Искусство умирать

Ким Тэхи в шикарной ванной комнате напротив зеркала стоит, своё израненное тело в отражении рассматривает, каждую царапину, каждый цветущий на теле синяк оглаживает холодными пальцами, пульсирующего виска, в алый окрашенного, касается. Руки и шею судорожно трёт, будто от крови отмыться пытается. Не от своей, от Тэхёна. На деле лишь сильнее марает красным бледную кожу. Тэхи дышит через раз. Каждый вдох – китайская пытка каплей. Медленно, мучительно, больно. После такого кошмара наяву не выживают. А Тэхи живёт. Чонгук ей в глотку гранату пихнул, предварительно сняв чеку, и теперь Ким рвёт на части изнутри. Она собственной кровью захлёбывается, но живёт. «Братоубийца.» – не произносит. — Нет, нет, нет, нет… М-моя жизнь идеальна… Я идеальна! — точно в бреду шепчет Тэхи, потому что такое бывает только в фильмах, такое случается с соседом этажом ниже, такое может произойти с кем угодно, но только не с ней. — У меня есть красный д-диплом и… и я читала Ниц-цше. — уголки её губ подрагивают, Тэхи расплывается в истерической улыбке, глотая слёзы. — Я же втор-рая… наследниц-ца… — цепляясь за плечи и нервно царапая ногтями шершавую кожу. — Р-рисую хор-рош… — прикусив нижнюю губу, умолкает. Тэхи на шрам от Чоновской пули с презрением смотрит, касается тонкой полоски ниже рёбер, ногтями её царапает, будто когда-то наложенные швы порвать хочет, старую рану раскромсать пытается. Мечтает, чтобы эта пуля её ещё раз поразила. И ещё. И ещё. Пока она жизнь из неё не выбьет, пока её сердце не остановит, пока Тэхён «Всё хорошо» не скажет, пока её семья за ужином не встретится, пусть и без неё. Тэхи в эту неподъёмную реальность не верит. От неё головой о каменные стены своего разрушенного Колизея биться хочется, чтобы до амнезии – лишь бы не помнить, лишь бы конец, – чтобы до смерти, потому что невыносимо. И Ким Тэхи выносить не собирается. «Эгоистка.» – будто титановая, будто заслужила. Тэхи разворачивается спиной к своему отражению и за несколько шагов оказывается у наполняющейся ванны. Выключает кран. Вода ледяная, а у Тэхи совсем нет времени на прелюдии и красивую смерть, поэтому она погружается под воду по самую макушку сразу же. Малышка Ким трещит по швам, сыпется, как антиквариат, существующий несколько веков, и впервые в жизни радуется тому, что слаба и хила от рождения. Она упирается руками в бортики ванны, топя себя и своё горе в студёной воде, и кричит, что есть мочи, выпуская злость, немощность, свою скорбь и боль утраты, всё… что в ней есть – что в ней осталось – на поверхность булькающими пузырями. От низкой температуры воды у неё пальчики на ногах сводит, каждую мышцу долгими судорогами колит, её конвульсии одна за другой бьют. Тэхи вдох делает, но не дышит – задыхается, чувствует, как вода по носовым пазухам растекается, стенки лёгких скрести и щипать начинает, и ничего уже сделать не может. Не хочет. У неё в руках вырванное, болью раздавленное сердце своё. На руках – чужая кровь. В кармане воспоминания о не случившемся, впереди сплошная чернота. Тэхи будто все грехи человечества на своих узких плечах тащит, тлеющие угли глотает, она собственные органы кровавым маревом видит. Чонгук постарался, ему пары дней хватило, чтобы все 19 грёбанных лет её жизни перечеркнуть, цветом ада написать. Её тело от шока парализует, лёгкие синим пламенем горят и разрываются, и Тэхи, будто мазохист приручённый, эйфорию испытывает, скорую смерть предвкушает. Такую невозможную и близкую ей по духу, но судьбой, видимо, предначертанную на потом… — Чёрт бы тебя побрал! Избалованная сучка! — Тайоки, полная женщина средних лет, вот уже пятый год работает на Чона, следит за порядком в его пентхаусе, по струнке строит горничных и поваров, иногда обслуживает и загородный особняк господина… а сейчас ей наказано привести малышку Ким в порядок, и, если она доложит Чону о маленьком трупике в его ванной, то рискнёт лишиться своей работы, может, и головы… — На пять минут одну оставить нельзя! — перекидывая девушку через колено и сдавливая её грудину. — Убирай ещё за тобой… — рывком Тайоки выбивает из лёгких Ким воду, говорит и ни капли не удивляется происходящему.

