Искусство умирать

***

— Пожалуйста, помолчи. У меня цветы в вазах вянут от тембра твоего голоса. Выкинь все свои книжки. Почитай лучше в вакуумной тишине, беззвучно открывая рот, будто в толще воды. А лучше под могильной плитой, на которой выцарапано твое ничтожное имя. Оттуда точно не услышат. Максимум – соседи по гробу. Твой невнятный гул смешивается с уличной грязью, ты отвратительна. Я недавно сделала маникюр, но это не помешает мне тебя задушить. Лучше проваливай по собственному желанию. Девочка напротив Джису выглядит совсем никудышно: склеенные вьющимися прядями волосы растрёпанны, растянутая футболка ободрана по нижнему контуру, колени пыльных брюк стёрты до марлевой тряпочки. Девочка прячет руки за спиной, сжимает в одной ладошке украденные женьшеневые леденцы, в другой – карманную Библию. Она виновато косится из-под чёрных ресниц на свои босые, измазанные в грязи стопы и поджимает пальцы на ногах. — Не пиши, не рисуй, не говори, не смотри даже на меня. Ты – сплошная посредственность, от которой идет кровь из ушей. У меня от тебя цирроз печени. У меня от тебя голова болит. У меня от тебя приступы ярости. Ты вообще слышишь, что я говорю? Джису злится и толкает девчушку в плечо. Та отшатывается назад и вся как будто подбирается, перестаёт дышать. — Да все в порядке, я не злюсь. Это ведь случайность. — шепчет в ответ девочка, сверкая своими глазками-звёздочками. Весь её вид кричит о том, что она уставшая совсем, измученная, еле на ногах стоит. Изголодавшаяся по чужой ласке, ненавистная всеми, даже самой собой. Мертвенно-бледная, неотличимая от живого трупа, гниющая изнутри по сетке вен, умирающая от рук Чон Джису. От своих рук. — Пожалуйста, замолчи уже. Никому неинтересны твои наигранные возгласы, перестань ныть. Ты клоун без цирка, это очевидно. Ты нищенка. Ты бездомная. Ты бездушная. Видишь вон те гвозди?! Забей их себе в горло, я больше не хочу слышать твой голос. Больно не будет, обещаю. Ты — это просто картонная коробка с херово прорисованными чертами. — Я не могу так поступить с тобой. — скулит девочка. Её глаза мутнеют от пелены вымученных слёз, губы дрожат в истерзанном оскале. Она ругает всех, кто льёт слёзы, падая. Но она не плачет, нет. Она всегда закрывает уши, когда её жалеют; показывает язык, когда чужие лицемерят; и обнимает Джису, как потерянную игрушку, по которой очень долго скучала, когда ей грустно. В этот раз Чон не позволяет к себе даже приблизиться. Шипит и вцепляется в худые плечи девочки, толкая её на сырую землю. Валится на неё сверху, придавливая своим весом почти безжизненное тело. — Ты не грустная, ты не радостная. Недостойная, будто обездоленная, но даже не жалкая. Ты никакая. Цвета серого асфальта. И мир твой такой же, бумажный. И я достаю спички, чтобы его сжечь. Момент, когда метнувшаяся в воздух рука оставляет жгучий след на пухлой щеке, выбивает не только протяжный детский скулёж из свернувшихся лёгких, но и почву из-под ног. Уничтожать, оказывается, не так сложно. Как и падать, и лгать, и разочаровывать, и разочаровываться. Желание уничтожать разрывает нутро до лихорадочной эйфории, до синих звёздочек, вырывающихся наружу из самого горла, заставляя фокусировать всё внимание лишь на едкой ненависти, разъедающей изнутри стенки желудка. Картинка размывается, предметы вокруг смешиваются в беспорядочную чёрно-белую карусель, вертикаль накладывается на горизонт, лишая законного равновесия мутно-зелёный порядок вокруг. Джису упускает момент, когда комнатное освещение сменяется синеющей мглой, что обволакивает собой всё пространство. В кромешной тьме она с трудом разглядывает маленькое личико со сверкающими глазами-звездочками, в которых виднеются первые застывшие слёзы, пепел и неоновый космос. Да, Джису всегда ненавидела эти яркие глазки. Она не принимала ту боль, что сочилась из каждой открытой раны на юном теле. Она нарочно толкала девчонку к обрыву и приказывала ей делать шаг. Она давала ей в руки нож, оставляя в пустой комнате. Она её презирала, швыряла из крайности в крайность, как бездомного котёнка, злобно целовала её сломанные пальцы и с особой нежностью смыкала свои собственные на детской шее. Джису ненавидела её по утрам, по вечерам гладила по голове и сцеловывала с пухлых щёк горькие слёзы. Джису сотни, тысячи раз путалась в избытке своих чувствах и страдала от их полного отсутствия. Она терпела эту негодную девчушку так долго, как могла. Она всегда знала, что рано или поздно убьёт её. Ей придётся. Ведь если она не сделает этого, убита будет она сама. Джису зарывается пальцами в рыхлую грязь по обе стороны от её узких плеч и смотрит на рассыпавшиеся по земле чёрным нимбом густые волосы, склоняет голову, прижимается к грудной клетке и прикрывает глаза. Маленькое сердечко, готовое переломить грудину от бойкого ритма, рвётся наружу, желая озарить всех своей нерастраченной любовью. Тук. Тук. Тук. — Я хочу, чтобы оно не стучало. Это твой конец. Здесь и сейчас. Сейчас и навсегда. — Все будет хорошо, если ты остановишься. — хрипит девочка, измученно улыбаясь. — Не трогай меня. Не прикасайся. — шепчет обессилено. — За что?! Изуродованное тело хочет услышать, почему Джису это делает. Она кашляет остатками