Искусство умирать

К концу третьей недели бесцельного скитания по квартире Чона Тэхи знает наизусть расписание прихода и ухода всех поваров и горничных, в сто первый раз пересчитывает бесконечное количество комнат в пентхаусе и в лицо выучивает всех охранников, ни на минуту не покидающих свой рабочий пост. К слову, присутствие принцессы города в доме почти все игнорируют, принимая её, вероятно, за прозрачную материю. Тэхи изводит и мучает лишь Тайоки: едкие фразочки в сторону Ким так и сыплются, стоит младшей воспротивиться очередному грубому приказу женщины. Все эти дни Тэхи слоняется от стены до стены, мечтая слиться с одной из них воедино, постоянно молчит и терпит, изредка под покровом ночи сжимаясь в неоднородную массу из хрустящих костей и натянутой кожи и поскуливая, когда никто не слышит. Потому и кажется вечно сонной и до чёрта уставшей. Одним серым утром, когда, к её удивлению и к её же несчастью, она не находит в доме ни единой живой души, густой ком нервного напряжения застревает где-то в районе горла, мешая дышать, и Ким охватывает мерзкое и липкое чувство неизбежности. Колени сами по себе начинают дрожать, а желудок предательски скручивается в морской узел. Тэхи предчувствует очередную встречу с её персональным ночным кошмаром. С момента произошедшего инцидента прошло чуть меньше месяца, и за всё это время Ким его ни разу не видела, отчего предвкушение на вкус кажется горьким, ядовитым, щиплющим кончик языка. Тэхи себя винит, оправдывает и в итоге ненавидит: чувство отвращения, злости и жалости к самой себе переполнили её настолько, что она была готова убить человека — пусть и ужасного, но человека — своим бездействием. Тэхи не перестаёт задаваться вопросом о том, чем же она лучше Чона, если чужая жизнь в определённый момент показалась ей хрустальным шариком на нитке, которую хочется обрезать до нервной дрожи в кончиках собственных пальцев. Если ценность человеческого существования встала у неё под знаком вопроса. Если всё, на что теперь способна её душа — это плеваться животной ненавистью… Тэхи спрашивает себя снова и снова, пока не понимает, что всё это время, начиная с момента их первой встречи и заканчивая взорвавшейся на её глазах иномаркой, она просто медленно сходила с ума, сначала захлёбываясь в истерике, а после молча распадаясь на части, разлагаясь изнутри. Пусть и при жизни. Тэхи заглядывает в несколько спален, пробегается глазками по кухне и, минуя пустую комнату с выходом к лифту, где обычно стоят, как минимум, два бугая, проскальзывает в просторную залу. Бежать более попыток не предпринимает, уже не верит, что сможет когда-нибудь отсюда выбраться. Отсюда – из лап Чонгука. Тэхи минует огромный замшевый диван и, замерев в паре метров от большого окна во всю стену, разворачивается к непримечательному стеллажу с книгами. Ким глазками прыгает с одной полки на другую, скользит серьёзным взглядом по названиям книжек, пока не останавливается на той, что на самой верхней полке, с изрядно потрёпанными страницами. Малышка Ким тянет руку к бумажному счастью, встаёт на носочки, даже подпрыгивает, но достать никак не может. Тэхи сгорает в тщетных попытках, пока не слышит мерзкий смешок за своей спиной и, даже не сделав вдоха, резко оборачивается. — Как жалко… — Чонгук стоит в паре метров от неё, сложив руки в карманы, и не первую минуту наблюдает за девушкой. Тэхи на его слова едва заметно хмурится. — Жалко, что ты ещё дышишь… — тут же выпаливает Ким, стирая с мужского лица подобие улыбки. Чон скалится, резко срывается с места, до хруста в позвоночнике вжимает Тэхи в стеллаж с книгами и с лёгкостью дотягивается до желаемого девушкой предмета. — «Дивный новый мир»? — осматривая обложку. — Бред… — Отдай! — Ким за книгой тянется, а Чон руку над своей головой поднимает, очевидное унижение в глазах напротив читает. — Оруэлл лучше понимал, куда катится этот ёбаный мир. — Его суждения работали в девяностых. Сейчас людей контролируют через доставление удовольствия. — Мини, что ты об этом знаешь!? Людей держат под контролем через причинение боли. Нас погубит то, что мы ненавидим. — многозначительно произносит Чонгук, складывая книгу обратно на самую верхнюю полку и наблюдая за прямыми бровками, сведёнными к переносице, и дёргающимся раскрасневшимся кончиком носа. ** Тэхи внимательным взглядом, полным разочарования, следит за книгой в воздухе и, еле слышно прошептав «я просто хотела почит…», шипит: — Грубиян! — толкая Чона в грудь и смотря прямо в сгущающуюся темноту на дне его антрацитовых зрачков. Тот лишь размеренно дышит и играет желваками. — Что, уже не валяешься в моих ногах… — огрызается Ким, упираясь маленьким кулачком в мужскую грудь. Чон не реагирует, малышка Ким бьёт снова и снова, будто проверяет Чона на терпеливость. — Уже не болит!? — у Тэхи от резко стрельнувшей в виски ненависти вся сердцевина выгорает, в груди дыра размером в чёрную космическую образовывается, она через пелену слёз и ярости не видит ничего, в очередной раз замахивается, желая Чона по больному ребру ударить, но он её руку перехватывает, сжимает дрожащее запястье, скрип костей слышит, скалится и свободной рукой тонкую шею обхватывает. — Тэхи, так ты у меня не ручной диковинный мышонок, а просто грязная крыса… — цедит Чонгук сквозь стиснутые зубы, сильнее смыкая руку в удушливом жесте. — Гордая сучка… — цокает Чон, закатив глаза. — Каждый раз, когда вижу тебя, возникает непреодолимое желание затолкать всю эту гордость в твою блядскую глотку. — Тэхи от недостатка воздуха голос Чона отдалённо слышит, короткими ногтями в руку, вцепившуюся в её горло, со всей силы впивается и пол под ногами лишь кончиками пальцев чувствует. — Чем я сейчас и займусь… — отпуская посиневшую девушку. Ким сразу на пол валится, розовые