***

Тэхи в махровом халате послушно около трюмо сидит, молчит и терпит. Тайоки гребешком по её волосам водит, а сама на плазму на стене поглядывает. «Последние новости о сильном пожаре в Сеуле. Прошлой ночью загорелся особняк известного политика и председателя гос. Думы Ким Тэхвана. Погибло 7 человек, в их числе: сам Ким Тэхван, его жена и их старший сын, президент компании «KTGroup», владелец сети отелей «KT» по стране, Ким Тэхён. Также погибло ещё четыре человека, находящихся в доме на рабочем посту. Позже стало известно, что причиной возгорания является замыкание проводки…» — Вот, слыхала, подохла вся твоя семейка. — говорит женщина, нарочно резко дёргая расчёской спутанные пряди на голове Ким. — Поэтому веди себя… — Тварь! — шипит Тэхи через стиснутые зубы, сама своей грубости, смелости поражается, степень своего отчаянья вмиг осознаёт. — Охох, милочка, повтори… — Ублюдок! Это он их убил! — громче произносит. — Ненавижу. Ненавижу тебя! И его… Всех вас нена… — поднимаясь со стула. — Заткнись, у тебя больше нет голоса! — японка хватает копну её волос, на кулак наматывает и тащит Тэхи к кровати, на которой коробка чёрная лежит. — Открывай и надевай! — приказывает. Тэхи умолкает, обидой и возмущением давится. Внешне не показывает, но внутри будто жерло вулкана стаканом воды остудить пытается, всё о не случившейся смерти своей грезит. Она дрожащими руками коробку открывает и Чоновской находчивости в который раз поражается. Он издевается над ней, до полного изнеможения нервной системы доводит, изощряется, как хочет, вертит её в своих руках, как куколку, всё сломать грозится, будто не видит, что уже. Будто не знает, что от Ким Тэхи только имя да оболочка остались, а сама она – пыль в его пространстве. — Я это… — запуская пальцы в волосы и истерично улыбаясь — Н-не надену-у. — А тебя не просят, тебе приказывают. — сдёргивая с плеч девушки халат. — Н-нет! — Тэхи, как ошпаренная, отшатывается назад, а потом начинает, точно умалишённая, носится по комнате, убегая от толстой японки, которая не в силах поймать девчонку из-за пары десятков лишних килограмм. — Не хочу! Не буду! — орёт не своим голосом малышка Ким, сбивая на своём пути все светильники и вазы. — Не прикасайся ко мне! Я не ш-шлюха! — Тэхи кидает в Тайоки всё, что попадается ей под руки, поэтому женщина, обессилев, выпаливает ядовитое «Сука избалованная!» и покидает комнату, заперев дверь на ключ. Тэхи всё отдышаться пытается, за бок хватается, ногам трясущимся поддаётся и, опершись о стену, оседает на пол, сжавшись в маленький комочек. Она носиком в колени утыкается, веки прикрывает и, игнорируя ноющую боль под рёбрами, почти бесшумно издаёт первый всхлип. Сломалась. Ким Тэхи сломалась окончательно. Жизни не жалко ронять её на пол. Эта боль у неё по венам вместо крови течёт, изнутри её жрёт, чёрные дыры в ней оставляет, точно кровожадный орёл, её сердце выклёвывает. А она будто бессмертна, не умирает. Страдает. Ей больно на физическом уровне. У неё кости трещат и крошатся, капилляры расширяются и лопаются. И вся она будто окутана терновыми одеяниями, кровью истекает, медленно увядает. Беспомощна, напугана и обессилена. Неспособна ни на что. Тэхи в этой чёртовой комнате насмерть замёрзнет. Не потому, что махровый халат у подножия кровати валяется. А потому, что малышка Ким одна против всего мира и против неподъёмной реальности, в которой она никто и звать её никак. С «никем» никогда не считаются, «никого» всегда обижают, в землю могильную втаптывают, на «ни на ком» яды смертельные испытывают. Тэхи, откровенно говоря, готова