органов и задыхается, пока Чон слушает, как её сердце отходит от артерий. Иссыхает. Возможно, Джису не хватает мужества, она ведь совсем маленькая, юная, поэтому руки предательски дрожат и дыхание спирает, и уверенность растворяется с каждым новым тяжелым вдохом. Но в самый ответственный момент, когда меняется ход судьбы, когда опрометчивые решения дрожат перед мрачным будущим, она слышит слова: «Сделай это!» Змеиное шипение разливается по бесконечно-чёрному пространству, как музыка, оно обволакивает каждую частичку воздуха, пропитывает собой землю и въедается в кожу, создавая ощущение, что оно исходит из самой Джису. Девушку лихорадочно трясёт, морозит, от маленькой девочки не исходит привычного солнечного свечения, будто оно скрыто под коркой льда, будто каждый её выдох - синий пар. «Сделай это!» Голос врезается в мутнеющее сознание, повелевая телом. Измазанные в смердящей саже, трясущиеся пальцы сцепляются на хрупкой белой шее, пачкая. Но дальше давить - сил нет. В ушах начинает звенеть змеиный голос, разрывая перепонки на части. Джису не помогают даже прижатые к ушам руки, она сворачивается в клубок, ничком падая рядом с еле дышащей девочкой. По мокрой земле ползёт и шипит, агрится, раздувается, скалится чёрный змей. Его почти не различить в этом мраке. Он и есть мрак. Бездна, чернь, дьявол, у него много имён. Джису их знает хорошо. Он незаметно подбирается ближе к истерзанному девичьими телу, обвивает покрытую изморозью шею, точно удавка, скручивается в пружину и смотрит ядовито-зелёными хрусталиками на Джису. Последние секунды без воздуха кажутся агонией. Чон хотелось бы закричать, но глотка вся скручивается, будто это её, замёрзшую и разодранную в клочья слепыми когтями обстоятельств, сейчас душит змей. Слёзы брызгают из глаз, легкие схлопываются, сердце неровными ударами тычется в грудную клетку, вынуждая тело судорожно барахтаться в грязи. Она лежит рядом, смотрит на то, как мертвенно-крепко вцепился аспид своими клыками в белую иссохшую плоть маленькой девочки; тянет к ним руки, чтобы обнять малышку. И из последних сил, бесшумно плача от боли, просит уже мёртвого не умирать. Джису распахивает глаза, рывком принимает сидячее положение на ледяном паркете и немо, как рыба на суше, открывает и закрывает рот в попытке глотнуть воздух. Она растирает подушечками пальцев влажную от холодного пота кожу и ловит своё бледное отражение в зеркале. Оглядывается. На огромной кровати пусто, лишь скомканные простыни - напоминание прошедших, кошмарных, одиноких ночей. Сколько их было? Две? Три? Без Хосока каждая из них казалась отдельной вечностью. Открытое нараспашку окно гоняет тюлевые занавески в разные стороны. Дубак стоит жуткий, вещи в комнате почти инеем покрываются. Секундная стрелка на настенных часах стремится к пяти с таким же постоянством, как и все мысли Джису, непременно возвращающиеся к Хосоку. Девушка шарит рукой за спиной по пушистому белому коврику, нащупывая пакетик с радужными кружочками и думая о Хосоке. Рассыпались. Джису протяжно стонет и с болью в ноющих мышцах, глупо барахтаясь, разворачивается, вставая на четвереньки и склоняюсь к полу. Думает о Хосоке. О его лживом обещании её не оставлять. Под веками всё ещё рисуются неоново-красные кольца – последствия амфетоминового взрыва в крови, – поэтому разглядеть маленькие таблеточки в густом ворсе не получается. В голову бьёт мощный импульс, к горлу подкатывает рвота, а тело прошибает мелкая дрожь вперемешку со жгучей болью. И, черт возьми, она всё ещё думает о Хосоке. Джису не сразу понимает, где болит. Боль острая, режущая и зудящая, расползающаяся из одной точки по всему телу, выбивающая глухой скулёж из лёгких. Малышка Чон подползает к зеркалу, моргает пару раз, задирает шелковую ткань спальной майки и ищет в отражении зеркала источник боли: смотрит на левую лопатку, в кровь исполосованную; на полумесяцы ногтей на рёбрах, на россыпь хаотичных и глубоких царапин на пояснице, на крупные капли крови, ручейками сбежавшиеся к боку и запекшиеся под тканью. Смотрит на свои руки, на тонкие пальцы и длинные ногти, под которыми собралась содранная кожа и высохшая кровь. У Джису по щекам текут слёзы. Девчонка в зеркальной плоскости нагло над ней смеётся. Джису зажимает рот руками, чтобы не орать от боли. У девушки по ту сторону сводит живот от смеха. Джису бесшумно плачет. Джису бесшумно смеётся. Умирает. Воскресает. Разрывается на части. Кто из них настоящий? Что она чувствует? Уже не различить. — Черт, да что с тобой не так? — голос звучит слишком надрывно, из него сочится вся взбитая ненависть к собственной персоне. Возможно, и не одной. — Ты хочешь, чтобы я сдохла? — зарывается костлявыми пальцами в волосы. — Сучка, я заберу тебя с собой. — кусает язык и сгибается пополам, оттягивая корни густых шоколадных волос. Джису 17. Джису эмоционально неуравновешенна. В нос забивается горький запах спекшейся крови. Джису лежит на ледяном паркете, мелко дрожит и всё же думает о Хосоке. Сквозь слёзную пелену отёкших глаз она смотрит на его лицо, чувствует на себе его тёплые руки, аккуратно поглаживающие по голове, слышит его бархатный голос. — Джису-я, подожди ещё немного, я подарю тебе весь мир, обещаю. Джису