коленки о дорогой паркет разбивает, заново дышать учится и брызнувшие сильным потоком слёзы с линии челюсти утирает. Она голову резко кверху задирает, взглядом затравленного зверька на не человека, гордо над ней возвышающегося, смотрит и, игнорируя стрельнувшую в виски боль, судорожно скребёт дубовый паркет в попытках отползти назад. Но Чонгук ловко её за шиворот собственной футболки перехватывает, на себя тянет, в себя насильно вжимает. Тэхи пару раз пинается, бьёт наотмашь и недолго барахтается в крепких руках, сопротивляясь, но после нехилого удара об стену – обмякает, успокаивается. Ким как кусок мяса, как безвольная кукла; она, прикрыв глаза, всей душой надеется, что Чон её отпустит, позволит остаться одной и начать вновь оплакивать давно уже потерянную гордость, но даже с помутневшим рассудком Ким догоняет, что ей от него не отделаться ни сегодня, ни завтра, никогда. Он на тот свет за ней полезет… У Чонгука напрочь слетают триггеры с тормозов, когда малышка Ким, сжавшись в непонятный комочек от прикосновения Чона зубами к её бледной шее, еле слышно скулит: — За что… Ну… за что… — Урок будет повторяться, пока ты его не усвоишь! — яростно выдыхает Чонгук, поднимаясь поцелуями-укусами от тонких ключиц к линии челюсти и попутно задирая футболку на теле Ким. К слову, пройтись по магазинам и купить для неё нормальной одежды так и не удалось — ровно две недели Чонгук пролежал на больничной койке под пристальным надзором своего лечащего врача, ещё несколько дней он провёл на рабочем месте, стараясь выбраться из-под бумажного завала, образовавшегося за время его отсутствия, и лишь сегодня ему удалось встретить ту, на кого он всё это время злился до красных искр перед глазами и кого он был готов придушить голыми руками… — Ты выиграл, Чонгук, я заплатила достаточно…— тихим голосом, сбивчивым тоном. — Недостаточно. Я спас тебе, блять, жизнь. — Ты её у меня забрал! Почему? Что я тебе сделала!? — надрывно, с пеной в уголках бледных губ. — Ты забрал у меня всё! — почти крича. — Заткнись, сука, и научись ныть про себя. Мне. — по слогам выговаривает. — Не. — стаскивает глупо свисающие с её талии шорты. — Интересно. — Ты отнял у меня возможность учиться, ты уничтожил мою семью, убил моего жениха, спалил дотла мой дом… — Чонгуку истерику малышки Ким слушать не нравится: он злится, плотно сжимает челюсти, сильнее напирает, худощавые бёдра до боли в кончиках собственных пальцев мнёт и щипает, задыхается в желании пометить собой каждый миллиметр её кожи. Легко подняв в воздух не сопротивляющееся тело, Тэхи на диван бросает. — Ты… т-ты… — малышка Ким плачет в голос, когда слышит, как звякает бляшка его ремня и вжикает молния. — Если у тебя есть силы разговаривать, значит ты используешь свой милый ротик не по назначению. — Ты лишил меня свободы. Ты даже девственность мою забрал! — истошно кричит Тэхи, выставляя перед собой руки и судорожно крутя головой из стороны в сторону, не позволяя Чону себя поцеловать. — Ты пожалеешь… З-запомни это! Ты когда-нибудь пожалеешь! Так не бывает, жизнь так не работает! Ч-что… — срывает голос, когда Чон всё же заводит тонкие запястья над её головой, насильно удерживая, и стягивает ненужное бельё с дрожащего под ним тела. — Что ещё тебе от меня нужно… — ломающимся голосом почти неслышно произносит Тэхи, полностью обмякая под мужским телом и прикрывая слезящиеся глаза в надежде не видеть довольное лицо своего мучителя. — У меня больше ничего нет. «У тебя есть всё». Чонгук на мгновенье замирает, прослеживает короткий путь хрустальной слезинки от уголка её глаза до виска и, медленно поймав губами каплю солёной воды у самого уха, шепчет: — Ты… — Чонгук врывается одним толчком, заполняет девушку, распирает стенки и до упора натягивает её на себя. У Тэхи под веками черно-белые круги расползаются, она стонет от боли, но, сразу прикусив ребро ладони, затыкается. — Мне нужна ты. — почти рычит Чон. — Я хочу сломать тебе шею, станцевать на твоих рёбрах, наступить на твоё сердце. Я хочу придушить тебя ночью. Хочу продолжать делать тебе больно и целовать твои плечи. Хочу извращений по полной. С тобой. Малышка Ким морщится, смотрит в обезумевшие глаза Чона тускло и обречённо. Он целует её жалко и наслаждается, своей больной зависимости, каждый раз нервы до предела натягивающей, не замечает. А Тэхи погибает. Чонгук не привык быть управляемым, а Тэхи, сама того не понимая, управляет. Привязывает к себе и натягивает невидимый поводок. И это не сдавшееся ей управление стоит жизни. Её жизни. Каждый раз ярость Чона на самого себя его нутро разрывает, её хочется выпустить, желательно перекинуть на эту ручную зверушку, стонущую под ним от боли. Пусть лучше она в этой ярости потонет, чем он себя рабом собственных желаний сделает. — Сопротивляйся, делай вид, что ненавидишь меня, но твои стоны слышали и будут слышать стены только моего дома. Я во всём буду у тебя первым. Только я могу касаться тебя, только я могу ощущать твой запах и чувствовать твои прикосновения. Трахать тебя до потери сознания и кончать в твоё блядское тело. Я же твой папочка, Тэхи… Чонгук обхватывает ладонями ягодицы и сильнее вдалбливается в чужое тело. Трахает грубо и глубоко, стараясь выбить из неё блядские гортанные стоны. Девушка лишь тихо скулит и скребёт ногтями его руку. Чонгука это не устраивает. Он приподнимает Ким за поясницу, садится на диван и, уже сидя, насаживает её на себя, резко вскидывая бёдра. Бесится и нетерпеливо задирает футболку на Ким; почти порвав её, всё же стягивает с девушки. Чонгук покрывает короткими поцелуями грудь, рёбра, шею, снова и снова загоняя свой член до упора. Он давит на её поясницу, заставляя прогнуться до хруста в позвонках и прижаться выпирающими рёбрами к его груди, и утыкается носом в ложбинку