хоть их всех принять, только бы заснуть и не проснуться. Тэхи слышит, как скрипит ключ в замочной скважине, и через секунду в комнату входит высокий парень лет двадцати шести. У него вороные волосы назад зачёсаны, под свинцово-чёрным пиджаком итальянского кроя рубашка белая, накрахмаленная надета, на первые три пуговицы расстёгнута. Тэхи у него на левом запястье швейцарские Метеорис замечает, с горечью думает, что Тэхёну на двадцати девятилетие такие же дарила. Ким взгляд затравленного зверька на парня медленно поднимает, на его левой ключице и шее змею чёрную, до самого загривка рисунком ползущую видит. Думает, что аспид. Потому что ему подходит. Его хитрые глаза смертельным ядом и желчью плюются, славу о его невыносимом характере вперёд него самого несут. Когда Хосок замечает, как её тоненькие пальчики судорожно скребут и царапают кожу, а сама девушка нервно дышит и с замиранием в сердце смотрит на него из-под выбившихся прядей волос, его бледно-розовые губы дёргаются в ухмылке. А потом он и вовсе начинает в голос смеяться, пугая Тэхи ещё больше. Он к ней, мертвенно-бледной, за два шага подходит, за предплечье её дёргает и подняться на ноги заставляет. Бесстыдно женское тело в одном нижнем белье оглядывает и языком пересохшие губы смачивает. Тэхи мурашками покрывается, себя за плечи обнимает, будто прикрыться пытается, Хосока веселить продолжает. — Переодевайся. — Тэхи на его слова лишь неуверенно подбородок в сторону ведёт, отказывает. — Послушай, детка, он от тебя не отстанет, сдохнуть тебе не даст, пока не наиграется. Правила игры, на самом деле, просты. Ты ведёшь себя послушно – остаёшься в целости и сохранности. Не повинуешься – рискуешь остаться без ноги, руки, нервной системы… Чон Чонгук всегда наказывает, особенно должников, так что исполни, блять, его приказ! — скалится Хосок, своего змея, демоном поцелованного, из террариума выпускает. — Я не шлюха. — почти не произносит, только шевелит искусанными губами Ким, но парень её понимает. — Значит, станешь ею. Переодевайся. — повторяет Чон. — Мне разрешено применять силу. — говорит, цепляя её за подбородок и ловя на себе взгляд красных кукольных глазок. — А я не хочу… — смягчает тон, оглаживая большим пальцем скулу малышки Ким.

***

Чонгук расстёгивает третью сверху пуговицу на своей рубашке и поправляет полы пиджака. Он стоит перед овальным столом, каждого из присутствующих в конференц-зале спокойным взглядом одаривает, но далеко не каждый в его глазах навязанный покой и равновесие видит. На дне его зрачков всепожирающее, синее и вечное пламя играет, искрами сыпет, горящими языками плоть чью-то лижет. — Господа, все мы грешны, потому что азартны, даже сейчас мы играем. — начинает Чон, улыбаясь недоброй улыбкой. — А знаете, кто является высшим сортом игрока? — выдерживает паузу. — Убийца. Ибо его ставка – не деньги, а собственная жизнь. Увы, я далёк от игр с кровью, мне важны лишь коммерция и собственный кошелёк… — Побойтесь Бога, господин Чон, все мы прекрасно знаем, что падение двух империй – ваших рук дело. Вы вырезали две семьи, лишили жизни сотни человек! — с яростью в голосе произносит тучный мужчина в возрасте, утирая каплю пота со лба и ударяя кулаком по столу. Кан Хонсок – глава внутренней и внешней политических организаций страны, очередной старый и несговорчивый упырь на пути Чон Чонгука. В комнате вновь воцаряется тишина. Чонгук из кармана пачку сигарет достаёт. Закуривает. Чон с проницательным выражением лица на давящихся возмущением первых людей страны смотрит, ухмыляется. — Политика – дело грязное. — делает