Искусство умирать

С подступающими к горлу рвотными позывами и звенящей головной болью, Тэхи, разбуженная ворвавшейся в комнату Тайоки, просыпается в пустой постели. Укутанная в смятую белую простыню с кровавыми узорами прошедшей ночи, она садится на край кровати, поднимая взор на кипящий жизнью город за толстым стеклом огромных окон. Да, там, за этими непробиваемыми слоями плексигласа есть жизнь. Такая насыщенная и интересная, чья-то прекрасная жизнь. Чья-то – не её. Здесь, в этом аквариуме, террариуме, мышиной клетке в конце концов у Тэхи нет ничего, кроме сердца с выцарапанными на нём кривыми буквами его имени. И уродливые иероглифы навсегда отпечатаны на стянутой коже в память о прошлой ночи. Такое грезят забыть, с таким не стремятся к жизни. Но Чон Чонгук заставит её помнить и жить. — Не драматизируй. — небрежно бросает Тайоки, раздражённая подавленным состоянием девушки. — Рано или поздно ты бы всё равно попрощалась со своей невинностью. Ты должна быть счастлива, что твой первый мужчина – господин Чон. — Тайоки сдёргивает с кровати замаранное одеяло, продолжая свой монолог, — Радуйся, господин Чон не приводит своих пассий в пентхаус. И уж тем более не спит с ними на собственной кровати. — подходя к молчащей Ким и поднимая её на ноги. — Иди и прими душ, только давай без выходок, как в прошлый раз. Завтрак уже готов… Тэхи назойливый лепет японки особо не слушает, покорно плетётся к ванной комнате. Хлопковая простынь соскальзывает с острых плеч девушки, и она проходит мимо треснутого зеркала, совсем не стесняясь своей наготы. Ким испытывает дежавю, когда, опершись руками о бортики раковины, смотрит на своё искалеченное отражение. Тэхи на внешнем виде не зацикливается, переводит взгляд на обстановку в комнате. Девушка, бесспорно, всегда была окружена деньгами и роскошью, но от излишней патетики и пафоса в этой ванной её тошнит. Тэхи всей своей маленькой душонкой не понимает, зачем одному человеку сорок квадратов отделанного гранитом пространства и уставленные вазами 18-го века углы в обычном туалете. И если бы это очевидное желание владельца похвастать своим бездонным кошельком заканчивалось на этой комнате… У Тэхи, слава Богу, пока что есть глаза, и она прекрасно видит – Чон в прямом смысле ни в чём себе не отказывает. Какие цели он преследует, подминая под себя дела её брата и жениха и налаживая торговые отношения со странами Европы, Тэхи тоже не знает. Да и знать уже не хочет. Она смывает с себя запёкшуюся кровь. Выходит из душа, насухо вытираясь махровым полотенцем. Тэхи натягивает, по всей видимости, его одежду, оставленную японкой на прикроватной тумбе и, поправив некрасиво топорщащиеся и спадающие спортивные штаны, оседает на пол. Завтракать не хочется. Выходить из комнаты тоже. И слёзы не рисуют прозрачные дорожки от внутренних уголков глаз к овальным изгибам бледных губ, и душу не выкорчёвывают воспоминания, совесть, обида, реальность… Тэхи – надвое расколотая, застрявшая в пустом пространстве меж двух обрывов. Будто она старая-новая Ким Тэхи. Она скрыта от здравомыслия; прикованная к тяжёлому существованию, Тэхи свободна от простой жизни. Она больше не кричит о своей боли и не желает бежать на тот свет. Потому что, даже дотянувшись кончиками пальцев до облаков, лапы Чонгука тут же вопьются в её горло, разрывая плоть; польётся красный дождь – жадно глотая и облизываясь, Чон будет подставлять язык под капли крови снова и снова, пока не изопьёт достаточно, чтобы функционировать, но недостаточно, чтобы жить. А потом он потянет её на себя, выдернет с небес и больно ударит об землю, переломав все рёбра. Приползёт и начнёт тщательно зализывать её раны, чтобы вылечить и снова покалечить своего мышонка. Следующие несколько дней Тэхи не ест, не спит и даже почти не двигается. Сидит на ледяном паркете, наблюдая через панорамные окна, как Луна сменяет Солнце и наоборот; изредка поглядывает на дверь, будто ждёт его возвращения. Дрожит в животном страхе, но, как покорная зверушка, ждёт. Когда придёт хозяин. Когда зазвенят цепи. Когда снова можно будет скулить. На третий вечер без еды и сна состояние её организма становится более, чем просто плохим или удручающим. Высокие небоскрёбы за окном рябят в её красных глазках, рисуются на затворках сознания тёмно-синим маревом; воздух в