Искусство умирать

— Ваше приглашение? — на исковерканном английском интересуется секьюрити, непроходимой скалой вырастая перед парой и грубым движением руки останавливая Чона. Чонгук лишь кидает тусклый взгляд на храбреца, осмелившегося встать на его пути, более того, так беспрецедентно распускающего руки, тыкающего его своим пальцем в самый центр грудины. Точно собаку мордой к земле прижать пытается. «К Чонгуку лучше относиться с почтением.» — вот, что подумала Тэхи, когда увидела того бедолагу, так невозмутимо и глупо преградившего им дорогу. Тэхи на собственной шкуре знает, что у Чона на пути стоять не стоит. Он всегда добивается своего. И делает это, конечно же, различными способами. Секьюрити даже ёжится от звенящего холода в зрачках напротив, прислушивается к словам из беспроводной гарнитуры в ухе и через секунду весь в струнку вытягивается от напряжения, отскакивает в сторону. — Проходите, Господин Чон. — учтиво провожает гостя рукой внутрь дома, даже по фамилии к нему обращается. — Это просто званный вечер? — аккуратно интересуется Тэхи, немного дёргая Чона за пиджак, когда они входят в просторную парадную комнату. — Благотворительный. — усмехается мужчина, уверенно шагая вперёд и ведя за собой Тэхи навстречу громкой музыке, звону бокалов и цоканью каблуков. Стоит гостям пройти мимо мраморной лестницы и миновать каминную зону, как перед ними тут же открывается огромная зала с расставленными по всему периметру фуршетными столами, висящими на стенах дорогими картинами и мерцающими высокими прозрачными потолками. Тэхи приходит в тихий восторг от обстановки в доме. У его хозяина явно не дурной вкус, он, наверное, ценитель искусства и практичности. Хромированные геометрические детали интерьера так правильно переплетаются с диковинными росписями на потолках, мраморные плиты на стенах гармонируют со стеклянными перегородками и белыми неоновыми подсветками. Нестареющая классика сияет в унисон с современным минимализмом, и это выглядит дорого. Людей много, однако площади в доме тоже не маленькие. Только после безмолвного восхищения этим особняком замечается приторный лоск и наигранность гостей. Такая не требующая представления величественность тяжелым облаком нависает над всеми присутствующими. Каждый считает себя лучше другого и все ровно смотрит с неподдельной искренностью в глаза своему собеседнику. Все вокруг слишком вылизанные, выточенные, вымоченные и, в конце концов, вымученные этими грязными деньгами. Тэхи глубоко внутри себя фыркает и морщиться, терпеть не может подобные мероприятия (по жесткой родительской указке она посещала их регулярно, не смея даже возразить). Чонгук же показывает своё отвращение в открытую, будто не он сам только и делает, что кичится количеством своих денег всеми возможными способами. И все же это высшее общество бесит Чона всегда одинаково просто потому, что он в него не вписывается. У него нет этой мерзкой, слащавой манерности, нет подобной двуличности и натянутой улыбчивости. Чонгук, конечно, до неприличия азартный, но всё же он не переносит этот театр. И в этом они с Тэхи похожи. Однако для последней не составляет труда играть принцессу, этот образ в неё впаян на всю жизнь. Тэхи мягкая, воздушная, струящаяся, заполоняющая собой всё пространство. Там, где она проходит, остаётся ненавязчивый тёплый шлейф, окутывающий с ног до головы и заставляющий смотреть вслед и влюбляться. Тэхи знает, как правильно держать осанку, как подносить бокал шампанского к губам и как поправлять выбивающиеся вперёд пряди волос. А ещё она знает, что на неё все смотрят, даже перешёптываются, то ли с ненавистью, то ли с восхищением обсуждая её кукольную красоту. — Господин Чон, вот вы где! Я уже думал, что вы не придёте. Ровный, глубокий голос вырвал Тэхи из раздумий, что сопровождались разливающимся по залу «Стабат Матер» в фа миноре. Она его слышала уже, этот голос когда-то диктовал ей основы композиции и мерно-убаюкивающим тоном хвалил её за гениальные расклады оттенков на палитре. Да, это точно был этот голос, его голос. Тэхи повернула голову в сторону источника звука и замерла. — Так сильно ждали, что забыли отправить приглашение? — Чонгук будто отшутился, но очевидное недовольство и раздражение было уловлено оппонентом. — Бросьте, вы с Господином Чон Хосоком не нуждаетесь в приглашении. — А мне показалось, что вам просто стало жалко бумаги. — Я за сохранность природных ресурсов. — Monsieur le Professeur Kauné! — чистый звучный французский язык зазвенел прямо у Чонгука под боком и будто ярким клинком рассёк их короткую холодную беседу. Тэхи отпустила его предплечье. — Namielle, serait-ce possible que c’est toi..? Девушка лёгкой походкой пронеслась мимо Чона, проигнорировав его очевидное замешательство, скрытое за чуть взлетевшей бровью и сжатыми губами. Восторженным, искрящимся взглядом она быстро осмотрела статную, высокую фигуру профессора и тут же подалась вперёд, навстречу его по-доброму изумленному лицу. — Mademoiselle Kim...