верит, как ребёнок. Она ведь ребёнок. Никому не нужный, кроме Хосока. Поэтому и тянется к нему, и внимания требует, и ласки его хочет. Только им она любима и обожаема, только он о ней заботится, только за ним чувствуется защита. Потому и Хосокова холодность, сочащаяся из него последние несколько лет, воспринимаются ею болезненно. Потому и вся система в голове летит к чертям, и сердце заходится, зажимается, ноет и тоскует. У Джису в руках весь мир. Только брата нет рядом. А такая реальность её совсем не устраивает. Она подавлена, сломлена и пиздецки обижена. Только совсем не понимает этого, скрывает под толстой скорлупой изувеченную малышку, по её личному мнению, достойную лишь ненависти и презрения. Замухрышку, вышедшую из трухлявой квартирки, выброшенную на улицу, как слепого котёнка, задушенного и побитого. Эту девчушку в себе Джису не переносит. Она забирает у неё слишком много энергии, она забирает у Джису её жизнь. Джису разбивает зеркало. Как-то неожиданно стукает ровно семь утра, отчего на всю комнату орет будильник. Джису сидит в куче окровавленных салфеток, рядом – горка использованной спиртовой ваты. Спать не получается уже так долго, что синяки под глазами становятся чернее спелых слив, а кошмары, снящиеся с навязчивым постоянством, не заканчиваются даже под действием амфетамина. Сомкнуть глаза не выходит даже на 30 минут, страшные сны царапают скулы, кусают пальцы и по-зверски рычат каждый раз, стоит только сознанию провалиться под несколько плинтусов. Чон с рутинной покорностью плетётся на кухню. Сидит полуобнаженная на барном стуле, держа в зубах дымящуюся сигарету и безразличным взглядом пялясь на новый выпуск VOGUE (её печатают на первых страницах). Она не завтракает. Весь завтрак так или иначе выходит наружу, а у Джису лишний раз рвутся капилляры на тонкой коже от рвотных позывов. И плевать, что кости начинают выпирать слишком неестественно от недоедания, что цикл пропал ещё пару месяцев назад и что Джису, в общем-то, надо к врачу. Она уверена, ей не поможет ни один доктор. Ей нужны только руки Хосока на своей спине и его улыбка-полумесяц. Тогда она будет знать, что всё хорошо, всё в порядке, она делает всё правильно. Малышка Чон поспешно натягивает школьную форму. Сегодня выбирает каблук выше, сумочку дороже и взгляд, скрытый под солнцезащитными очками от Chloé, надменней обычного. Из дома никто не провожает. Водитель ждёт на парковке. Её жизнь – сплошная карусель из серой рутины и бессмысленности с перерывами на кофе и истерику.

***

Резкие порывы ветра гоняли по серой обочине помятые склянки и рваные пластиковые пакеты вперемешку с бумажными ошмётками. Холодная синяя лампа фонарного столба, небрежно обклеенного затертыми объявлениями и рекламами, то загоралась, то снова гасла, погружая улицу в тусклые цвета пыльных неоновых вывесок, коими был усыпан тесный закоулок. Точно не грязный чайна-таун на окраине Парижа, а сердце очередного вонючего китайского городка. Хосок поёжился и, сжав зубами фильтр сигареты, нырнул руками в карманы кожаной куртки в поисках зажигалки. Если бы не роющаяся в мусорном баке кошка и брюзжащие вентиляционные блоки на стенах серых кирпичных зданий, было бы совсем тихо и жутко. Район не из благоприятных. Хосок, пожевав сигарету, растянул губы в улыбке. Он в таком вырос. Сзади послышалось тихое шуршание одежды и скрежет каблуков об асфальт. Чон прикурил. — Знаешь, когда ты попросила прикрыть тебя, это не совсем то, о чем я подумал. — усмехнулся, вглядываясь в чёрную треснутую витрину и находя в ней отражение девушки. — Хватает сил ёрничать? — Сыльги стянула тесную водовозку. — Мне нужна банка кофеина, тогда хватит сил ещё и прицелиться. Её рельефная спина на мгновенье обнажилась, едва заметно в грязной зеркальной плоскости показалась аккуратная грудь, тут же скрытая под красным шелком. — Не ожидала найти тебя в Париже в таком состоянии. — Тебе повезло, что ты вообще меня нашла. — Хосок-щи, я знала, что ты будешь во Франции ещё в сентябре, когда стало известно о благотворительном вечере. Чонгук притащился бы сюда с приглашением или без него. Это знают абсолютно все. Щелкнул затвор, послышался шорох магазина, клацнул предохранитель. Хосок оторвал глаза от стройного тела на заднем сидении раритетного Кадиллака, уставился на мутное отражение семнадцатого глока, направленного прямо на его затылок. — Хватит пялиться. — шикнула Кан, поправляя кружевной чулок, откровенно выглядывающий из-под коротенького платья. Хосок тут же отводит взгляд и поднимает обе руки в воздух, мол, сдаюсь, мой прокол, не стреляй. — У меня недотрах, нуна. — как-то по особенному тяжело вздыхает Чон, лениво растягивая каждое слово, пытаясь совладать со своим непослушным заплетающимся языком. Кайф от марихуаны выветрился окончательно, а влитое в себя часом ранее крепкое пойло сейчас заставляет желудок периодически содрогаться в нервных спазмах. Хосока сильно мутит, у него кружится голова и слипаются веки. — Черт, да от тебя несёт шлюхами и травой... — причитает девушка, выскальзывая с заднего сиденья имномарки и натягивая длинное чёрное пальто. — Я знаю. — ещё грустнее скулит Хосок. Воспоминания, как ледяной душ, накрывают Хосока. Из