затяжку Чон. — Я не собираюсь становиться вторым Пабло Эскобаром, международные отношения меня не интересуют, но вы будете рвать свои толстые задницы, обеспечивая мне дипломатический иммунитет, потому что поставки в Европу я отменять не собираюсь. Естественно, вы будете иметь определённый процент с моего дохода, но об этом с каждым из вас поговорим наедине. — Маленький гаденыш! — шипит Хонсок, мысленно Чона своим собакам скармливая. — Как ты разговариваешь со старшими! Твои руки по локоть в крови, а ты… — Судья Ли, — игнорируя слова надоедливого старика. — Как вам новенький Майбах? Хорошая штучка, не так ли? Вашему сыну нравится учёба в Стэнфорде?! — судья лишь заторможено улыбается и учтиво кивает в ответ. — Сукин сын… —цедит сквозь стиснутые зубы Кан Хонсок. У Чонгука терпение лопается окончательно, он снова делает затяжку и медленно подходит к заносчивому старикану. — Господин Кан, — положив руку на плечо Хонсока, Чонгук накланяется, едкий сигаретный дым прямо в лицо ему выдыхает. — У вас ведь есть семья, дети… Дочка, кажется, Кан Ханна. Она ведь ваш единственный ребёнок. — качает головой Чон, туша тлеющую сигарету об плечи пиджака Хонсока. Он окурок на пол выбрасывает, пыхтящего мужчину по лицу пару раз хлопает, «Осторожней выражайтесь» предупреждает. Чонгук одному из своих людей кивает, в конференц-зал девушку насильно втаскивают. Чон сначала наблюдает за лицами присутствующих, что вмиг тон побелки приобретают, их прежде тщеславные рожи, на которых даже намёка на кичливое высокомерие не остаётся, разглядывает, а после взгляд на гвоздь сегодняшней программы переводит. Ким Тэхи в его глазах прекрасна. Чёрные кружевные чулки стройность её ног подчёркивают, коротенькие шорты вид на круглую попку открывают. Её грудь прикрывает лишь чёрный бра, портупеи, кольца и сетка. Тэхи выглядит как самая развратная шлюха Сеула. Чонгук этот образ сам собирал и сейчас своей работой более, чем доволен. В голове он даже присвистывает, на деле – улыбается, точно Сатана. Хосок малышку Ким к Чону подталкивает, ей кажется, будто её прямо в лапы зверя отдают. Она глаз не поднимает, всевластие во взгляде и звериный оскал на лице этого подонка она не вынесет, скорее треснет или лопнет от обиды и унижения. Стыдно. Очень стыдно. Ким Тэхи по натуре девочка скромная, воспитанная. Она всю жизнь к чему-то духовному, просвещённому, высокому и чистому стремилась, сама людской жадностью, чужой похотью, подобными извращениями замарана никогда не была. До встречи с Чон Чонгуком. А сейчас она тонет во всём этом дерьме, грязь, гниль, трясина из её глотки уже выливаются, но она стремительно продолжает идти ко дну. Однажды, она до него достанет, Тэхи в этом более не сомневается. Чон Чонгук ей поможет, голыми руками утопит. — Что за маскарад вы устроили… — начал было один из присутствующих, нервно потирая шею, но тут же умолк, стоило Чону бросить на него свирепый взгляд. — Маскарад!? — улыбается он. — Я просто решил показать вам свою новую зверушку. — выплёвывая короткий смешок, Чон на плечо девушки давит, её перед собой на колени ставит. Чонгук её подбородка ледяными пальцами касается, голову поднять заставляет, в свои глаза бездонные, не отрываясь, смотреть без слов приказывает. Чонгук толстый, широкий ремешок с кольцом на её шее на тугость проверяет, из левого кармана своих брюк чёрную цепь достаёт и, приладив её за кольцо на удавке, дёргает на себя пару раз. — Ну, как вам? — вставая за её спиной, поводок на себя натягивая, шутит и сам же смеётся. — Не забывайтесь! — резко рявкает, меняясь в лице. — Я всё ещё