— лишь успел прошептать профессор, прежде чем девушка поприветствовала его традиционными французскими невесомыми поцелуями на каждую щёку. Он ответил ей тем же. — Mademoiselle Kim, comme ça que je te retrouve! Намиэль, взволнованный радостной эмоцией, отошёл на шаг от Тэхи, взял её за обе руки и осмотрел девушку с ног до головы, заприметив, что она значительно повзрослела с момента их последней встречи летом, стала более женственной и ещё более притягательной, чем была раньше. По мнению Тэхи, профессор ни капельки не изменился. Всё такой же видный, мужественный и грациозный. Одетый дорого и со вкусом, с повязанным на шее галстуком и прямоугольными очками на кончике носа, пахнущий элитными остро-сладкими маслами и совсем немного свежей бумагой. Его средний возраст только добавляет солидному виду жеманности. Несмотря на то, что глаза у Намиэля раскосые, похожие на драконьи, и сам он корнями уходит в корейскую нацию, манеры и воспитание у него истинно французские. От азиатского в нём только внешность и знание языка. Его образ пленяет шармом и загадочностью: Намиэль Канé, ударение на последний слог, как он сам любит говорить своим друзьям не французам, – гений современной живописи, профессор искусств и просто учитель Тэхи, пол лета преподававший ей теорию и практику жанрового художества. С Намиэлем Тэхи познакомил Тэхён, он приходился профессору Кане другом. И он же и был инициатором того, чтобы сестра всё лето провела во Франции под покровительством молодого искусствоведа, путешествуя по всему побережью Прованса и изучая живопись. С Намиэлем у Тэхи отношения самые что ни на есть доброжелательные: она им, как современным гением, очарована, и с тихим упоением готова наблюдать за его работой. Для самого Намиэля Тэхи не только талантливая ученица, но и, как и для большинства, олицетворение прелести, самой сладкой обаятельности и нежности. С первого взгляда можно заметить, эти двое будто дышат в одном ритме, понимают и восхищаются друг другом. Чонгук заметил. — Je suis si excité de vous rencontrer! Que faites-vous ici?* — J’habite... S'il vous plaît, laissez-moi vous expliquer. — Эгхм! — недовольно и громко кашлянул Чон, прерывая светскую беседу и аккуратно одергивая Тэхи назад, снова беря её под локоть. Чонгук, конечно, ожидал от Тэхи какой-нибудь незначительной выходки, но то, что она будет знакома с зачинщиком сегодняшнего торжества, предвидеть он никак не мог. — Господин Чон, как вам досталась такая прекрасная спутница? — тут же парирует Намиэль, делая вид, что не замечает, казалось бы, ничего не значащей, но довольно крепкой хватки на её предплечье. — Сам не знаю, как такое счастье на голову свалилось. — Чего в проходе топтаться, пройдемте к столу, там и поговорим! — профессор Кане приглашает гостей к самому центральному фуршетному столику и учтиво спрашивает господина Чона, чего он желает выпить. Подзывает официанта и просит его принести бутыль выдержанного бурбона из подвала. Для Тэхи, зная её невеликие предпочтения в алкоголе, он собственноручно наливает белое сухое вино, параллельно расхваливая гостям сегодняшнее уникальное меню от лучшего шеф-повара страны и предлагая Ким попробовать хотя бы закуски. Она не может ему отказать. — Так как вы познакомились? — живо интересуется Намиэль, закидывая в низкие стаканы для виски кубики льда. Тэхи с опаской косится на Чона до момента, пока тот, недовольно вздыхая, не решает взять инициативу для ответа в свои руки. — В картинной галерее. — он обхватывает Ким за талию, подтягивая ее к себе вплотную. — На приватной выставке картин эпохи ренессанса. У нас, скажем так, было много общих знакомых. Тэхи аж передергивает, стоит Чону упомянуть тот день, когда её жизнь перевернулась с ног на голову, ту треклятую выставку, Чимина, как общего знакомого, и, уж тем более, затронуть её брата. Она резко поднимает голову, смотря на мужчину из-за плеча то ли в желании его уничтожить, то ли в душащем приступе паники, натыкается на его животный взгляд, скрытый за еле спокойной ухмылкой, и давит истерику в зародыше. — Я что-то перепутал, дорогая? — руки обвивают талию, крепче сжимая. — Нет, милый, всё правильно. Выдыхает счастливую улыбку Чонгуку в лицо, думая лишь о том, что Намиэлю уж точно не стоит знать подробности их кровавой несчастной встречи. Он слишком далёк от всего этого дерьмового мира. — А вы с моей Тэхи, я так полагаю, давно знакомы, господин Кане. — не уступает Чонгук, особенно сильно выделяя слово «моей» в своём вопросе. — Тэхи чудная девушка, до безобразия талантливая. Ей стоит всерьёз задуматься о карьере художника. Как профессор говорю, такой талант губить нельзя. Я прав, yeux d’ange?