между ключиц, вдыхая солоновато-сладкий аромат её молочной кожи. Чонгук вертит Ким в своих руках, как хочет. Тэхи не сопротивляется, поддаётся. Тэхи вообще не здесь, она пытается абстрагироваться, но Чон каждым новым толчком возвращает её в реальность. — Стони громче! Не строй из себя фригидную! — яростно шипит Чон, впивается в губы колючим поцелуем и, толкнувшись так, чтобы ей было побольней, кончает. Пока сперма толчками заполняет Ким, Чонгук до синяков зажимает её в своих руках, вылизывает вишнёвые губы и, сняв девушку с себя, отталкивает на другой конец дивана. Чонгук застёгивает брюки и зло смотрит на Ким, сжавшуюся в позе эмбриона. Тэхи взгляд на Чона не поднимает, лежит и старается не расклеиться. Хотя план проваливается уже со следующими словами Чонгука. Один голос этого человека, и у Тэхи внутри по новой открывшееся кровотечение и безрезультатная попытка глотнуть кислород. — Твоя задача – быть моей сучкой. Сегодня ты не справилась. Тэхи кусает губы, чтобы отвлечься на боль и не завыть в голос. Чонгук втаптывает её в грязь, а ей уже и сказать нечего. Точнее есть что, но страшно. Всё, что ей сейчас надо — это абстрагироваться от действительности, оставаясь наедине с собственным ужасом, и научиться душить эту падлу. Чон скрывается за дверью своей комнаты и через несколько минут появляется с чистой одеждой в руках, небрежно бросая её Ким. — Одевайся, королева драмы, у нас с тобой незаконченное дело… Тэхи судорожно сжимает его свитер дрожащими пальцами и, сморщившись, швыряет его обратно Чону. — Не хочу это надевать… — поворачиваясь на другой бок, спиной к нему. — Не хочу носить твои вещи, они пахнут, как ты. Чонгук на мгновенье задумывается о том, что они, вообще-то, ей очень идут, а потом, мотнув головой и стряхнув такое наваждение, тяжело вздыхает. — Хорошо, можешь идти и так, мне плевать. — хватает Ким за щиколотку и силой стягивает её с дивана, таща сразу к выходу. — Стой! П-подожди! — выпаливает Тэхи, когда створки лифта открываются и Чонгук почти втаскивает её внутрь. — Х-хорошо… я… это… — У тебя пять минут. Тэхи сидит на заднем сиденье чёрного глянцевого Роллс-ройса и лениво переводит скучающие взгляды с одной застеклённой высотки на другую, пока городские сорокоэтажки не сменяются жёлтыми рисовыми полями, а те плавным градиентом не переходят в бесконечные густые леса. Чонгук, подперев левой рукой тяжёлую голову и широко раскинув ноги, занимает почти два задних сиденья и со змеиным спокойствием разглядывает сахарную девочку рядом с ним. Его взгляд раздражает Ким почти всю дорогу, снова и снова цепляясь за кромку шорт, что с горем пополам затянуты на узкой женской талии. Казалось бы, вот только меньше часа назад Чонгук вёл себя крайне разнузданно, но сейчас снова тянет на непотребства. И плевал бы Чон на всё, раскладывая Тэхи прямо на этих сидениях дорогой машины, если бы не мелькнувшая в чащобе макушка аккуратного домика с небольшим застекленным садиком рядом. Чонгук хмыкает; слегка похлопав себя по бёдрам, дёргает ручку автомобильной двери и выходит из машины под скрежет тормозящих колёс. Ким, пребывая в состоянии морального упадка, выходить совсем не хочется. Только сейчас она замечает проскользнувшую перед ней яркую Ламборгини и ещё пару внедорожников, приехавших хвостом за ними. Чонгук, заглянув в тонированное окно, настойчиво стучит по нему, поэтому Тэхи шмыгает носом и выбирается из иномарки. Небольшая группа вооружённых людей во главе с Хосоком окружают дом, один из них выбивает дверь, первым заходя внутрь, и Чонгук, довольно улыбнувшись, хватает за предплечье жмущуюся к машине Ким, тащит её внутрь. Уже на входе она слышит мужской вопль и пару выстрелов, а после перед ней предстаёт сам Кан Хонсок с простреленным плечом, заливающий кровью ковёр в собственной гостиной. Тэхи в ужасе замирает на месте, но Чонгук силой тянет её за собой, ближе к валяющемуся в ногах телу. — Господин Кан, какая встреча! — восклицает Чонгук, отпуская девушку и потирая ладони. — Сукин сын… Как ты меня нашёл… — кряхтит мужчина, стиснув зубы. — Радушный приём… — цокает Чон и качает головой. — Так опрометчиво с вашей стороны. — Ничего, собака, мои люди ещё до тебя доберутся! — Хонсок, даже понимая всю безнадёжность своего положения, здоровой рукой пытается вытянуть из кобуры револьвер, когда звенит огнестрел Чона, оставляя сквозную дырку в ладони бедного старика. Тот орёт и морщится от боли. — Тебе ещё совсем не больно, раз хватает сил и наглости дерзить. — выговаривает Чонгук, осматривая гостиную. — Агрх, всё было так просто. В этой стране… в этом мире столько людей, желающих мне смерти, но ты проштрафился на самом лёгком. — Чон, едва заметно улыбаясь, подходит к разведённому камину, тянется за кочергой, стоящей вместе с охотничьим топориком на специальной подставке, и опускает кончик чугунного изделия в самое сердце играющего пламени, расталкивая угольки. — Когда поручаешь человеку грязную работёнку, не забудь избавиться от него прежде, чем он сдаст тебя с потрохами твоей же жертве. По мере того, как разрозненный пазл реальности начинает складываться в одну картину, Тэхи прошибает холодный пот, противно стягивая кожу. Ким понятия не имеет, как именно этот человек насолил Чонгуку, но прекрасно понимает, что аджосси являлся инициатором взрыва. Если быть точнее, он нанял «профессионала», поручив ему установить взрывное устройство на машинный двигатель. Ким понимает, что сама могла бы давно лежать в сырой земле, если бы не чуйка Чонгука на такие вещи, но плохо скрываемое отчаяние Хонсока оседает на языке таким знакомым вкусом, такой горечью, той самой, которая без остановки и из Тэхи не первый месяц прёт. — Держите его. — Чонгук издаёт краткий указ своим людям и вытаскивает раскалённую кочергу из камина. — Н-не