наркобарон. Империя Кимов пала. И теперь я единственный, кто может удержать эту страну на ногах. На её месте может оказаться любой из вас. Поэтому… я думаю, мы договорились. Чонгук, натянув цепь до предела, резко отпускает её. Тэхи, не удержав равновесие, на ладошки падает, за горло хватается и дышит глубоко, выступившие на глаза слёзы скрыть пытается. Жалостливые и бесполезные взгляды важных дядь игнорирует. — Мои люди проводят вас к выходу. Чонгук в спинах будущих партнёров дырки взглядом высверливает, стягивая с плеч пиджак и закатывая рукава рубашки, шумно выдыхает. Он к маленькому бару в углу комнаты подходит, дорогой виски в стакан со льдом наливает. — И мне плесни. — просит Хосок, за шкирку Тэхи поднимая, на ноги шатающееся тело ставя. — Что с Хансоком? — Несговорчивая собака. — рычит Чон. — Будем убирать? — залпом опустошив стакан, спрашивает Хосок. — Время покажет. Он играет в русскую рулетку, думает, что выиграет. Только я наступлю на его горло раньше, чем он успеет нажать на спусковой крючок. Думаю, на сегодня ты свободен. — А с этой что? — дёргая Тэхи за плечо. — Сам разберусь. — сдержанно улыбается Чонгук, а у самого внутри волки скребутся, плоти и крови просят. — Как скажешь. — хмыкает Чон, отпуская Тэхи и покидая конференц-зал. Чонгук во второй раз наполняет стакан дорогим виски тридцатилетней выдержки и, поправив выбившиеся пряди волос, с неподдельным интересом разглядывает Тэхи. — Ну что, мышонок, твоя роль отыграна, ты мне больше не нужна. Выбирай, куда дальше – бордель, наркопритон, Сирия? Всё сразу!? — Тэхи то ли от этих слов, то ли от его голоса трясти начинает, будто Сеул в девять балов по шкале Рихтера шатает. Чон облизывается, улыбается, он именно такую реакцию и ожидал. — Подонок! — малышка Ким в шёпот всю свою злость и ярость вкладывает, мысленно в Чона сотую пулю пускает. — Ненавижу тебя, ты… ты ужасный человек, Чонгук. Чонгук в ответ лишь смеётся, всерьёз её не воспринимает, тем самым унижает, её задавленную гордость на десерт своим демонам скармливает. — Осторожней, мышонок, не подавись слюнями. — Лучше подавиться слюнями и сдохнуть, чем с тобой на одной планете существовать. — Знаешь, у тебя есть особый талант выводить меня меньше, чем за секунду. — Хватит, отпусти меня. Я хочу домой. — Домой? — смешок. — Сучка забыла своё место? — протягивая руку, хватая стальную цепь и наматывая её на кулак. — Оно здесь. — одёргивая руку вниз. Тэхи тонкими пальчиками не успевает за удавку схватиться, вновь на коленки падает, в кровь их разбивая, напротив его ширинки оказывается. Морщится и отворачивается. — Ущербный ублюдок. Ты конченный психопат! Тебя в детстве мама не любила? — Тэхи знает, что не любила, специально говорит, на нервах его играет, себя давно уже обречённой чувствует. — Чонгук, ты так хорошо спрятал ото всех свою душу, что не заметил, как она умерла? Ты пуст, ты несчастен и грустен, ты – ничто. Тобою движут лишь похоть, гордость и равнодушие… Рано или поздно ты будешь на месте тех, кому причинил боль. Ты будешь страдать и гнить, ты захлебнёшься кровью и властью. Ким Тэхи умолкает, понимает, что разозлила. Сильно разозлила. От одного только взгляда, сверху вниз смотрящего, она задыхается, умирает медленно. Время в огромной комнате замирает, застывает густым, давящим на виски туманом, что разносится гнилым запахом разложений. Пусть и разлагается тут только Тэхи. Пусть и при жизни. — Ты закончила? — с насмешкой. Тэхи, не моргая, смотрит в его антрацитовые глаза и ждёт. От этого ожидания у неё рассудок мутнеет, она себя в сотый раз за сегодня телом