— обращается Намиэль к Ким. — Merci mille fois. Боюсь, вы преувеличиваете, профессор Кане. — Ни капли! А вот и господин Чон Хосок. — переключает все своё внимание Намиэль. — Господин Чон! — повышает голос профессор и машет рукой гостю, подзывая его к столику. Вид у Хосока, несмотря на уставший взгляд и рассеченную губу, сногсшибательный. Он сияет если не ярче звёзд на ночном небе, то точно ярче всех людей на этой элитной вечеринке тщеславия. И выглядит, пожалуй, дороже всех. Не потому, что у него больше всех денег (хотя их у него и правда много), а потому, что маска у него такая, вросшая в него. А ещё потому, что Хосок это любит: сиять, получать вздохи восхищения и являть всем пиздец звездой, скрывающей истинное лицо похуистичного холодного ублюдка за ярчайшей улыбкой. Пусть потрескавшуюся губу иногда и больно тянет от взлетевших до самых ушей уголков рта. Он здоровается со всеми. Дальше для Тэхи начинается бесконечная формальная скука и совсем неуместное самокопание. Говорят, в основном, мужчины о курсе доллара, ценах на золото на фондовом рынке, о ставках на ближайшие скачки... Даже о предстоящем аукционе, на котором Намиэль собирается продать все свои картины и пожертвовать вырученные деньги в больницы на лечение детей, борющихся с онкологическими заболеваниями. Говорят обо всем, о чем принято разговаривать на подобных мероприятиях. Тэхи просто напросто вылетает из беседы, теряя ее смысл с очередным глотком кисловатого вина и совсем проваливаясь на несколько уровней сознания. За всю свою коротенькую жизнь всё, чего она хотела – быть свободной. Не иметь ничего общего с этим мнимым лоском, фальшивым благородием и преувеличенной манерностью. Однако из-за родителей-эгоистов и собственной безграничной покорности Тэхи переживала подобные спектакли снова и снова. Чуть ли не с пелёнок она училась этикету. Вечное безмолвное недовольство матери собственным ребёнком заставляло маленького артиста внутри Ким Тэхи угасать, превращаясь в замкнутого идеалиста. Тэхи жила жутко дорого, но при этом не могла себе позволить даже половины из всего того, что доступно обычным людям. Родители ограничивали её во всём, требовали от неё многого, не давая взамен ничего, кроме денег, и лишь Тэхён был её вечным утешением. От него становилось и радостнее, и теплее, и веселее. Он всегда её защищал, а когда перенял в свои руки большую часть дел отца, и вовсе подарил ей её желанную свободу. Почти. Тэхи не имела бы никаких границ и обязательств, если бы вышла за Пака, до дурости в неё влюблённого чуть ли не с самого детства. Он бы относился к ней с пониманием и обожанием, боготворил бы её, как женщину, позволял бы пропускать эти наигранные вечера в высшем обществе под каким-нибудь глупым предлогом и до самого конца защищал бы свою супругу. У них могла бы получится хорошая семья, Тэхи бы тоже в него влюбилась. Не сразу, может быть, но влюбилась. Тэхён знал, что эта помолвка пошла бы малышке Ким только на пользу. Жаль, что сама она поняла это слишком поздно. Так поздно, что сейчас горло от досады сводит, сейчас только корчиться от горечи получается, и сожалеть, и умирать от боли, как в первый раз, и прощаться с прошлым, как в последней. — C’est fini...— проговорила Тэхи, по глупому уставившись на капли алкоголя на прозрачной стенке бокала и странным образом притянув к себе всё внимание. — Мадмуазель Ким? — так к ней обращается только Намиэль. — О чём вы? Тэхи подняла голову и застыла то ли в страхе, что её мысли кто-то услышал, то ли в изумлении, что кому-то это вообще под силу. Надо было думать быстро. — Вино... — пролепетала девушка, протягивая бокал. — Вино закончилось! — Почему же вы говорите об этом только сейчас! — наигранно и недоумевающе возразил профессор Кане. — Вы были слишком увлечены беседой о предстоящих торгах. — Тогда вынужден прекратить. Господин Чон, позволите украсть вашу даму на один танец? Намиэль спросил, но