прикасайтесь! — истерично начинает дёргаться Кан. — Что ты собираешься делать..? — еле слышно шипит. — П-подождите, господин Чон… я согласен на условия. Заб-беру 10 процентов с первых 12 миллионов от чистой заграничной продажи героина и оружия. И… Безопасность… — Чонгук лишь в открытую смеётся и бормочет что-то вроде «рыба гниёт с головы». — Не трогайте, ублюдок, ты ублюдок, Чонгук! Не посмеешь! Я приказываю! — орёт не своим голосом Кан, когда вооружённые громилы ставят его на колени перед Чоном. — Приказываешь? — ледяным тоном издаёт Чонгук, заставляет воздух превращаться в льдинки и оседать на коже всех присутствующих. — Аджосси, приказы в этом мире отдают те, у кого шары между ног. Понятно? — спрашивает Чон и, не дождавшись ответа, прикладывает синеющий чугун к ранее простреленному плечу Хонсока. Тэхи смотрит, молча следит за дёргающимся в конвульсиях стариком и всё твердит себе не рассыпаться, справиться. Готовая ухватиться хоть за воздух, она вжимается в обеденный стол, впиваясь в дерево короткими ногтями. Тэхи слышит нечеловеческий вопль, сильнее вжимается в столешницу и думает, насколько всё это чудовищно и мерзко. — Смотри, Мини, крыс никто не любит… их надо просто уничтожать, не опускаясь до грызни с ними. — поглядывая через плечо, говорит Чонгук с сумасшедшей улыбкой на лице. Он делает шаг назад, обхватывает двумя руками кочергу, точно бейсбольную биту, и, сощурив один глаз и прицелившись, вонзает почти плавящийся согнутый конец в самую середину толстого туловища. Тэхи перекашивает от страха, она морщится, жмурится, затыкает уши руками, но продолжает утирать длинными рукавами свитера солёные дорожки на своих щеках. Органы превращаются в кашу; Ким хватается за живот, прикрывает ладошкой рот и через пелену слёз видит, как Чонгук пару раз прокручивает кочергу где-то на уровне желудка, давит ещё сильнее, почти протыкая Хонсока насквозь своеобразным крюком. Последний плюёт кровью, пачкая дорогие туфли Чона и выхаркивает последние слова. — Гори в аду. — Ничего личного. Это просто бизнес. — звучит из уст Чонгука прежде, чем он бьёт в висок рукоятью собственного пистолета, а Тэхи, случайно завидев, как алые струи крови заливают открытые глазницы и как пустые зрачки, поцелованные смертью, клеймят девушку ледяным ужасом, смотря прямо на неё, ещё живую и почти тёплую, выбегает на улицу, выворачивая на сухие осенние листья свой вчерашний скудный ужин. — Уберите эту свинью. — фыркает господин Чон своей команде, обтирая носки своих туфель о брюки уже мёртвого Хонсока. — Даже последние слова нормально не смог придумать. Дьявол в аду не горит. Он там правит. — говорит Чон, выходя из домика вслед за своим мышонком, не выдержавшим его повседневной реалии. Тэхи всё ещё стоит в полусогнутом положении: пытаясь отдышаться, опирается ладошками на часом назад разодранные колени. Она находит блестящие носки дорогих туфель у себя под носом, тут же вытягивается, еле касаясь лбом его груди и отшатываясь назад.  Тэхи поднимает глаза. У Чонгука будто впервые в жизни внутри что-то стучать начинает, нервно дергаться, замедляться и снова срываться на бег. У Чонгука впервые в жизни неприятный холодок по спине и мурашки от чужого взгляда. Просто взгляд карамельных глаз, в которых ни капли страха, злости, ужаса. Нет ни одной из тех эмоций, которые можно было ожидать. Чонгук думает, может ли человек так смотреть, может ли такой взгляд быть вообще реальным. В голове её первый крик, лёгкие разряды на кончиках пальцев и мнимое ощущение давно закончившегося экстаза. — Как ты это делаешь? — её голос тихий, немного сиплый, охрипший от долгого молчания. Такой приятный и нежный голос, ласкающий его слух, заставляющий забыться и отвечать правдой, правдой и только правдой. — Делаю что? — Живёшь дальше и терпишь себя. — Тэхи замолкает на мгновенье, наблюдает за реакцией мужчины напротив. Поняв, что её слушают и, наверное, не придушат, она рывком вдыхает влажный воздух и продолжает. — Зная, сколько ужасных дел ты натворил… — Просто. Я говорю себе, что поступил правильно. И… если говорить это достаточно часто, в один прекрасный день ты на самом деле начинаешь в это верить. — Господин Чон, — окликнул его подошедший водитель. — дождь собирается, нам надо ехать, чтобы успеть вылететь до начала ливня. Чонгук медленно оторвал глаза от бледных, сжатых в тоненькую ниточку губ и перевёл взгляд на стоящего позади Тэхи шофёра. — Я поведу сам.

***

— Где похоронена моя семья? Чонгук, честно говоря, удивился. Почти уверенный голос малышки Ким рассёк плотную тишину. Это забавит, она хочет казаться храброй. — На вашем семейном кладбище. Чон выруливал из лесной чащобы. — Оставил их под могильными плитами для прессы… — то ли вопрос, то ли утверждение — Много людей пришло попрощаться? — Пару человек из персонала. — он бросил мимолётный взгляд на расстроенную Тэхи, не отрывающуюся от его профиля, и, выехав на широкую дорогу, рванул вперёд по трассе, оставляя за собой только дорогу пыли. Чон Чонгука здесь никогда не было. — А что с наследством, моими документами и… — Какая тебе к чёрту разница, я запрещаю тебе свободно пользоваться своими средствами. — Даже если так… — Тэхи поджала коленки и затаила дыхание. — Мышонок, — напряжённая пауза повисла на мгновенье в сыром машинном воздухе. — мне не нужны твои отели. Ресторанный бизнес, кстати, тоже на тебе. Бывший женишок позаботился, завещание целое накатал. — ухмыльнулся Чонгук. — Что, уже захотелось независимости? Малышка Ким мотнула головой и отвернулась к окну, свернувшись в калачик. Она прикрыла глаза на пару мгновений. Очнулась от странной туманной дымки только когда Чонгук подтолкнул её на первую ступеньку самолётного трапа. — Куда мы летим? — Тэхи в недоумении обернулась на Чона. — В Париж.