обескровленным, безжизненным, уставшим чувствует. Пусть ей все органы отключат, сердце остановят, лишь бы не пытают ожиданием. Оно чудовищно. Чудовищнее даже того, перед кем она, униженная, на коленях стоит, кто одним своим присутствием заставляет хотеть вырвать это трусливое и изношенное сердце голыми руками, к ногам его бросить, мол, топчи, сжигай, испивай, только не мучай ожиданием. Не заставляй жрать свои внутренности и слушать, как по одному рвутся все те нити, держащие её чем-то целым. Бог ведь есть. Он должен быть, но его власть и сила заканчиваются там, где Тэхи. — Я передумал, ты будешь стонать только для меня. У неё пульса почти нет, одна оболочка, кости натянувшая, и бьющее тяжёлым ломом по хребту сознание – надо было молчать. Молчать в больнице. Молчать в полиции. Молчать на суде. Молчать перед ним на коленях. Но время назад не возвращается. Она свой шанс упустила давно. Отныне для Тэхи смерти нет ни в пуле, ни в лезвии. Смерть – это он. Чонгук цепи не отпускает, широкими шагами к лифту двигается, а Тэхи обессиленной тушей за ним по паркету скользит, ногтями пол царапает, кожаную удавку на шее оттянуть пытается, вдох сделать хочет. Не может. Кашляет, задыхается, слезами, из глаз брызнувшими, давится, пока Чонгук её в лифт не швыряет. Он её с пола сразу же подтягивает, в стенку вжимает, головой ударяя. Не дав отдышаться, поцелуем грубым ей рот затыкает, собой дышать заставляет. Чонгук её нижнюю губу до крови кусает, про себя подмечает, что даже кровь этой девочки слаще сахара. Чонгук, её блядские губы насилуя, в довольной улыбке расплывается. — Ты боишься меня, потому что тебе рассказали, какой я уёбок. — говорит. — Но, мышонок, я хуже, чем всё то, что ты слышала обо мне. — смыкает зубы на мочке её уха, позволяя словам вулканическим пеплом на стенках её лёгких оседать. Тэхи сопротивляется. Толкается, пихается, царапается, даже кусается. Бесполезно. Не помогает. Тут ничего не поможет. Чонгук за портупеи хватается, силой Ким из лифта вытаскивает, на круглый столик у самого входа в пентхаус, вазами с цветами заставленный, швыряет. Тэхи, кажется, слышит хруст своего позвоночника, боль в лопатках… во всём теле игнорирует, большой осколок разбившейся вазы руками нащупывает, пальцы о него режет и тут же в Чонгука бросает. Он разбившейся брови пальцами касается, шипит, скалится, сорвавшуюся на бег Тэхи всё за ту же цепь перехватывает, на себя её тянет. Чонгук её то в одну стену впечатывает, то об другую нарочно головой бьёт. У Тэхи в глазах троится, но она продолжает отбиваться ногами, коленями, отчаянно крича «Пусти, ублюдок!». Только никто не услышит, никто не придёт на помощь. Чонгук лишь сильнее по лицу её бьёт. Бьёт унизительными пощёчинами, обжигающими похуже кулаков, не позволяет успевать глаза открывать. Лучше бы Тэхи и не старалась их открыть. Одно мгновение, когда между только нанесённой и следующей за ней пощёчиной, Тэхи ловит его взгляд, заставляет её на полном серьёзе мечтать ослепнуть. Чонгуку её удерживать, особую силу применяя, не надо, его веса вполне хватает. А еще хватает именно этого взгляда, от которого у Тэхи кожа шипит, уродливыми пупырышками и волдырями покрывается. Они лопаются, ядовитой желчью её облизывают, плоть до самых костей прожигают. «Не выживу. После такого не живут.» — неоново-красным мелькает у Ким в голове. Она бы отдала всё, лишь бы оказаться подальше от этого гвоздями к полу приколачивающего взгляда. И пусть даже «подальше» – это на тот свет. Вряд ли там так страшно, как сейчас. Чоновский взгляд тупым и ржавым крюком в Тэхи вонзается, душу её