памяти не выходит образ сестренки, его большие руки на маленьком теле. Сладкие стоны и нетерпеливые вздохи звенят в ушах. У Хосока много грехов, но этот, пожалуй, самый приятный и самый чудовищный из всех. Ужасает лишь то, что он не уверен, сможет ли после этого сдержаться снова, не сорваться, не упасть к её ногам, не целовать её губы, не касаться молочной кожи, не любить её. От глубоких минутных раздумий Чона отвлекает нацепившая на свою голову светлый парик Кан Сыльги. Она густо красит губы красной помадой и рисует длинные стрелки на лисьих глазах. Потом поворачивается к Чону и, смахнув прядь блондинистых волос с лица, одним взглядом спрашивает его, как она выглядит. — Как падшая женщина. — констатирует Хосок, на что получает одобрительный кивок. — Отлично. — выдыхает Сыльги горячий воздух, открывая багажник. «Я и есть падшая женщина.» — не произносит, не грустнеет, не останавливается, не расклеиваться, не оседает, не спотыкается и не заканчивается. Лишь сожалеет совсем немного. Сыльги упала давно. Сама не заметила, как провалилась на самое дно. Долго барахталась, пыталась всплыть, зажить обычной жизнь, пока не поняла, что как раньше уже никогда не будет. Она жила в кошмаре: в дерьме, мраке, страхе; всю жизнь крутилась в криминальных кругах, предпочитая считать, что отсюда нет выхода. Юность закончилось ровно в тот момент, когда в руки попался семиствольный мушкет и судьбоносное предложение о небольшой работенке. Платили хорошо, очень много для нищего студента первокурсника, погрязшего в долгах своего распутного отца. Сыльги всегда любила деньги. И деньги тоже всегда любили её. Ей шло богатство, роскошь, величественность. Она была опасной, роковой, холодной и чертовски привлекательной с крупными бриллиантами на шее. Деньги подчиняют многих, они сожрали и Кан Сыльги. Никто её не втягивал в эти грязные игры. Она сама в них втянулась. Работодатели сменялись как перчатки, её навыки росли, ноликов становилось больше, прицел точнее, удар жёстче. Сыльги была невидимкой. Её никто никогда не видел, но её пули клали на лопатки с первого выстрела. В узких кругах много шептались о её преступлениях, про Сыльги ходило множество слухов, но абсолютно никто не мог подтвердить их достоверность. Её слава шла впереди неё. Она была той самой наемницей, жертвы которой ни разу не сомневались в близости собственной кончины при виде этой черноволосой бестии. Проблемы начались ровно в тот момент, когда на неё вышел Интерпол. Уж слишком много хлопот она им доставила за пару лет. Тогда-то и крылышки ей пообрубали, и доход уменьшили, и под себя подмяли, поставив ультиматум: либо тюрьма, либо контракт, по которому она должна отработать свои грешки, устранив парочку непригодных для организации больших боссов. Сыльги понимала изначально, что это верная смерть, что играть в одиночку против мафиозных группировок станет только настоящий псих, что выбраться живой из этого дерьма шансов у неё мало, времени на выполнение заданий - ещё меньше. И вся эта большая игра затянула Кан Сыльги на такое дно, что она уже не помнит, когда последний раз чувствовался себя нормальным человеком. Уязвимым и обессиленным. Никто в этом мире не хочет знать, больно ли Кан Сыльги, когда она спускает курок. Никому не интересно, сколько она проплакала после своего первого дела. Всем плевать на неё и её любимую потрёпанную сумку, в которой лежит натёртый кольт, пару магазинов и карманный молитвенник. И абсолютно никто не понимает, что Сыльги никогда не хотела ступать на эту дорожку, что она тоже жертва этого цикла бесконечной мясорубки и что она по сей день хоронит человека в себе, являя миру лишь ненасытную убийцу. Всем было всё ровно на Кан Сыльги так долго, что по итогу Кан Сыльги стало всё ровно на саму себя. Ей не нужно ни восхищений, ни порицаний, ей нужна кровь. Она киллер по профессии. И выполняет свою работу чертовски хорошо. С горящими глазами, с полыхающим внутри предвкушением победы. Она делает ужасные вещи красиво, почти изящно. И уж точно она никогда не знает, какое дело будет её последним. Однако сейчас она стоит перед багажником старенького Кадиллака — живее всех живых — и проверяет прицел своей снайперской винтовки. Всё, что ей надо сделать - пристрелить одного вонючего китайского наркоторговца, а ещё лучше повязать сволочь и выслать почтой Интерполу его отрубленные пальцы. Сегодняшняя ночь решит всё. Последнее задание явит Кан её будущее: четыре доски или ещё один круг ада, ещё пара глотков воздуха, небеса даруют ей ещё немного жизни, чтобы она могла забрать её у других. Сыльги врёт, когда клянётся себе, что завяжет. Последний раз она просит Бога дать осечку направленному на неё дулу пистолета. Последний раз она сделает грязную работу. Последний раз прикоснется к оружию и лишит человека жизни. Сыльги врёт сама себе, когда говорит, что больше не станет убивать. Сыльги врёт. И продолжает про себя молиться. — А здесь что? — восклицает Хосок, потянувшись к небольшому чемоданчику, щелкнув замочками и открыв его прежде, чем Сыльги успевает среагировать. Присвистывает. — Твои, нуна? — хватает один из розовых фаллосов, вытянув его вперёд, прямо перед лицом Кан. Сыльги лишь кидает яростный