комнате кажется тяжёлым и спёртым; стены волнуются, сжимаются и растягиваются… Малышка Ким изводит себя до последнего, пока стокилограммовые веки сами не падают на нижний ресничный ряд. Тэхи засыпает неспокойным сном: его руки сцепляются на её шее в удушливом жесте, а губы кусают её, запах крови въедается в кожу, от чужого дыхания в спину морозит. Тэхи чувствует, как падает и падает, и падает. Вниз. А наутро не остаётся ни лихорадочного состояния, ни мыслей во вскрытой черепной коробке. Зато Тэхи замечает незначительные изменения в интерьере. Картина маслом, ею же написанная. Портрет Чонгука стоит не прибитый подле журнального столика. Тэхи смотрит на солнечные блики на холщовой ткани и думает, что когда-то она обожала эстетику во всех её цветах и формах, устроенных чудным для глаза зрелищем. А ещё, спеша на первую пару, стараясь не опоздать, она любила глотать горячий кофе по утрам, перед университетом в рано открывавшейся кофейне. Любила смотреть на звёзды по ночам, когда оставалась одна в университетском планетарии. Когда-то она чертовски обожала людей, их уникальность и непохожесть друг на друга. Она всегда считала, что внешне они противоположны. Эмоционально – сиамские близнецы. Тэхи любила покупать спелые персики и свежую вишню в маленьких фруктовых лавочках, украшать ими кухонный столик, медленно стаскивая один за другим, потому что было невероятно вкусно. Но больше всего эта девушка любила рисовать: людей, пейзажи, фрукты, растения, всё, что находилось в её невесомом и далёком от реальности пространстве. Всё, что привлекало глаз юного художника. Тэхи любила видеть и творить. Тэхи любила жить. Теперь Тэхи не знает, что такое жизнь. Она больше не распахивает шторы по утрам, лежит весь день в кровати, – в его кровати – словно камень между песком и толщей воды, игнорирует Тайоки, которой за всё это время не удалось впихнуть в девушку даже одной ложки тыквенного супа. «Это было насилие» — думает Тэхи. А что такое насилие? Насилие – это хруст и скрежет ломающихся костей, зарытых под мечтами о смерти. Это шторм в капиллярах и крик немого человека, запёкшегося под плёнкой крови, что реками течёт из каждого органа. Это привычка иметь на языке привкус красного железа – от него уже не тошнит. Насилие – это то, что она пережила. И самое страшное, что Тэхи уже не понимает, болит у неё сдвинутое влево ребро или душа. Она не знает, как после такого жить, как не взорваться от замыкающихся в голове проводков, как вновь стать членом общества, нормальным человеком. Ещё на следующий день приходит Хосок. Он что-то говорит про встречу с Чонгуком, но Тэхи особо не вслушивается. Не слышит ничего и никого. Не слышит себя. Чувствует, как окончательно теряется в пустоте и в этом мире. — Холодно. — будто очухавшись, бесцветным голосом говорит Ким и выдыхает пар, когда оказывается на подземной парковке, по которой гуляет ветер, понимает, что стоит в одной Чоновской майке да штанах в минус три. Хосок показательно закатывает глаза и, ухватив девушку за локоть, тащит её к вишнёвой Ламбо.

***

В самом дорогом ресторане Сеула пустеют все столики. Кроме одного, за которым сидит Чонгук и медленно распивает бургундское полусладкое в ожидании своего непослушного мышонка. Из-за затянувшейся командировки Чон вымотан и желает расслабиться. Он распускает всю свою охрану и заказывает почти все блюда, что есть в меню ресторана, принадлежащего когда-то Паку. Хосок приводит Тэхи буквально за руку, сажает её напротив Чонгука. Он желает боссу приятного вечера и удаляется. Глаз Чона сразу же цепляется за собственную одежду, забавно, даже глупо свисающую с худощавого скелета девушки, и он незаметно для себя улыбается, как кот. — Тайоки жалуется, ты ничего не ешь. — говорит Чон, взгляд от напряжённого лица напротив не отводит. — Решила себя голодом уморить? Тэхи не отвечает, не двигается, не реагирует. Чонгук стискивает челюсти и недовольно вздыхает. Продолжает осматривать болезненный вид Тэхи и наигранно неодобрительно качает головой. Малышка Ким бледная совсем, почти прозрачная, похудевшая и изнеможённая, с заострёнными чертами лица и потускневшими глазами. Он смотрит на слишком глубокий для Тэхи вырез его футболки, на её выточенные ключицы… — Ешь. — приказывает Чон, начиная разрезать Рибай в своей тарелке. Тэхи молчит. У