цепляет, медленно, мучительно её живьём вытягивает. Тэхи кусает его запястье, зубы стискивает, что есть силы, чувствует, как кровь по подбородку вниз стекает, но Чонгук малышку Ким затылком о зеркало за её спиной пару раз прикладывает, снова сильной пощёчиной обжигает. — Тварь, ненавижу… Ненавижу тебя! Сдохни! — кричит Тэхи, выплёвывая заполнившую рот кровь. — Мышонок, твоя ненависть только возбуждает. — шепчет Чонгук в приоткрытые губы. — Не смей прикасаться ко мне! — орёт не своим голосом Ким, срываясь на отчаянные всхлипы, когда Чонгук с неё блядские шорты сдирает. — Мне твоего разрешения не надо. Мне даже плевать на то, что ты лежала под этим придурком Паком. — рычит Чон, её губы, плечи, ключицы кусает. — От этого даже приятнее. Тэхи скулит от беспомощности, точно зверушка, а потом резко цепляется пальцами в чужое горло и давит, что есть силы. Жалеет, что длинных ногтей, как у нормальных девушек, не имеет. Она бы ему аорту голыми руками вырвала, потому что бой сейчас не на жизнь, а на смерть. Чонгук ей руки выворачивает, снова бьёт затылком о зеркало. Тэхи царапает давно уже голую грудь, пытается за плоть зубами ухватиться, отодрать её, выплюнуть, повторить, но Чон её лицом к зеркалу разворачивает, длинные волосы на кулак наматывает, на себя резко тянет, на белой шее следы зубов, засосы, гематомы оставляет. Он стон боли с её губ срывает, ненужные портупеи, кольца, ошейник в сторону отбрасывает, кружевной бра с неё сдирает, не расстёгивая. Тэхи в одних чулках и трусиках остаётся, Чон стояком о её задницу трётся, по ягодице шлёпает. Везде, где Чонгук её против воли трогает, ожоги остаются. Ким Тэхи слёз боле не сдерживает, в голос плачет. — Я не хочу уродовать твоё милое личико, но я хочу, чтобы ты знала, что несёшь наказание за каждое грязное слово, что слетело с твоих ахуенных губ. Ты настолько оборзела, что посчитала, что можешь высказывать мне своё мнение, что можешь сама распоряжаться своей жизнью… Но, мышонок, твоя маленькая жизнь в моих руках, ты дышишь, потому что я разрешаю, — обхватывает пальцами её горло и сильно давит, приближает ухо к её лицу и слушает. — Не разрешаю. Разжимает пальцы. — Снова разрешаю. — издевательски смеётся, а Тэхи на миг в темноту проваливается. Чонгук чёрные трусики с неё сдергивает, с трудом всухую проталкивает один палец, давит рукой на поясницу, не даёт двигаться. Тэхи кричит, всё пинается, соскочить пытается. Чонгука её сопротивление и удары только раздражают, масла в огонь подливают. — Не хочешь по-хорошему… Я тебя порву. Так устроит? — шипит Чон. — Ничего, дикая зверушка, я тебя приручу, сделаю шёлковой. Будешь у моих ног на поводке сидеть, спать на полу у моей постели, дрянь. За каждое непослушание наказывать буду, твои мольбы о помощи и избавлении никто и никогда не услышит. Ты понимаешь, с кем играешь? — встряхивает её за плечи и ждёт ответа. Тэхи моргает пару раз, пробует сфокусировать взгляд на его отражении в зеркале, но выходит из рук вон плохо. Ким вновь веки прикрывает и еле слышно произносит: — Пошёл ты. Тэхи слышит вжик молнии. Чонгук резко, без предупреждения по самое основание входит, пронзительный крик слушает, приятно удивляется и наслаждается одновременно. Смотрит, как Тэхи морщится, напополам согнуться пытается, руками по зеркалу бьёт, царапает его. Стонет и просит прекратить. — Бедный Чимин, небось в гробу дёргается от осознания, что собственную невесту так и не трахнул. — усмехается Чон, грубо толкаясь во второй раз. Тэхи болью давится, колючками изнутри покрывается, инстинктивно вперёд подаётся, но Чонгук её возвращает обратно, от