***

Хосок весь день сам не свой: раскисший, не выспавшийся, нервный, но только внутри. Снаружи спокоен, сосредоточен на задании. Убийство очередного жирного муравья - галочка в его блокнотике смерти, пусть сегодня кровь и на руках Чонгука. Хосок, раздав указания по устранению трупа и следов преступления своей команде, выезжает из лесной чащобы следом за Чоном. Он прикидывает, что дорога отсюда до аэропорта займёт примерно пару часов и, поёрзав на сидении, резко вжимает педаль газа в пол, рассчитывая прибыть на место на час раньше.  Хосок гонит по пустой трассе, смотрит на плотные тучи на небе и думает о том, что хорошо бы успеть взлететь до начала дождя и что он, как был ничтожеством 10 лет назад, так им и остался... Хосок ночует в отелях, борделях, в барах, даже на работе... Где угодно, только не в собственной роскошной двухэтажной квартире в самом дорогом жилом комплексе Сеула. Хосок редко приходит домой, потому что каждый вечер на его столе стынет приготовленный с самой искренней и самой невинной любовью ужин и в одной из комнат никогда не гаснет свет. Хосок почти не приходит домой, потому что его ванна заставлена непонятными тюбиками и баночками с косметическими средствами, потому что его подушка пахнет не его одеколоном, потому что в его кровати спит вообще не он. Хосок не бывает дома неделями, потому что он слишком гнилой, серый, обвалянный в грязи, пропахший дёгтем и смертью, слишком черствый, бесчувственный и неподходящий для этой квартиры, пропитавшейся духом хорошего человека.  Хосок не приходит домой, потому что дома Чон Джису.  Хосок не приходит домой, потому она его младшая сестрёнка.  Он все время обещает себе перестать быть мудаком, но, прикрывая глаза, снова и снова дрочит в дУше на её образ в коротеньких домашних шортиках и просвечивающей маечке, через которую так отчетливо видны стоящие соски. Хосок хочет знать, как она стонет, когда близка к оргазму и какие зоны являются её самыми чувствительными. Он хочет гулять с ней за ручку и целоваться на последнем ряду пустого кинотеатра. Но всё, что он делает – это изредка заваливается в квартиру примерно в три ноль одну по местному, обессилив и будто потеряв рассудок насовсем, падает на кровать; в пьяном угаре или под действием очередной героиновой дорожки вжимается в тёплое податливое тело сестрёнки. Каждый раз приползает к ней, как раненая псина, скучающая по хозяину. Чувствует, как она сквозь сон без задней мысли отвечает взаимностью, утыкаясь в его макушку, пропахшую сигаретным дымом, отельным шампунем и тяжелыми женскими духами очередной шлюхи. «Ловить кайф» - красными строчками бегает перед глазами в мутной алкогольной дымке. Надо ловить кайф, пока солнце не встало, пока никто не видит, как Хосок на самом деле ее любит. А наутро всё повторяется по заученному до стёртых губ сценарию: Джису плачет, истерит, просит его остаться ещё ненадолго, задаёт вопросы, на которые у Хосока нет ответов. Только один – ледяное молчание. Ни слова, ни слога, ни звука. Тишина, взгляд куда-то вниз, как у нашкодившего ребёнка, и несколько пачек налички на столе. Откупается. За что?   «За что?» – спрашивает сам себя Хосок, ведь он больше не может это терпеть. Он ненавидит себя за эту искаженную, уродливую любовь к единственному человеку в своей жизни, которому на него не плевать и которому он ещё хоть немного, но нужен. Ведь вся эта мишура вокруг для неё и только для неё. Ведь когда-то давно, лет десять назад, когда они, брошенные родителями, ненужные никому, кроме друг друга, оскорбленные жизнью и сполна нахлебавшиеся дерьма, жили кое-как. Тогда-то Хосок и обещал семилетней девочке все деньги мира, выскребая из карманов последние воны на рамён и леденцы. Хосок обещал Джису красивую жизнь и обещание сдержал. Вот только поздно понял, что красивую - не значит счастливую.  Когда Хосок связался с Чонгуком, деньги сразу начали капать на счёт приличными суммами. Это казалось легкой добычей, такой сладкой и желаемой, что Хосок не сразу заметил, как долгое время травил сам себя, выжирая эти ядовитые зеленые бумажки и манящую вседозволенность, в конечном счёте самостоятельно закрывая себя в клетке и выбрасывая ключик в открытый океан. Это была ловушка, из которой не было выхода. Выходить и не хотелось. Банальная перепродажа ангельской пыли становилась серьёзным делом, игра начинала набирать обороты. Чонгук хотел большего, Хосок не отставал, следовал за Чоном тенью, был его правой рукой, другом, братом. Он видел нездоровый азарт в глазах Чонгука, смотрел в зеркало, видел в своих двоих такой же, пока человек в отражении не стал ему абсолютным незнакомцем, вымазанным в чужой крови.  И вся эта ебанная исповедь в его голове ведёт к тому, что Хосок не помнит, где конкретно он свернул не туда, когда всё пошло не так, когда стрелять в человека - стало его рутиной, держать пистолет под подушкой - нормой, быть высокомерным мудаком - образом жизни.  Стрелка на спидометре перекатывается за 270, Хосок смотрит на первые капли на лобовом стекле, переводит безразличный взгляд на грузовик, вылетевший непонятно откуда и мчащийся на него прямо по встречке, и думает, если разобьётся - повезёт.  300 метров.  200.  100.  Огромная машина пролетает в паре сантиметров от выкрашенной в вишню Ламбо. Чон резко сбавляет скорость. Он тяжело вздыхает, трёт руками воспалённые глаза и вытаскивает из бардачка бутылку крепкого виски и пачку сигарет. Зубами откупоривает полупустую бутыль, выплевывая пробку куда-то в бок, заливает горючую жидкость в глотку. Морщится, немного ждёт и снова глотает тридцатилетний бурбон, желая накидаться как можно скорее, чтобы мозги отшибло нахуй, чтобы в голове тишина и ни единой мысли.  Хосок швыряет пустое стекло с этикеткой гарантии и качества на задние пассажирские сидения и, даже не приоткрыв форточку, закуривает. Делает одну затяжку и почти в голос воет. Он готов себя поджечь, самоуничтожиться, выйти из этой долбанной игры, потому что играть, то есть жить, становиться больно на физическом уровне.  Мысли о минувшей ночи разъедают Хосока изнутри, он хочет отмотать время вспять и остановить неправильный ход таких же неправильных событий...  

