, …- воодушевлённо начал блондин, но мужчина прервал его на полуслове, достав из заднего кармана протектор «Листа» с нашивкой в несколько иероглифов имени и фамилии на задней стороне. Вдоль металлической пластины была проведена грубая зачёркивающая линия. Хатаке вложил эмблему в ладони потрясённого Узумаки, что потерянным немигающим синим взглядом смотрел на вещь в своих руках. Его губы лишь слабо приоткрывались и закрывались, не в силах произнести то, что застряло на языке. — Саске, …он, …- вымучено вытаскивая из себя каждое слово, пока на глазах наворачивались слезы, Наруто поднял их на прапорщика. — Не ищи его больше, — лишь вымолвил мужчина, приняв решение о том, что не стоит юному Узумаки знать, что он поднял протектор рядом с изувеченным телом солдата Конохи. Кто бы это не сделал, и с каким бы мотивом не положил эту вещь на погибшего бойца, посыл был всё равно один, Какаши в этом не сомневался. Живым или мёртвым Учиха Саске не вернётся в Коноху. ____________________________________________________________________ *Сенбон — металлическая игла с остриями на обоих концах.