пола её отрывает, сильнее в зеркало вжимая. Он двигается резко, грубо, скребёт нежные стенки, гримасой боли на чужом лице и криками, ею же исполненными, упивается. Тэхи кричит так, что кажется, слышно на всё здание, слышат все, но на истошные вопли несчастной никто не реагирует. Чонгук размашисто толкается, но Тэхи зажимается, не позволяет, делает больно и себе, и ему. Чонгук её кусает, сжимает, синяками всё её тело разукрашивает, обещает по кругу пустить, если она не расслабит мышцы. Тэхи бьётся пару раз изо всех сил лбом об зеркало, лишь бы отключится, лишь бы не чувствовать, но Чонгук на третий раз подкладывает под её лоб свою ладонь, обхватывая пальцами её лицо, на скулы давит, в зеркало смотреть заставляет. — Смотри, кто тебя трахает. — говорит и сильно толкается. Вызывает у Тэхи крик, который застревает на миг в горле и перетекает уже в истошный вопль со следующим толчком. Тэхи своей болью захлёбывается, не знает уже, физической или моральной, она повсюду, куда не двинься, куда не глянь, Ким ею пропитана вся. Она не понимает, почему выдерживает, почему не отключается, почему продолжает ощущать его в себе, пальцы на своей коже, ожоги оставляющие, слышать его дыхание… Чонгук своё слово сдержал, он порвал её. Чон всегда его держит. Говорит и потом обязательно выполняет. Он от сказанного ни разу ещё не уходил. И хлюпает с каждым толчком сейчас не только покрасневший носик Ким, но и кровь. Он на мгновенье выходит из неё, к себе лицом разворачивает, за ягодицы цепляясь, снова в воздух обессилевшее тело поднимает, снова во всю длину входит, снова болью на чужом лице упивается. Чонгук её от зеркала отрывает, на кровать бросает, силой больше не держит. Потому что она перестала сопротивляться. Он на её тело бледное, синяками усыпанное, наваливается. Тэхи до хруста в костях выгибается, когда Чонгук особо глубоко входит, в последний момент чуть не вылетевшие с губ слова о пощаде проглатывает. Просить поздно. Каждый толчок – темнота. Каждый следующий – она вновь в сознании. Тэхи не знает, сколько это продолжается, только чувствует, как её из реальности в забвении швыряет и обратно. Она бы навсегда в забвении осталась. Но кто давал ей выбор? Чонгук не давал ни разу. У неё с ним выбора не было никогда. Тэхи чувствует его губы на своих, а потом укус. Ещё один. Она мычит в псевдо-поцелуй, а Чон кровь слизывает, будто раны, собою же оставленные, зализать хочет. На лицо Ким с его разбитой брови кровь капает, Тэхи морщится. Чон и её слизывает, не прекращая грубо трахать, руками худое тело обводит, впалый живот гладит, шрама от пули касается. Вновь целует и шепчет: — Бойся моих поцелуев. Они могут стать последним, что ты почувствуешь. Тэхи мычит только что-то непонятное, вновь дёргается, но раскалённые пальцы её за бёдра хватают, на себя тянут, глубже насаживают. Тэхи готова сама себя порезать, топором себе нижнюю часть туловища отрубить, лишь бы его в себе не чувствовать, лишь бы эти пошлые, хлюпающие звуки не слышать, кожу с себя содрать, чтобы следы его зубов убрать. Но она знает, что всё кончено. Что она и вправду его зверушка, писклявая мышка, неспособная постоять за себя. — Я… тебя ненавижу… — еле шевелит губами Ким. — Ненавижу тебя. — Твоя ненависть возбуждает сильнее любого афродизиака. Я по тебе с ума схожу, тебе должно это льстить. — говорит, делает ещё пару мучительных для Тэхи толчков и кончает в неё. Толкается следом пару раз, нарочно не выходит пару минут, доводит девушку под ним чуть ли не до истерики. Тэхи больше терпеть не может, в пустоту проваливается, наконец отключается.