***

Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять... тридцать два. Его этаж, последний. Дверь в квартиру приоткрыта, Хосок резко, на уровне инстинктов напрягается, ныряя рукой под пиджак и хватаясь за рукоять пистолета. Входит внутрь осторожно, по-тихому. Осматривается. Всё как обычно, никаких признаков погрома. Проходит дальше, полностью вытаскивая пистолет из-за пазухи и предусмотрительно снимая его с предохранителя, слышит непонятное шуршание за углом и замирает. Видит только часть комнаты: валяющиеся в разных углах каблуки младшей Чон, перевёрнутый журнальный столик и осколки разбитых ваз. Хосок прикрывает глаза, а под веками все его самые страшные кошмары. И каждый начинается и заканчивает на Чон Джису. Он сглатывает тяжелый ком и резко выходит из-за угла, поднимая пистолет и готовясь стрелять.  Хосок сначала вздрагивает, потом расслабляется, опуская огнестрел и облегченно выдыхая, а после снова напрягается уже по другой причине.  Джису, уложив голову на диван, сидит на холодном, усыпанном осколками битого стекла мраморе. Рядом стоит полупустая бутылка вина с высоким градусом. По щекам младшей Чон размазана тушь, из глаз тоненькими дорожками наперегонки бегут слезинки, волосы растрёпаны и платье задрано слишком высоко, открывая вид но худенькие ножки в чёрных чулках. Вздрагивая через раз, она хлюпает раскрасневшимся носиком и, увидев Хосока, начинает плакать ещё сильнее. — Оппа… — протяжно скулит девушка. — Что случилось? — кладя пистолет на попавшуюся под руку полку, с плохо скрываемым беспокойством в голосе спрашивает Хосок, осматривая младшую Чон на наличие порезов, переломов и огнестрельных ран.  Джису лишь кивает на телефон, что валяется под ногами брата. Хосок поднимает устройство, тёмный экран которого испещрён маленькими трещинами, и с трудом читает личную переписку младшей сестрёнки с какими-то там Сонджэ.  Д: Сонджэ, почему ты не берёшь трубку? Д: Ты опаздываешь? Я жду тебя больше часа... Д: Привет?  С: Господи блять... Я думал ты не такая глупая.  С: Кинь номер карты, я заплачу за вчерашнюю ночь, и мы разойдёмся.  С: Ты такая стерва, Чон Джису! Я потратил на тебя больше месяца, а ты оказалась самым плоским бревном. Строила из себя секс-символ, а на деле до меня никогда ни с кем не спала.  С: Любить может каждый, а вот классно трахаться - это талант.  С: Почему ты…  Хосок даже не дочитывает, вскипает моментально. Злится на этого малолетнего ублюдка Сонджэ, на наивную Джису и на себя. На себя больше всего... — Твой парень..? — дрожащими от злости губами шепчет Чон. — Учитесь в одном классе? — идёт по хрустящим под ногами стекляшкам к сестрёнке и выхватывает из её рук бутылку с алкоголем, не давая сделать очередного глотка.  — Он в выпускном классе. — бурчит Джису, когда Хосок одним рывком заставляет её встать на ватные ноги, чтобы после перекинуть через плечо, как безжизненный мешочек, и отнести почти до самой её комнаты. Ведь Джису не обута, не дай бог поранится.  — Зачем... — Хосок задаёт вопрос в спину младшей Чон. — Так хотелось потрахаться, почувствовать себя взрослой? — повышает голос. — Тебе же всего 17...  — Это уже не твоё дело. — заплетающимся языком лениво выговаривает Джису, заходя в свою комнату. — Тебе вообще… — заминается. — на меня плевать.   — Уймись! И думай, прежде чем говоришь. — догнав сестрёнку, схватив её за рукав шёлкового платья и развернув к себе лицом, Хосок смотрит в шоколадные кометы напротив, полные не выплаканных слёз. — Джису... — ослабляя хватку, — Все мужики мрази и думают только членом. — утирая большими пальцами чёрные капельки на её лице. — Этот мудак не знает, на кого нарвался.  Хосок цепляется за её плечи, немного глупо улыбается, пытаясь утешить, и крепко обнимает. А у самого сердце кровью обливается, он собственноручно готов бить зуб за зубом каждому, кто на его Джису только посмотрит неправильно, не то что пальцем тронет.  Джису утыкается носом в пульсирующую венку на шее Хосока и медленно выдыхает горячий влажный воздух в его левую ключицу.  — Но ты же не такой. Ты бы так со мной не поступил..? — еле слышно скулит малышка Чон, резко задирая головку и встречаясь с бегающим взглядом брата. — Я... — Хосок теряется и не находится. Джису смотрит на него щенячьими, невинными глазками, ждёт ответа. А Хосок смотрит на глубокий, съехавший вырез на её груди и всё, о чём он думает - это секс. Несдержанный, дикий, грубый секс. Он хочет трахать её сидя, стоя, лёжа, на кухонном столе, в прихожей и на заднем сидении своего спорткара... Чёрт, это всегда будет его проблемой.  От прикосновения пальцев к разгоряченной коже на скулах, Хосок вздрагивает. Тёмные глаза всё ещё следят за выражением лица напротив. Его губы чуть подрагивают – он сжимает их в тонкую полоску, надеясь, что это поможет.  — Не поступил бы, я уверена...  Джису проводит по скулам, спускается к шее и ярко-красной помадой оставляет след на его ключице. Её язычок выскальзывает сквозь сухие губки, она поднимается на носочки и легко чмокает сначала правый уголок губ Хосока, затем левый.  — Что ты делаешь..? — сипло, сдавленно выдыхает Чон.  — Я знаю. Я всё знаю... — щёчки Джису немного розовеют. — Я видела, как ты... делал это в душе.  Холодные пальчики цепляются за третью сверху пуговку на его рубашке, расстёгивая её и еле касаясь горячей кожи. Хосок рывком выдыхает. — Оппа, ты так красиво стонал моё имя. — сдавленная полуулыбка сестрёнки и ладони, еле касающиеся груди.  — Подглядывать нехорошо. — хрипит он. Грудь Хосока тяжело вздымается, будто находится под весом трёхтонного булыжника. Руки по швам, словно не на один раз проштопаны вдоль туловища.  — Нехорошо... — вторит ему, пробует слово на вкус. — Нехорошо любить родную сестрёнку, оппа. — почти шепчет Джису.  — Ты не должна была это видеть.  Смотрят глаза в глаза. Её - почти ясные, искрящиеся, пропитанные решительностью. Его – чёрные, плывущие, замутнённые, с бликами стыда и похоти.  — Я плохая девочка? — опаляет горячим дыханием его ухо. — Так накажи меня... Младшая Чон маленькими пальчиками обхватывает овал лица брата и, приподнимаясь на носочки, снова целует его теперь уже в тонкую ниточку бледных губ.   — Прекрати. Не надо... — Хосок вытаскивает эти слова из самой глотки, переступает через себя и чувствует, как волны чего-то, что не даёт дышать уже столько времени, сдавливают желудок, вызывая рвотные позывы и подкашивая ноги. Он, ухватив Чон за тоненькие кисти, тянет их вниз и отшатывается назад. — Ты пьяна и обижена.  Джису сначала недовольно дует губки, а после растягивает их в игривой полуулыбке.  — Оппа, в последнее время мне так не хватает твоего внимания... Джису касается пояса, бантиком завязанного на талии её чёрного шёлкового платьица с запАхом. Она медленно оттягивает ленточку вниз, распуская красивый узелок, и платье тут же разлетается в разные стороны, распахиваясь, как халатик; нежная ткань соскальзывает с острых плеч и падает на пол.  Чёрт.  Хосок в ауте. Он слюной давится, ему резко жарко и невыносимо. «Нельзя!» – неоновым светом рябит на задворках сознания. Хосок матерится, мотает головой и жмурится, но под веками как назло рисуется только этот её образ сексуальной и развратной шлюшки в одном нижнем белье. Развидеть не получится. На Джису ничего лишнего: почти прозрачный чёрный лиф, через который отчётливо видны набухшие соски, такие же тоненькие трусики и аккуратные, совсем не вычурные чулки, обрамляющие худые ляжки чуть выше колена. — Открой глаза, Хосок~а. — просит младшая Чон, видя, что брат не выдерживает.  Чон Хосок уже на грани. Сорвётся, в этот раз точно сорвётся, но, блять, она же его младшая несовершеннолетняя сестрёнка, успевшая стянуть с не сопротивляющегося тела пиджак и сейчас медленно оглаживающая его плечи, плавно спускаясь вниз и беря его огромные руки в свои, маленькие.  Джису кладёт его холодные ладони на свою талию, немного вздрагивает и гусиной кожей покрывается от такого контраста температур. У Хосока нахуй отшибает мозги, он резко распахивает глаза и до красных пятен сжимает молочные бока сестрёнки, выбивая из неё первый ласкающий слух стон. Джису видит, что ему нравится; она встаёт плотнее, разворачивается спиной и трётся попой об бугор на его джинсах.  Сопротивляться становится просто невозможно.  — Давай же, оппа. — хнычет Джису, снова разворачиваясь лицом к брату, цепляясь за пряжку его ремня, расстегивая.  — Я не смогу остановиться. — наклоняясь вперёд, Хосок совершенно точно не осознаёт происходящего до конца. Он лишь чувствует, что находится в войне со вселенной и с самим собой, чувствует рушащееся на него небо и неистовое желание поиметь родную плоть и кровь, всё больше приливающее к низу его живота с каждым её вдохом и выдохом.  — Я и не хочу, чтобы ты...  Хосока ведёт. Он впивается в губы Джису через секунду. Каждым нетерпеливым стоном, каждым резким движением языка он уничтожает все пути к отступлению.  — Чтобы я что... — рычит Чон, почти задыхаясь, но не отрываясь от распухших губ девушки, потому что это лучше, чем кислород. Это лучше, чем всё то, что Хосок испытывал до этого. — Скажи мне. — Джису громко выдохнула, когда пальцы брата стянули кожу на рёбрах слишком сильно. — Я хочу знать, чего хочет моя малышка.  Хосок кончиками пальцев считает её рёбра и расстёгивает застёжку на лифчике, который тут же соскальзывает с бархатной кожи.  — Хочу тебя... — бормочет Джису, когда старший на секунду отрывается от её губ; но она осекается, издавая тихий писк, похожий на скулёж, и оказываясь чуть выше его головы. Хосок обхватывает молочные ляжки почти у самой попы, отрывает Джису от пола и насаживает на себя, как коалу.   — Пожалуйста, не оставляй меня. — просит сестрёнка, ловя дымчатый взгляд напротив, оглаживая змея на его шее и запуская пальчики в густые чёрные волосы Чона. — Никогда.  — Никогда. — как в бреду отвечает Хосок, делая несколько шагов к кровати.  Его руки перехватывают Джису чуть выше поясницы, и ей кажется, что она падает. Но Хосок просто укладывает её поперёк кровати, усыпая тонкие ключицы короткими поцелуями; причмокивая, он спускается мокрой дорожкой к её пупку, продолжая шептать про ёбаную вечность, в то время как не может обещать ей даже завтра.  Есть только здесь и сейчас.  Душно. Жарко. Невыносимо. Хосок через верх нетерпеливо стаскивает с себя рубашку. Придавливает сестрёнку к постели, разводит её стройные ножки пошире и трётся через плотную джинсовую ткань стояком о промежность, позволяя ей почувствовать его возбуждение, показывая, как сильно он её хочет, пусть Джису сейчас ничего, кроме скручивающегося в узлы желания, внизу живота и не чувствует.  Она тянет руки к Чону, водит пальчиками по косым мышцам живота, по плечам, поглаживает, жмётся к крепкому телу. Не выдерживает и сама цепляется за ширинку на его штанах. Шикает, когда получает по рукам от брата, который тут же заводит её кисти над головой, а сам устраивается на уровне груди, больно прикусывая зубами стоящий сосок и в то же время поглаживая её за ушком, как послушного котёнка.  Джису и правда почти мурлычет от действий брата. Он сжимает её груди, оглаживая соски большими пальцами, и, еле коснувшись своими распухшими губами её, таких же искусанных и красных, умело проводит языком от маленькой впадинки на подбородке почти до самой арки её верхней губы.  