ответа слушать не стал. Только идиоту было бы не понятно, что Чонгуку это не по нраву. Он терпеть не может, когда трогают то, что его по праву. Профессор Кане быстро и грациозно обогнул столик и, схватив Тэхи за кисть, повёл её в самый центр залы. Смотреть со стороны, как чужие руки покоятся на её талии, пальцы касаются обнаженных участков спины, а хищный взгляд направлен прямо на губы — Чонгуку не то, что не нравится, он даже готов прямо сейчас прервать эту музыку, вырвать своего глупого мышонка из мужских рук, кружащих её в танце, и показать всем, что эта игрушка только для него одного. — Стакан сейчас треснет. Успокойся. Слова Хосока будто возвращают Чона в реальность, он злобно выдыхает, делает глоток янтарной жидкости и отворачивается. — Что за реакция? Да ладно, не верю... Неужели ревнуешь? — специально под кожу лезет Хосок, дергает и без того натянутые нервы Чона, улыбаясь и подпихивая друга плечом. — Не сейчас. — злится ещё больше Чонгук. — Даже у такой железяки, как ты, должны быть чувства. — Ты прав, очень люблю её раком. — Огх! — наигранно вздыхает Хо, будто не ожидал от старшего подобного ответа. — Твоя взяла. — Сосредоточься на цели. Он знает, что я пришёл сюда не картинки его покупать, просто тянет время. — Разговаривать о делах он тоже не настроен. Ты вообще слышал, как он темы уводил? — Мы что-то упускаем. Мне это не нравится, Хосок. — Хосок поморщился в ответ. — Тэхи знает, чем он занимается на самом деле? — Тэхи живёт в своём розовом мире. Гений современной живописи хранит и сбывает оружие и порошок... Она мне не то, что не поверит, она даже обвинит меня в клевете и махинациях. — Намиэль слишком осторожный. Нам тоже следует быть осмотрительными. Не стоит торопиться, хён. — Хосок говорит, Чонгук его слышит, но совсем не слушает. — Этот чёрт держит в своих руках почти все торговые точки Европы и пускать нас в свои порты и склады, по всей видимости, не собирается. — Тебе так нужна власть на чужой земле? Небрежно брошенный Хосоком вопрос вмиг заставляет Чонгука напрячься, возмутиться и фыркнуть. — Ты имеешь что-то против? — через сжатые зубы шипит он в ответ. — Разве я смею, господин?! — Хосок язвит, бросает безразличный взгляд на Чона, делает последний глоток бурбона и, звонко шлёпнув стакан об стеклянный столик, разворачивается. — Схожу разведаю обстановку. — бросает вслед слова и машет рукой чуть выше головы. Хосок оставляет после себя колкое раздражение, с которым Чонгуку приходится справляться самостоятельно. Хосок имеет право голоса, причём значимого такого, с которым надо считаться. Ведь он был тем, чьими руками Чон строил свою кровавую империю. Хо помогал ему, когда у самого ломались кости, границы, принципы, улыбки, он был единственным, кто оставался на его стороне, ни разу не отрекаясь, он поддерживал и рос вместе с Чонгуком, стремился возвысить его и возвыситься вместе с ним. Хосок всегда был рядом, Хосок всегда был нужным. Поэтому не считаться с его мнением – все равно, что эгоистично навесить на себя все золотые медали. Подло, низко и не то, чтобы не в стиле Чонгука, как раз таки наоборот, но куда важнее то, что это совсем не в стиле их дружбы. А мнение Хосока таково: лезть к Намиэлю — слишком опасно. У него больше связей, больше денег, больше власти. Хо понимает, что именно это Чонгуку и не нравится, за этим он и гонится. Однако у Хосока есть ещё ориентиры в жизни, есть, что терять, есть, за кого держаться, ради кого не пускаться во все тяжкие. Джису сохраняет Хосока единым целым, рисковать ею Чон не желает. Хосок, конечно, псих, но чутьё у него отменное, интуиция развитая. И всё, что сейчас чувствует Хо – они не готовы к новой войне. Совсем недавно ими были уничтожены две империи, они избавились от всех, кто не хотел мириться с их самопровозглашенным верховенством, и теперь им нужно время на восстановление. За новыми завоеваниями всегда приходят новые проблемы. Больше власти – больше ответственности, сопротивления, неподчинениям, возмущения. Они стремились к безбедной жизни. К чему они стремятся сейчас – Хосок не понимает. Чонгук убивает. Хосок убивает ещё больше. Он, как машина, продолжает дробить кости, умываться кровью и творить самосуд. И так они с Чонгуком уже заигрались, что не различают зло от добра, и горят их души ярким пламенем слепого азарта, и, как говорится, благими намерениями вымощена их дорога в ад. Когда Чонгук вновь переключает своё внимание на центр залы, он не находит там ни в печенках у него сидящего Намиэля, так ловко уведшего его