взгляд. — Хосок, положи на место страпон, там внутри нож. — Нуна, если у тебя совсем все плохо с личной жизнью, ты не стесняйся, звони, секс по дружбе никто не отменял. — Хосок, ещё одно слово и... — Сыльги, — Чон вмиг становится серьезнее, обращаясь к девушке вместо нудно слащавого «нуна» по имени. — знаешь, почему я ценю наши отношения? Кан недовольно изогнула бровь в вопросе. — Потому что они основаны на исключительном эгоизме. А такая связь, как правило, длится вечно. Сыльги тяжело вздохнула и улыбнулась. Искренне. — Давай быстрее покончим с этим. — девушка нацепила беспроводной наушник. — Меня хорошо слышно? Хосок угукнул и взял из её рук винтовку. Ночь обещает быть интересной. А ещё кровавой, такой же ядрено-красной, как и помада Кан Сыльги, и банка энергетика на пыльной полке круглосуточного ларька на перекрёстке, за которой тянется Хосок, слушая через гарнитуру в ухе цоканье каблуков Кан. — А почему блондинка? — вдруг спрашивает Чон, переключая своё внимание на оранжевую жестянку. — Этот ублюдок захотел блондинку. — слышится шипящий звук в ответ. — А получит пулю в лоб. — Лучше в сердце. — Разве так не слишком драматично, мы же не в кино. — Ты прав, ты прав... — Сыльги... — вдруг останавливается Чон, усердно выбирая между красной и оранжевой. — Удачи. — в последний момент тянется за зелёной. — Хосок-и, мне не нужна удача. Это я нужна ей. Я вхожу в отель, ты на позиции? — в ответ секунд двадцать тишина, невнятное шипение на том конце и писк кассового аппарата. — Хосок?! — шорох, похожий на белый шум. — Черта с два, где тебя носит? Быстро иди на этаж! — сквозь зубы шипит Кан. — Сыльги, я покупаю себе энергетик, я не смогу прицелиться, пока не выпью эту дрянь. — Черт, когда я выйду отсюда, я порублю тебя на куски и отправлю Чонгуку почтой твои конечности. — Вставай в очередь. Ты уже седьмая. Сыльги сжимает зубы, сжимает покрепче ручку чемоданчика в левой руке и скудные эмоции свои тоже сжимает в маленький ком, который настолько незначителен, что даже в горле не застревает, скользит вниз по глотке и растворяется в желудке. Китаец ждёт к себе в номер блондинистую шлюшку, он её получит. Сюрприз от Интерпола – приложение к грядущей увеселительной программе. Сыльги заходит в лифт, добирается до нужного этажа и проходит вдоль длинного коридора, в конце которого её встречают с распростертыми объятиями: две громилы стоят у двери, не шевелясь, почти не моргая. И лица у них такие серьезные, злобные, со шрамами и отпечатками нерастраченной ярости. Они сверху вниз смотрят на малышку Кан Сыльги, просят её распахнуть пальто и открыть чемодан. Сыльги выполняет, но когда один из громил тянется к женскому, практически обнаженному телу, чтобы общупать его на наличие оружия, Кан дергается назад. — Just dare...* — рычит на чистом английском, смотря из-под съехавших на кончик носа чёрных очков прямо в глаза нарушителю её личного пространства. Тот скалится в ответ, но ничего не предпринимает, пропускает её в номер. Сыльги ждёт, пока дверь за ней захлопнется, а после быстро осматривает простенькую залу. — Милая, ты уже здесь?! — доносится звук из другой комнаты, Сыльги ловит отражение снюхивающего белую дорожку китайца в настенном зеркале и просчитывает свои дальнейшие ходы. — Малыш, мне надо припудрить носик, приготовиться... — лепечет в ответ Кан, быстро ныряя в ванную комнату и запираясь на замок. Действует быстро: осматривается, включает душ и достаёт из скрытого отсека чемодана пистолет, накручивает на него глушитель и вдруг замирает, будто поражённая пулей. Она всматривается в грязную от разводов раковину и замечает малюсенькую мигающую точку в щели между стеной и краном, которая означает ровно две вещи. Первое - её слушают. Второе - её ждут. Сыльги прячет за пояс запасной кольт и снимает с предохранителя огнестрел. Прижимается к двери, слушает звуки за ней и начинает отсчёт. Проблема не в том, что Сыльги не сможет завалить одного никчемного кокосового торгаша. Проблема в том, что, стоит хоть одному из тупоголовых головорезов заметить её покушение, весь китайский клан обрушит на неё свой глаз и нож. Такой расклад Сыльги не устраивает от слова совсем. — Чон, мать твою, Хосок, — давит голос в себя. — только попробуй промахнуться. — говорит и приоткрывает дверь ванной комнатки. Худую кисть тут же перехватывают, насильно выдёргивая девушку из комнаты. К счастью, рефлексы у наемницы отменные, поэтому коснувшийся её головорез тут же оказывается на коленях с прижатым к виску дулом пистолета. Положению это совсем не помогает. На Кан Сыльги смотрят ещё 5 таких же обезумевших голов, прицелов направлено в два раза больше. — Н-да уж, ребятки, вы знаете хотя бы, что в руках держите? — язвит наёмница, продолжая счёт в голове. — Осторожнее! — за секунду меняется в лице и плотнее прижимает ствол к голове бедняги. — Пушки не собаки, им плевать, кто их хозяин. Поросячий смех разливается по комнате лишь спустя секунд 40, Луи (так зовут того самого китайца, чья голова, по мнению Интерпола, должна оказаться дырявой) сидит на софе посреди залы и смотрит на загнанную в угол девушку. — У Интерпола закончились квалифицированные работники?! — продолжает смеяться, похрюкивая. — Твоё появление