Хосок её исследует, слушает, наблюдает, когда её пульс учащается, щёчки становятся розовее, дыхание сбивчивее. Хосок хочет знать, что и, главное, как Джису нравится больше всего.  Он ведёт большим пальцем от задней впадинки уха по линии челюсти и до подбородка, гладит её скулы, уводя палец к нижней губе, давя на неё, оттягивая и тут же ловя зубами. Кусает больно и чувствует, как стонет и дёргается сестрёнка, подаваясь бёдрами вперёд.  Это тело под ним - его, его, только его и не может принадлежать кому-либо другому.  Хосок стаскивает с себя тесные джинсы, потому что сдерживать себя становится пыткой. Стоит так, что больно. Хосок, кажется, до этой ночи вообще не знал, что такое желание, ведь Чон этим телом одержим не первый год, и сейчас он эту одержимость покормит, выебет Чон Джису так, что оба сидеть не смогут, потому что слишком долго ждал, терпел, трахал блядей и видел в них только это милое личико, эти заломленные брови и приоткрытый ротик.  — Пожалуйста... — на грани истерики просит Джису, когда он губами касается внутренней стороны бедра, языком ведёт от кромки чулков до мокрых трусиков, немного прикусывает и втягивает кожу.  Хосок касается клитора, водит длинными пальцами туда-сюда, видит, как проваливается к позвоночнику её плоский животик и в спазмах дёргаются косые мышцы.  Он хватается за кромку её трусиков и стягивает их, откидывая в сторону. Вытаскивает прижатый к животу член из боксеров и проводит им пару раз по промежности.  Хосок её хочет. Сильно хочет. Аж пальцы дрожат, как в ломке, — так сильно хочет, что боится отключиться от желания. Упирается носом в выемку между ключиц, вдыхает, нюхает, а сам толкается вперёд. Не резко, медленно, почти нежно. Пару раз входит аккуратно до самого основания, но всё же не выдерживает и начинает набирать темп, размашисто толкаясь. Какая к чёрту выдержка, какое самообладание. Нахуй прелюдии, Джису течёт, как последняя сучка, сдыхает от перевозбуждения, будто бы Хосоку лучше.   Джису в ответ на действия брата протяжно стонет, впивается ноготками в его спину, скребёт и царапает покрытую испариной кожу. Она рвано дышит, пытается воздух губами ловить, а Хосок от её запыхавшегося образа — от липнущих ко лбу прядей волос, от размазавшейся красной помады, от покрытой испариной тонкой кожи и нетерпеливых вздохов — ещё сильнее заводится, в раж входит. Как заворожённый, следит за раскрывающимися в немом крике губами, приближает лицо вплотную, делит с ней ничтожные крупицы воздуха, заставляет дышать только собой.  У Джису лёгкое головокружение и тягучая, приятная боль ниже пояса. Хосок внутри сейчас нужнее воздуха. Она сильнее его в себе зажимает, молит не останавливаться, чувствует себя распятой на этой огромной постели и, выгнувшись так, как ни одна профессиональная эскортница в этой долбанной вселенной не выгнется, кончает только от того, что в ней Чон Хосок.  Волны оргазма расползаются по её телу мурашками, вот только облегчения никакого, наоборот, пламя внутри в синее окрашивается, рвёт её на куски и растаскивает это дикое, необузданное желание. Хосок переворачивает её на живот, подтаскивает за бёдра к себе, берёт за худощавые предплечья и продолжает трахать почти на весу, заставляя Джису чуть ли не кричать в голос от долбящегося в её хрупкое тело члена. Он натягивает сестрёнку так же, как делал это в своих мыслях: нетерпеливо, глубоко, оставляет на молочной коже синяки, царапины, отпечатки своих пальцев, мнёт, сжимает, не насыщается.  Джису задыхается в экстазе, бьётся в конвульсиях и кончает уже во второй раз с протяжным стоном и прослезившимися от потрясения глазами, когда Хосок выходит из неё, берёт маленькую ручку, до этого сжимающую простыню, и заставляет крепко обхватить свой член.  — Просто... — еле выговаривает Чон, водя её прохладными пальчиками по стволу. Джису его без слов понимает.  Он откидывает голову назад, позволяя сестрёнке из последних сил надрачивать ему, и, сдавленно простонав её имя, пачкает спермой её тоненькую ручку и поясницу.  Джису уже отключается, когда чувствует, как её притягивают ближе и как, проведя пальцами по её губам, шепчут:  — Извини... Извини меня.  Хосок просыпается до рассвета, с трудом присаживается на постель и стеклянным взглядом смотрит на обнажённую спину сопящей рядом сестрёнки. Хосок всё помнит. Каждая картинка прошедшей ночи как третьесортная порнодрама на репите крутится перед глазами. Самый большой пиздец жизни Хосока достиг своего апогея. Чон, откинув шёлковое одеяло, поднимается с постели и лишь шепчет измученное «блять».

***

— Блять... — шипит Хосок, одёргивая руку от руля и веером растопыривая пальцы, из которых тут же валится нетронутая сигарета, догоревшая до бычка.  Вот уже и аэропорт виден. Взлётная полоса, трап... Дождь, слава Богу, перестал. Хотя какой здесь Бог… Один Сатана на этом голубом шаре отплясывает, одному ему здесь весело. Грешники горят, мучаются. И Хосок вместе с ними. Он плюхается на кожаное сиденье частного самолёта, тяжело вздыхает и думает, что Сондже, наверное, уже зашили бровь и наложили гипс на сломанные рёбра. Перелёт будет долгим, и Хосок, возможно, спустя пару часов после взлёта, когда Тэхи устанет безнадёжно смотреть на серые массы в иллюминаторе и окончательно уснёт, а он глотнёт ещё немного крепкого бурбона, чтобы было не так хуёво и чтобы было реально раскрыть рот хотя бы в немом крике, расскажет Чонгуку о самой большой ошибке в его жизни. К обеду они будут в Париже.