пару, ни саму Ким Тэхи. Эти двое будто испаряются. Чонгук бегает глазами по всему пространству, оглядывает даже второй этаж, насколько позволяет ракурс, но знакомой мордашки найти не может. Намиэля тоже не видно. — Черт... — в конец раздражается Чонгук. Тэхи становится не по себе. Не только от пристального взгляда профессора на её неприкрытую шею с проступающими следами чонгуковских игр, но и от его вопросов, сыплющихся на неё во время танца в таком количестве, что Тэхи начинает казаться, что она попала на допрос. «Вы давно знакомы с господином Чоном?», «Вы знаете, чем он занимается?», «Вы его правда любите?» – от последнего Тэхи даже краснеет, её охватывает то ли густая неловкость, то ли стихийная злость. Она не отвечает, замирает на мгновенье и просит её извинить. Малышка Ким быстро семенит в противоположную от Намиэля сторону, пока тот медлит, стоит одинокой каменной статуей посреди огромной залы, перебирая в голове оправдания для подобной реакции девушки. И слишком поздно он устремляется за ней вслед. Поймать её так и не получается, его останавливает какой-то им же приглашённый на мероприятие французский политик, завлекая в скучную милую беседу. Тэхи отчего-то чувствует, что, не сказав ни слова, рассказала профессору Кане слишком много. Она, стремясь укрыться от шума гостей и посторонних любопытных глаз, быстренько поднимается по массивной мраморной лестнице, проносится по широкому пустому коридору, освещенному лишь подсветками из сада на заднем дворе особняка, и, открывая почти каждую дверь, с горем пополам находит ванную комнату. Ким подташнивает из-за съеденных закусок, а ещё следы чужих губ на её шее и правда стали чуть проглядывать. Тэхи мочит руки, аккуратно прикладывает холодные ладони к щекам и вытягивает из сумочки косметичку, чтобы вновь наложить побольше тона на синеватые узоры на ключицах. Ей нужно успокоиться. Поведение Намиэля встревожило её ни на шутку. Возвышенный взгляд его сменился напряжённым, строгим и даже злобным. И весь он был совсем не похож на того профессора, которого она знает: из спокойного, рассудительного и лёгкого он превратился в грозного, пугающего и леденящего кровь. Тэхи даже думает, что ей это предвиделось, Намиэль совсем не такой. Она никогда его таким не видела. Или всё дело в том, что она никогда его таким не хотела видеть. Что-то до ужаса похожее на Чонгука проскочило в профессоре Кане, в том, как он смотрел на неё, как держал её за талию во время танца и с каким тоном он к ней обращался. Хватило пары слов, нескольких движений и одного взгляда, чтобы Тэхи почувствовала себя в опасности. Малышка Ким оправдывает подобные мысли чрезмерной трусостью. Она приводит себя в порядок и, сделав вдох поглубже, выходит из уборной, решая пройтись по этажу, посмотреть на картины и интерьеры дома и успокоить своё бешено колотящееся сердце. Особняк оказывается настолько большим, что Тэхи просто растворяется в его площадях. Загородный дом Намиэля ну очень красив и роскошен, однако за его изысканностью Тэхи не чувствует совсем никакой души. Он как разукрашенное полотно художника, который вывел идеально каждую линию, довёл свою работу до совершенства, но забыл вложить в него частичку своего сердца. К удивлению Ким, в доме находится просторная светлая библиотека, в которой горят приглушённые лампы и, как и в гостевом зале, играет тихая музыка. Тэхи осматривается, проводит кончиками пальцев по стоящим в ряд на полках книжкам, смахивая с них пыль, и, заприметив огромное полотно над письменным столом в конце комнаты, пускается в его сторону. Не успевает девушка сделать даже пяти шагов, как знакомый голос заставляет её снова задрожать и обернуться. — Что вы здесь делаете? — Намиэль стоит в широком проходе в библиотеку и, сложив руки в карманы дорогих брюк, строго, точно учитель на нашкодившего ученика, смотрит на Ким Тэхи из-под съехавших на кончик носа очков. — Профессор Кане... — её голос звучит слишком высоко и срывается. Тэхи сжимает ладони, спокойно выдыхает и натягивает улыбку, выговаривая идеальным звучным тоном, как учила мать. — Ваш дом просто прекрасен! Мне захотелось осмотреться, но я немного заблудилась. C’est tout! — Почему вы так неожиданно убежали посреди танца? Выжидающий и давящий взгляд профессора делает обстановку между ними ещё напряженней. Малышке Ким сложно не показывать свою нервозность, она делает всё, что в её силах, старается держаться достойно, однако Намиэль все же замечает её излишнюю скованность. Тэхи не приходит в голову ничего дельного для