неё из-за каждого его слова, каждого взгляда, каждого движения внутри поножовщина. Чон Чонгук – это больно. Тэхи кажется, ещё немного, и она просто взорвётся от накатившей паники и нестерпимого волнения. От каши из органов в животе, от гула сердца в ушах, от воспоминаний. — Ешь. — настойчиво повторяет и сжимает от злости столовые приборы в руках. Ким передёргивает. — Не хочу… — мямлит Тэхи. — А я не хочу трахать мешок костей, поэтому возьми приборы и запихни в себя эти грёбанные равиоли с фуа-гра! — Тэхи впервые за вечер поднимает взгляд на разъярённого Чона и сжимает бледные губы в тонкую полоску. Дыхание у девушки отходит на второй план, бегая рассеянным взглядом по столу в поисках вилки, которая лежит перед ней, она становится ещё на три тона белее. Когда венки на её шее взбухают и наливаются синим, Чон понимает, что она вот-вот отключится либо от недостатка воздуха и болевого шока, либо от страха. Но Тэхи держится, даже находит вилку и пихает в рот сразу несколько кусочков ростбифа. Тут же выплёвывает их и сгибается от спазмов в животе и рвотных позывов. Дрожит вся, обрывисто, словно рыба, глотает воздух и вновь тянется теперь уже за салатом с морепродуктами, не замечая, как из носа тонкими струйками льются алые дорожки крови, крупными бусинами капая на тарелку с едой и белую футболку. Чонгук шумно выдыхает и откладывает вилку с ножом в сторону. — Иди ко мне. — немного отодвигается от стола и хлопает себя по бедру. Тэхи смотрит на него непонимающе и шумно сглатывает. — Я же… ем… — дрожащим голосом скулит девушка. — Подойди, Тэхи. — настаивает Чон, и малышка Ким, обойдя стол, подходит к парню. Чонгук дёргает девушку на себя, сажая на колени. — Мини, ну чего ты так себя изводишь? — улыбается Чон и макает кончик тряпичной салфетки в стакан с водой. — Давай просто поужинаем и поедем домой. — У меня нет дома. — бурчит Ким и морщится от нового имени, когда Чонгук, слегка приподнимая её голову, утирает кровь и прижимает влажную салфетку к её забавно вздёрнутому носику. — Ничего, мышонок, будешь хорошо себя вести, я тебе подарю клетку побольше. — тянет Чонгук, накалывая на вилку кусочек своего стейка. — Открой свой миленький ротик… — почти просит Чон, и Тэхи открывает, пережёвывает, глотает. То ли стейк, то ли её сварившиеся мозги. Чонгук взгляд от вишнёвых губ напротив не отводит, одним зрелищем того, как она ест, наслаждается, и стоит малышке Ким дожевать один кусочек, как Чон тут же подносит ко рту второй. Тэхи сама не замечает, как прикрывает веки в удовольствии и тянется вперёд за новой порцией, забывая на чьих коленях она вообще сидит. Чонгук скармливает девушке ещё несколько кусочков стейка и переходит к тартару из лосося. Он не забывает подносить к губам Ким свой же бокал с вином, и когда Тэхи, закончив с основными блюдами, переходит к десерту — стаскивает с верхушки трюфельного торта кусочек клубники — и сама тянется за стеклянной ножкой бокала, Чон её перехватывает. Чонгук неотрывно в глаза смотрит, медленно глоток делает, её язычок, нарочито быстро смочивший вмиг пересохшие губки, замечает. Вновь отпивает из бокала, но не глотает. На Тэхи выжидающе смотрит. Она знает, чего он ждёт. Ужасно, что она его целует. Ещё ужасней, что ей совсем не противно. Тэхи прикусывает его нижнюю губу, посасывает и причмокивает, чувствует, как алкоголь начинает щипать стенки горла. Чонгук толкается языком в горячий ротик, целует не глубоко, но пошло, заставляет Ким прогнуться в пояснице, сильнее прижимая её к себе и отвлекаясь только на то, чтобы набрать воздуха. Чон отрывается от вишнёвых губ и начинает слизывать стекающие по подбородку и шее капли вина, покусывая и вновь выкрашивая потускневшие следы на тонкой коже, собою же оставленные, в фиолетово-красный. Тэхи ёрзает на парне, пытается уже соскочить с колен, но делает только хуже. Чувствует, как возбуждается Чонгук, и сразу же замирает. Чон понимает, почему девушка резко застыла и, кажется даже не делает вдоха – сразу начинает смеяться. — Сегодня ты вела себя хорошо, поэтому пройдёмся по магазинам на днях, купим тебе подходящей одежды. Мышонок заслужил... — задумчиво говорит Чонгук и, нырнув рукой под футболку, водит холодными пальцами по её спине. Тэхи смотрит в тёмные зрачки напротив, глаз не уводит и, кажется, даже храбрится. Своей