здесь настолько предсказуемо, что мы все уже заскучали, пока ждали тебя. У Сыльги мало шансов выйти отсюда невредимой, ещё меньше - живой. Хосок не появлялся на линии последние 7 минут, точно кинул её. Обратный отсчёт – её последний шанс. — Шесть головорезов для одной распутной блондинки, не многовато ли? Ты настолько меня боишься? Сыльги и правда стоит бояться, особенно когда она на волоске от смерти, когда смотрит лисьими глазами на перекрестие твоей шеи и груди, когда ехидно улыбается, показывая точёные, белоснежные клыки. Остаются секунды. Она молниеносно вырубает ударом в шею заложника и еле успевает отпрянуть в сторону, прикрывшись парализованным телом. Взрыв получается небольшой, обломки картонных стен накрывают всю шайку, в глаза летит пыль и грязь. Трёхсекундная дезориентация позволяет Кан добраться до той самой софы и схватить китайца за горло. Однако выстрелить она не успевает, две пары рук перехватывают её сзади, откидывая на обеденный стол с такой силой, что у того даже ломаются деревянные ножки. Наёмнице приходится стрелять без разбора, превозмогая боль в вывихнутом плече. Она скатывается со стола на колени, но тут же оказывается прижатой грудиной к полу. Тяжелый ботинок врезается ей в позвоночные хрящи, почти переламывая их. Сыльги закашливается и истерично рычит, когда громила давит черным берцем на вывернутое плечо и пинает выпущенный из рук кольт в сторону. Сыльги глотает пыль, сосет кровь из разбитой губы и смотрит на валяющийся в чьих-то ногах пистолет. Ей до него не дотянуться. Боль в плече адская, всю её вмиг бросает в лихорадку, тело становится свинцовым, неподъёмными, а она чуть ли не из кожи своей вылезти пытается, хочет дотянуться до своего последнего шанса. Короткую паузу, вымешанную из чьей-то льющейся крови, клубящейся пыли и тяжелого дыхания, нарушает череда выстрелов по ту сторону небольшой вонючей комнатки и скрип дверной ручки. Сыльги сначала ничего не видит, только слышит ворвавшийся в комнату стон одного из охранников, что встречал её на входе. Дальше – оглушительный рёв палящего дробовика. Моргает несколько раз, вглядывается в дверной проём и ахеревает. Нет, Сыльги, конечно, знала, что Хосок не всегда дружит с головой, но чтобы настолько беспрецедентно дырявить людей, пусть и не самых хороших, это сильно даже для неё. Хосок – психопат. Неуравновешенный, немного безрассудный, иногда дикий, но всегда холодный. В целом, мудрый, точный и чертовски харизматичный, когда злится. Дотошный педант, несостоявшийся гуманист, абсолютно точно полноценный гедонист и почти наркоман, ибо по-другому вынашивать свои грехи просто невозможно: если стреляет, то в центр лба, если режет глотку, то от уха до уха. Чтобы без шансов. Чон Хосок – гребаный анти моралист. Он стоит в дверном проёме, прикрывается бездыханным, раздробленным телом телохранителя, дышит тяжело и смотрит на проделанную секундами ранее работу свою. Улыбается, как сумасшедший. Весь в крови, на лице алые брызги, губа разбита и уложенные назад волосы выбились на лоб. Китаец все ещё жив, держит у виска Кан Сыльги дуло пистолета, с вызовом на Хосока смотрит, мол, что ты мне сделаешь, у меня твоя заложница. Вот только он забывает, что другая рука у Кан все ещё рабочая. Ей хватает сил вытащить из за пояса нож и воткнуть его в правую голень китайца. Тот вскрикивает от неожиданности и отскакивает, как ошпаренный, от девушки, тут же получая от Хосока выстрел в руку. А затем и в ногу, в голень, если быть точнее. Он орет, как свинка, что-то на китайском ещё пару секунд, но Сыльги всё-таки подцепляет свой кольт и стреляет в его солнечное сплетение. Добивает. — Ну, вот и славненько. Хосок нарушает тишину, перебивая бесшумную смерть, коей набита маленькая комнатушка богом забытого хостела на окраине Парижа. Нарушает её так неестественно, с обезоруживающим похуизмом, ведёт себя, будто всё так и должно быть. — Интерполу это не понравится. — констатирует Сыльги. — Я должна была пристрелить его и слинять через окно, меня не должны были видеть. А ты должен был стоять на гребанном четвёртом этаже в здании напротив и из снайперской винтовки целиться в этого придурка, страховать меня. — Как много слова «должен»... — наигранно возмущается Чон. — Я и стоял там, пока с того самого чёрного хода не начало наваливать этих китайцев. Он ждал тебя. — Я предполагала, что все будет именно так, поэтому пришлось просить тебя о помощи. Сыльги поднимется на ноги, пошатывается, и, придерживая вывихнутое плечо, плетется в строну выхода, шипит на ходу: — Надо сваливать отсюда, пока этих дегенератов ещё не привалило. И пока полиция не приехала. — Думаешь, она сюда доезжает? — Думаю, мне надо поучиться у тебя брутальности. — Пойдём, я отвезу тебя к врачу, — посмеивается Чон — поставим тебе руку на место. Есть в Париже у меня один знакомый доктор... И Хосок продолжает что-то бубнить про этого знакомого, и кровь продолжает литься из сквозных дыр тех бедняг, положенных на лопатки в этой маленькой гостиной, и ветер за окном продолжает гонять бумажные ошмётки по обочине. Жизнь и смерть продолжают бороться за право на существование, пока рассветное солнце пускает свои ласковые лучи на грязную землю, пропахшую порохом.