ответа слишком долго. Становится понятно, что она сейчас либо соврёт, либо не скажет вообще ничего. — Я вас как-то обидел? — Намиэль смягчает тон и проходит вперёд, сокращая между ними дистанцию. — Нет, что вы... — мямлит Тэхи, наблюдая за действиями мужчины и покрываясь первыми мурашками. Они в комнате одни. Она чувствует, что в её личное пространство вот-вот вторгнуться. — Я совсем не понимаю вашей реакции... Вы будто напуганы, — он говорит размеренно, в такт своим шагам. Профессор подходит слишком близко. Так близко, что Тэхи приходится отпрянуть назад и упереться поясницей в дубовый письменный стол, будь он проклят. — но кого вы боитесь? Вопрос повисает в воздухе. Тэхи замирает вместе с ним, даже дышать перестаёт. Ей уже чудятся первые всплески боли, чужие нежеланные касания и снова, и снова отдающие в подреберье тягучие спазмы. — Мадмуазель Ким, — мужская руки подтягивает маленькую кисть к губам, Намиэль вдыхает тонкий, еле сладкий аромат и сжимает женское запястье покрепче. — какие отношения у вас с господином Чоном? — Отпустите... — У Тэхи не то что произнести, даже пропищать не получается. — Вы меня смущаете. — Не стоит стесняться! — профессор Кане подцепляет длинными пальцами кончик ее подбородка, заставляя девушку повернуть голову, и будто бы с глубоким разочарованием вздыхает, давая понять малышке Ким, что он не идиот, и он все видит. Бриллиантовое колье не скроет чужих пальцев на тонкой шее. — Что вы себе позволяете! — Тэхи храбрится в последний раз, резко дергает головой, освобождая свой подбородок от цепких пальцев, и пытается выскользнуть из положения загонной в угол жертвы. Только по итогу она оказывается полностью обездвиженной, зажатой между полированным куском дерева и мужским телом. Тэхи совсем теряется, она не узнаёт своего тактичного и манерного учителя. Его руки никогда не сжимали её предплечья с таким напором и яростью, и сам он никогда не находился в такой интимной близости к ней. — Все маленькие девочки когда-нибудь вырастают. — Намиэль обхватывает её талию и ведёт рукой по нежной коже открытого плеча. — Что такого в том, что ты меня заинтересовала как женщина. Тэхи становится совсем бледной. Она снова дёргается, пытаясь сорваться с места, но Намиэлю не стоит больших усилий остановить её. Он смотрит на то, как часто вздымается ее грудь, как остро с каждым неровным вдохом прорезаются её ключицы, как она нервно облизывает губы и как с животным страхом в глазах смотрит на него. У Тэхи в голове горит синим пламенем только одна единственная мысль: «Мне сейчас будет больно?» — Мне неприятно. Тэхи говорит, когда его руки оглаживают шею, откидывают назад волосы, когда глаза косятся немного в сторону, а губы замирают в паре сантиметров от её лица, растягиваясь в довольной ухмылке. Намиэль резко переводит зрачки на неё. Тэхи только и успевает заметить его жутко хитрую ухмылку, прежде чем он еле коснётся её губ своими и в комнате раздастся щелчок снятого с предохранителя пистолета. Всё на мгновенье замирает. — Она, кажется, ясно дала понять, что не заинтересована. Намиэль выпрямляется, так и не поцеловав розовые губы, но продолжает прижимать стройное тело к столу. — Убери руки. Профессор ухмыляется, отпускает малышку Ким и поднимает руки в воздух, разворачиваясь, когда чувствует дуло пистолета на своём затылке. — Довольно смело с твоей стороны заявиться в мой дом без приглашения и тыкать мне в лицо пушкой, не находишь? — Довольно смело зажиматься с моей спутницей у меня за спиной, не находишь? Чонгуку их таинственное исчезновение сразу не понравилось. Когда они танцевали, Намиэль смотрел на Тэхи так, будто был готов сожрать её, Чонгук — убить. Обоих. Но стоило Чону взглянуть на то, как за его глупого, ничего не смыслящего ни в мужчинах, ни в уловках жизни мышонка хватаются, цепляются, держат против воли, ему стало не просто яростно. Для Чонгука злость, выраженная в холодной агрессии – одна из самых часто испытываемых эмоций. Диапазон его чувств никогда не был велик, но то, что зреет у него под рёбрами с появлением в его жизни Ким Тэхи, пугает даже больше, чем его свирепость. Желание оберегать. Вот так за один вечер родилась ревностная необходимость: весь мир должен знать, что Тэхи под его защитой. Чонгук отталкивает профессора Кане в сторону, хватает Тэхи за запястье и перетягивает её на свою сторону, пряча за спиной. Тэхи, настолько перепугавшись возможного расклада событий, даже руки Чона не отпускает. Продолжает держаться, будто за последний спасательный круг, жмётся