смелостью ещё сильнее раззадоривает Чона. Он снова целует. Вылизывает её губы и в душе клянётся, что вкус этой дурманящей вишни с собственных губ стереть ему никогда не удастся. Он снимает малышку Ким с колен и ведёт за собой к выходу. Уже у дверей ему звонит Хосок и докладывает о положении в восточном порту. — А что с тем французом? — спрашивает Чон. — Намечается что-то грандиозное!? — с задоринкой в голосе говорит Чонгук, снимает с вешалки своё пальто и, даже не задумываясь, набрасывает его на плечи Ким. — Очередной показушник. Он устраивает званый ужин в Париже через три недели, господин Чон, и вы не приглашены… — усмехается с другого конца трубки Хо, пока Чонгук принимает ключи от своей Агеры из рук клерка и резко замирает в проходе так, что даже Тэхи умудряется стукнуться лбом об его спину. — Интересно… — вскинув брови и приоткрыв рот, еле слышно выговаривает Чон, смотрит на мужчину перед собой, что секундой ранее передал ему ключи от машины. Последний приторно улыбается и кланяется. — Чонгук, ты меня слышишь…? Я нахожусь недалеко от ресторана, в которым вы ужинаете. Вас забрать? — доносится из динамика, и Чон будто приходит в себя, решая не заморачиваться и выходя из ресторана. — Слышу. — прочистив горло, басит парень. — Хо, я на своей. На сегодня ты свобо… — Тэхи маленькими шажками семенит за Чоном, когда тот вновь замирает ледяной глыбой в трёх-четырёх шагах от собственной иномарки. Чонгук с опаской оглядывает пустую улицу и, заметив того самого мужчину с противной улыбкой на углу перекрёстка, убирает трубку от уха. Мужчина взволнованным взглядом смотрит на Чона, после набрасывает капюшон на голову и в ту же секунду скрывается за углом здания. Чон Чонгуку хватает двух секунд, чтобы понять, что происходит, и секунды, чтобы среагировать, выдохнув измученное «блять». Рефлексы у него хороши, но не настолько, чтобы сохранить полную невредимость обоих: он хватает малышку Ким за предплечье и срывается на бег, но не успевает сделать даже трёх огромных шагов-прыжков. Чонгуку удаётся оттолкнуть Тэхи на несколько метров вперёд прежде, чем ударная волна коснётся его спины и травмирует их обоих, оказав отбрасывающее действие быстрым перепадом давления и скоростным напором воздуха. Тэхи распахивает глаза и пытается отползти от кроваво-красного монстра как можно дальше. Перед глазами всё плывёт, девушка не в силах сконцентрировать свой взгляд на чём-то одном. Она обрывисто дышит и сквозь слёзную пелену видит полыхающее пятно, что некогда было дорогой машиной. — Сука… — морщится и шипит Чон после первой попытки пошевелиться. Тлеющие остатки иномарки секундами ранее разнеслись по округе, одна такая железка приличного размера вонзилась прямо в бок Чона между третьим и четвертым ребром. Тэхи на дрожащих ногах поднимается с земли, придерживает затылок, с которого тонкими струями течёт кровь. Смотрит на корчащегося от боли Чона и подаётся вперёд, желая помочь. Тут же себя одёргивает, размазывая своё мягкое сердце по стенкам грудной клетки. Тэхи подбирает разбитый вдребезги об асфальт, но работающий телефон, лежащий в нескольких сантиметрах от руки Чонгука и замирает. Кажется, даже не дышит. — Мини… будь хорошей девочкой, вызови скорую. — сквозь стиснутые зубы почти мычит Чонгук. Ким молчит. Сжимает тоненькими пальчиками разбитое устройство и отшатывается назад. — Блядь! — из последних сил вырывается у Чона прямо из грудины, и он бьёт кулаком об асфальт, превращая в мясо и его. А Тэхи всё смотрит на страдающего парня, кровью истекающего, в себе чёртову наивную доброту душит, сама себе бежать говорит. Бежать и никогда не оглядываться. Сделать шаг. Другой. Оставить его умирать. Убить. Потому что слишком много боли было пропущено через одну душу. Слишком много было отнято. Слишком жестока была расправа над человеком в ней. И некому подлатать её раны после очередной борьбы с собой. Тэхи вновь бросает телефон на землю, начинает нервно оглядываться по сторонам. Замечает знакомую вишнёвую Ламборгини. Кусает губы. Срывается на бег. Не успевает. Вновь оказывается придавленной Хосоком к пыльному асфальту, кричит и плачет. А потом резко умолкает и понимает:

Она прогорела раз и навсегда. И всё, что остаётся — кричать. биться. унижать. унижаться. сходить с ума. уничтожать. уничтожать, перекосив лицо от боли.