***

Пушистая кисть щекочет вздёрнутый кончик носа. По черно-русым шелковистым прядям скользит дорогой гребень. Юркий язычок так и норовит слизать с надутых розовых губ персиковый блеск. Фарфоровая кожа мерцает в искусственном свете ламп. На щеках легкий румянец. Всё, как у настоящей куклы. Тэхи сидит в мягком бархатном кресле и наблюдает из-под полуприкрытых век за работой мастеров. В комнате пахнет лавандой и хлопком, на трюмо стоят ароматические свечи, в правом углу спальни расположены огромные вазоны с букетами фиолетово-розовых гортензий, на стенах висят расписные картины, отдаленно похожие на те, что писали в эпоху ренессанса. Слева от Тэхи - маленький бочонок со льдом на длинной ножке. В нем бутыль белого сухого французского вина. Ее любимого. А ещё она любит массажи горячими камнями, регулярные визиты к своему косметологу и аккуратный маникюр. И Ким Тэхи, откровенно говоря, успела соскучиться по всем этим прелестям богатой жизни. С самого утра к ней в дверь номера постучались с французским завтраком и письмом из спа-салона. Ей передали, что, по распоряжению господина Чона, она должна быть готова к семи часам вечера. Тэхи тогда запищала от радости, полностью игнорирую упоминание Чонгука, и сразу после завтрака отправилась в спа. Ким никогда не пренебрегала уходом за собой и, вопреки всей своей скромности, привыкла именно к такому отношению к собственной персоне. К такому - то есть к королевскому. Однако не всё так самодовольно, ведь роскошный венец на её голове зачастую давил и тянул вниз, казался Тэхи насильно натянутым на неё собственной матерью, высшим обществом и бесконечным количеством денег, которыми обладала её семья. Она и сама это прекрасно понимала, но долгие годы в образе настоящей принцессы, не имеющей права на ошибку под всеобъемлющим родительским надзором, давали в результате, хоть и глубоко скрытый, но явно присутствующий неуловимый, высокомерный прищур и редкую, надменную ухмылку на кукольном личике. Изысканность - слово, которое её характеризует, как нельзя лучше. И кожа у неё светлая и гладкая, и осанка идеальная, и руки у Тэхи белые-белые, изящные, мягкие, не знающие ни изнуряющего труда, ни прочих тягостей нищенской жизни. Эти тонкие узкие пальчики с выпирающими косточками и ручейками голубых вен никогда не держали вещей тяжелее дамской сумочки. Тэхи всегда была благодарна за такую жизнь. Просто безбедной её назвать было трудно. — Достаточно. — Тэхи легким жестом руки просит мастеров остановиться. Девушки, завидев в дверях комнаты мужчину, начинают спешно собираться, завершая свою работу. Чонгук наблюдает. Ему нравится смотреть на Тэхи. Ему нравится всматриваться в каждое её движение, каждый жест, следить за ее мимикой и речью, вслушиваться в милую шепелявость и иногда неправильный корейский акцент, непонятно откуда у неё взявшийся. Ему нравится, ведь он знает, что вся она, от макушки до пяток, принадлежит ему. И делать она будет то, что скажет ей он. Чонгук будет дёргать за ниточки, Тэхи будет безвольно шевелиться. Чонгук будет сжимать куклу покрепче, Тэхи будет задыхаться. Ким быстро скрывается от его тяжелого взгляда, ныряя в просторную гардеробную комнату и скидывая с острых плеч хлопковый халат, под которым нет ничего, кроме просвечивающих кружевных трусиков и белой подвязки на левой ляжке. Тэхи ёжится от пробежавшего по нагой спине холодка и продолжает крутиться около зеркала, желая поскорее одеться. На небольшом подиуме, подле мягкого пуфа стоит напольная вешалка. На ней - доставленное из модного дома платье. Самое дорогое и самое красивое платье. Тэхи долго выбирала, искала то самое, как сказал Чонгук, «подходящее». Отсеивала все варианты, предложенные консультанткой, почти сразу же; вертела головой на привычные однотонные фасоны и с горящими от скрытых слёз глазами просила показать ей другую модель. Пока сама не наткнулась на эксклюзив. Тэхи влюбилась в него с первого взгляда. Платье совсем не скромное, но и не вычурное, не в её стиле, но идеально ей подходящее, как бы дополняющее её нерушимый образ идеальной девочки. — Оно не продаётся! — пропищала тогда консультантка. Тэхи его купила. И успела нырнуть в струящийся лазурный шёлк прежде, чем Чонгук зашёл в гардеробную комнату за ней следом, замерев на месте и словив её выжидающий взгляд в отражении огромного зеркала. Тэхи сразу заприметила в его руках небольшой чемоданчик из крокодильей кожи, отложенный на стеклянный комодик возле входа. Чонгук же, в свою очередь, сразу заприметил необъятный ком ярости внутри себя, буйным вихрем набирающий обороты где-то под легкими. Ему стало то ли по-детски ревностно, то ли по-взрослому интригующе, он нахмурился, с самого начала показывая Тэхи своё недовольство и в ответ замечая на её лице глупую ухмылку. Она его испытывает. Причём делает это так ненавязчиво и игриво, что Чонгук, точно девственник, даже задерживает дыхание. Он будто впервые видит обнаженные части женского тела, прикрытые струящимся в пол небесно-голубым шелком и тончайшим шифоном, усыпанным настоящими сверкающими драгоценными камешками. Нет, он не смотрит. Он сжирает её взглядом, обжигает сливочную кожу, скользя по тонким бретелям и острым лопаткам, что четко очерчены под густыми темно-русыми волнами, по оголенной до самого копчика спине, по выглядывающему из-под колыхающихся струй скользкого шелка левому бедру, так призывно подвязанному ажурной резинкой. Одно неверное движение, и все увидят её белье. Или его практическое отсутствие. Что бы Чонгук не говорил и не делал, как бы не измывался он над внешним видом малышки Ким, он слишком жадный. Он не готов делиться своим. И уж тем более он не станет терпеть чужие взгляды на Ким Тэхи. А взглядов сегодня будет предостаточно. От того и ярость накатывает моментально, и волчья