к его спине и просто желает поскорее покинуть это место. Чонгук, более того, чувствует её дрожь, что пускает по его телу маленькие импульсы. «Да, это правильно» — успокаивает себя Тэхи. Ведь она знает ту боль, которую может причинить Чонгук. Его боль уже знакомая, понятная, почти родная. Чонгук ведь просто играет с ней. Тэхи почти выучила правила игры. У неё и выбора толком нет. Она из двух зол выбирает меньшее. Меньшее ли? Нет. Скорее то, к которому уже привыкла. — Я поражаюсь вам, господин Чон. — Намиэль опускает руки и издаёт смешок. — Вы явно не намерены поддерживать партнёрские отношения. — Вам всё же захотелось поговорить о делах?! Тогда знайте, что я не отступлю. — Чонгук разворачивается, все так же прижимая к себе девушку, двигается к выходу и останавливается на мгновенье только у самых дверей, чтобы тихо и монотонно проговорить: — Вам следует дружить со мной. Я, как смерть, приношу слишком много горя. Чонгуку здесь делать больше нечего. Если не партнёры – то враги. А оставаться во вражеской обители желания как-то не имеется. Он быстро спускается на первый этаж, уводя за собой Тэхи. Они стремительно проносятся мимо гостей и останавливаются только у столика с башней из бокалов для мартини на высоких ножках. Чонгук оборачивается, ловит разъярённый взгляд Намиэля, стоящего на лестнице и наблюдающего за ними с верха, и, зацепившись за тонкую ножку одного из бокалов, что находится в основании башни, выдергивает её из незамысловатой конструкции. Венецианское стекло со свистом бьётся о гранитный пол. Гости охают и ахают, суетятся и переговариваются. Чонгук все так же неотрывно смотрит на зачинщика торжества. Он с улыбкой поднимает бокал в воздух, делает глоток и ставит стакан на столик. Намиэль злостным взглядом провожает шумную парочку, когда под боком у него оказывается ещё одна причина для тревоги. Хосок стоит по правое плечо от профессора Кане, вместе с ним наблюдает за суматохой, наведённой Чонгуком, и с мертвецким спокойствием потягивает свой виски. — Ну разве он не милашка? — произносит Хо, улыбаясь в ответ на хмурый взгляд Намиэля, похлопывая его по плечу и отдавая ему свой бокал. Хосок исчезает следом за Чонгуком. Намиэль разбивает отданный ему стакан.

***

Свист колёс – единственное, что разрывает гробовую тишину в салоне дорогой иномарки. Чонгук гонит по пустой трассе, давит стрелку спидометра под 200 и, крепко сжимая руль, неотрывно смотрит на дорогу. Тэхи, вжавшись в пассажирское кресло, с опаской косится на скалящееся лицо Чона. Он сжимает зубы, и Тэхи видит перекаты его желвак. Она всё ещё боится. Сама, правда, не понимает чего именно: того, что произошло в библиотеке профессора Кане или того, как грубо и резко Чонгук сейчас ведёт машину. — Почему ты злишься? — робко спрашивает Ким, теребя шелковые края своего платья. — Я сказал тебе держаться рядом. Что в этих словах тебе было не понятно? — Так ты на меня злишься!? — Тэхи возмутилась, но, получив в ответ короткий и грозный взгляд Чона, успокоилась, тихо бормоча, — В закусках был изюм... — Изюм? Что ты несёшь? — Я не ем изюм. Мне стало плохо. — Чонгук выдавил смешок. — Я искала уборную. — И оказалась прижатой к столу этим ублюдком? — агрессия в его голосе была далеко не пассивной. — Но он же был моим учителем... Он не мог, понимаешь? — задаёт глупый вопрос Тэхи то ли Чонгуку, то ли самой себе, будто отрицая реальность, в которой профессор Кане не друг ей вовсе. — Ты себя слышишь вообще? Да он бы тебя на этом же столе и разложил, если бы я вас не нашёл. Какая разница, кем он тебе приходился. Он мужчина, и действует не всегда по велению разума. — Но он же... — Блять... — перебивает её Чонгук. — Ты его защищаешь что ли? Ты стояла там и дрожала, как в лихорадке, а теперь говоришь, что он тебя бы не обидел! — Ты меня такой сделал! — не выдержала Ким, раздраженно выпаливая в ответ. — Я уже совсем ничего не понимаю... Я испугалась, потому что он вёл себя, совсем как ты, когда... — запнулась, замолчав ненадолго, — Когда... Не важно! Профессор Кане никогда таким не был. Тэхён бы не стал меня с ним знакомить, если бы он мог мне навредить... — Тэхёна больше нет. Тэхи вдруг поразило в самое сердце. Она даже больше не взглянула на Чонгука. Совсем обмякла, как тряпка, и пустым взглядом уставилась на свои руки. «Тэхёна больше нет» — пронеслось у неё в голове вслед за словами Чона. — Твой брат был твоим слабым местом. Я его устранил. Я сделал тебя сильнее. Нет смысла плакать. — Псих... — Тэхи утёрла слезящиеся глаза тыльной стороной