свирепость начинает жрать изнутри, и слюна копится где-то под языком. Маленькая чертовка вздумала с ним играться и манипулировать. Смотреть на него невинными глазками, хлопать ресничками, строить из себя глупенькую куколку и, как бы невзначай, касаться кончиками пальцев своих открытых ключиц, уводя тоненькие фаланги ниже, к неприкрытой сверкающим тюлем ложбинке между грудей. Чонгук и сам не понимает, его это восхищает или бесит. У него внутри демоны скребутся, требуют всего здесь и сейчас, но он лишь закусывает губу и ухмыляется, в одну секунду подходя вплотную и укладывая руки на узкую талию. Чонгук чувствует, как под его большими ладонями ухает куда-то вниз её живот, и вся она подбирается на мгновенье, теряя свою искусственную манерность и игривость. Растерянная и немного напуганная, но не менее кукольная и привлекательная, Тэхи не знает, чего ожидать от Чона. Он лишь сильнее прижимает к себе хрупкое тело, призывая девушку выносить все последствия своих грязных игр. — Мини, тебе не хватает остроты ощущений? — руки окольцовывают талию, — Понимаю, я уделяю тебе так мало внимания. — ладони ползут к рёбрам, — Но тебе стоило всего лишь попросить меня быть чуточку грубее... Тэхи неровно вдыхает и сдавленно пищит, вцепляясь в мужские кисти и пытаясь оттянуть их вниз, когда Чонгук крепкой хваткой сжимает в холодных пальцах тёплые, мягкие груди, мнёт их и давит на просвечивающие через тонкую ткань горошины сосков. Потом отпускает одну из грудей, свободной рукой ползёт к шее, сдавливает дрожащее горло и резко хватает Тэхи за щеки, заставляя сложить пухлые губы уточкой. — Не пытайся мною управлять, мышонок, ты делаешь хуже только себе. Мне нравится, как ты выглядишь, но без этого платья было бы лучше. Чон склоняет её голову немного вбок и утыкается носом в ключичную выемку. Нежный аромат забивается в ноздри, под прикрытыми веками расползаются белые круги. Тэхи зарывается пальцами в уложенные волосы Чона и тянет его голову назад, отрывая мужские губы от своего острого плеча. — Не надо. Твои следы маскировали почти полтора часа. — над ухом разносится низкое шипение. Ким выныривает из нежеланных объятий, а Чонгук, пользуясь моментом, тут же подходит к стеклянному комоду, открывает дорогой чемоданчик. И уже через пару мгновений Чон с особым усердием пытается застегнуть на тонкой женской шее бриллиантовое колье. Тэхи, задержав дыхание, с замиранием в сердце смотрит на сверкающие камни в отражении зеркала, считает их количество, считает их караты, считает потраченные деньги. Такой подарок Чонгуку точно влетел в копеечку. Может, даже не одну. — Нравится? — замешательство на её лице слишком посредственно для Чона. — Я хочу, чтобы ты была в нём весь вечер и понимала, что это твоя цена, моя маленькая шлюшка. — Тэхи мрачнеет, снова натягивая на лицо ухмылку отвращения и недовольства. Чонгук лишь отходит на пару шагов и осматривает девушку с ног до головы. Очаровательная и далекая, оттого ещё более желанная и манящая. Чонгук её хочет. Хочет всю и сразу. И он её получит, в этом даже не стоит сомневаться. Только стоит Тэхи очень дорого. Чонгук не берёт водителя. Сам садится за руль чёрного Феррари. Включает какое-то французское радио и под громкий рёв мотора врывается в ночной город, мерцающий желтыми огнями. Спорткар минует оживленные улицы, приближается к окраине Парижа и выезжает за его пределы, на пустую трассу, с одной стороны которой раскинулись высокие травы и густые кроны кустарников, ещё не тронутые рукой осени. С другой – каменистые склоны. Тэхи смотрит в окно, когда её уха касается ласковый голос Нэнси Синатры, слезливо напевающей знаменитое «Bang bang, my baby shot me down»**. Она бессознательно нашептывает знакомые слова и тянется к панели управления, желая увеличить громкость мелодии. Но кнопки так и не касается. Касается холодных, татуированных пальцев, прибавляющих звук. Музыка приятно разливается по салону автомобиля. А маленькая ручка Тэхи оказывается перехваченной и пленённой ледяной мужской рукой. Она смотрит на Чона недоумевающе, тот внимательно следит за дорогой, сжимает её тёплую кисть покрепче, поглаживает мягкую ладонь и аккуратно переплетает пальцы. — Bang bang... — вторит Чонгук певице. — Ты пристрелишь меня, если выпадет возможность? Тэхи всё ещё рассматривает его профиль. — Даже не моргну. — фыркает, выдергивая руку из цепкой хватки. — Лгунья. У тебя кишка тонка. Лёгкая, самодовольная улыбка трогает губы Чона. Его рука опускается на худенькую, женскую ляжку, пальцы сами начинают ласкать нежную кожу, подбираясь к кружевной подвязке. Тэхи ёрзает на сидении и пытается оторвать чоновскую руку от своего тела. Чонгук лишь с большим напором вцепляется в молочную кожу. — Мышонок, будь сегодня паинькой, веди себя хорошо, не высовывайся. Держись рядом, не отходи далеко от меня или Хосока. И, Бога ради, сделай вид, что любишь меня, мы должны быть хорошей парой. — Меня от тебя воротит. — Плевать, сделай, как я сказал. Очевидная угроза в голосе Чона пугает каждый раз, как первый. Тэхи отчаянно пытается скрыть свой страх, но Чонгук чувствует, как она вся подбирается, покрывается мелкой дрожью, как у неё в жилах кровь стынет и она будто пытается из своей кожи вылезти, убежать. Тэхи, утопая в собственных изувеченных чувствах, пропускает момент, когда они заезжают в огромный двор, заполненный дорогими автомобилями, и когда перед ней открывается вид на роскошный особняк, по своим размерам напоминающий замок. Чонгук останавливает машину у самой лестницы, отдаёт ключи парковщику и спешит открыть дверцу для Тэхи. Он протягивает ей руку, берёт под локоть свою спутницу и двигается к главному входу. *Just dare – только попробуй/только посмей. ** Bang bang, my baby shot me down – Бум бум (звуки выстрела), мой любимый застрелил меня.