ладони. — ты правда ничего не понимаешь? Сильнее? Ты лишил жизни невинного человека! — Невинного... черт! — вспыхнул Чонгук, засмеявшись. — Мышонок, оглянись вокруг. Кажется, это ты ничего не понимаешь. Ты хотя бы знаешь, чем промышлял твой братец все эти годы? А бывший женишок? Ты думаешь, они свои яхты на доход от отелей покупали. Да ты, считай, всю свою жизнь на чужой крови строила. — Это всё неправда. Закрой свой грязный рот. — Нет, это ты послушай, Мини. Тэхён... — Не произноси его имени. — оборвала его Тэхи, еле сглатывая ком в горле. — Тэхён — он отчётливее выделил первое слово. — торговал не только травой. Он контролировал выпуск фармацевтических средств по всей стране, решал, кому жить, а кому умирать. Фактически, влиял на рост и упадок населения. Наше государство настолько тупое и продажное, что годами оно не замечало, как он сбывал не только оружие, но и органы. Да, человеческие органы. Стрелял в бездомных детей со здоровыми легкими. По такому братику ты скучаешь? Такого Тэхёна ты хочешь вернуть к жизни? — Я не верю. Ни единому твоему слову не верю. — замотала головой Тэхи, будучи уверенной, что единственное зло в её жизни – это сам Чон Чонгук, являющийся для неё маяком и олицетворением всех бед и пудрящий сейчас ей мозги своей кровавой ложью. — Не хочешь в это верить. — Это отец, я уверена. Это он его заставил. Тэхён не такой. Он не жестокий. Он на это не способен. — шмыгнула носом Тэхи, пытаясь не моргать, чтобы хрустальные слёзы не сорвались с глаз и не обожгли холодные щёчки. — Сними розовые очки. Люди готовы пойти на многое ради денег. А когда деньги наскучивают – в игру вступает власть. Ох, ты бы знала, Мини, насколько это коварная штука. — Даже если так, ты совсем не лучше. — Я, по крайней мере, в состоянии тебя защитить. И вновь тишина. Сначала минута. Затем вторая. Ни слова больше. Чонгук, будто вцепившись в её горло, разворошил все раны, ещё до конца не зажившие. А теперь они сидят, и каждый хочет придумать, как уколоть другого побольнее. И если Чонгук всегда готов острить, то Тэхи сдалась давным давно. Желание, чтобы Чонгук почувствовал хотя бы каплю той боли, что чувствовала она, сидело слишком глубоко внутри и никак не могло найти выход. Тишину прервал шёпот. Мерный, спокойный, глухой, но отчётливо слышимый. Такой шёпот, с которым отчаявшиеся просят об ещё одном шансе, страдальцы взывают о правосудии, а мертвецы молят о жизни. — Тогда спаси меня от себя. Чонгук лишь мельком взглянул на неё. Её тело так дрожало, будто готово было вот-вот застыть в прощальной смертельной позе. Она сидела рядом с ним, но её будто уже не было во всех смыслах. Чонгуку это не нравилось, раздражало. Бесило, потому что он чувствовал, что являлся причиной такого состояния девушки. Он мог не говорить ей этого. Зачем ему это? Он никогда не стремился открыть Тэхи глаза на реальность. Всё, чего он хотел – развлечений. Много игр. Таких, какие нравятся именно ему. Тэхи была просто напросто слишком красива, притягательна, почти идеальна, чтобы от неё отказываться. А ещё она была в его власти. Ким Тэхи была такой, каким он всегда стремился быть. Она была голубой крови. Всё у неё всегда было гладко, блестяще, безукоризненно, будто вся жизнь набриолинена. Но в то же время она была раздавлена, задушена этой роскошью и несметным богатством. Чонгук это видел. Наверное, поэтому она всё ещё была жива, а не пристрелена им же в порыве очередного гнева. — Блять... — зашипел Чонгук, поглядывая в зеркало заднего вида. — Только этого мне ещё не хватало... Тэхи напряжённо проследила за направлением его взгляда. — За нами хвост. — объяснил Чон, видя замешательство на лице девушки. — Уже минут пятнадцать сравняться пытается. — И что это значит? — Это значит, что тебе надо пригнуться! — почти зарычал Чонгук, заметив высунувшегося из окна преследующего их автомобиля человека с огнестрелом. В унисон с его словами засвистела первая пуля, прилетевшая в заднее стекло дорогой иномарки. Тэхи вскрикнула и, поддавшись руке Чона на своём плече, съехала по спинке кожаного сиденья. Чонгук прибавил газ в попытке оторваться от преследователя, но по двухполосной серпантинной дороге далеко не уехать. Следующая пуля пришлась по левому боковому стеклу, и Тэхи, еле взвизгнув, сжалась и опустилась ещё ниже. — Что же делать... Что делать? — в панике зашептала девушка. — Молчать и слушаться. — Чонгук поражал её своей невозмутимостью, безразличностью к таким серьезным вещам, как цена жизни. Наверное, для него она стоила недорого. Чонгук обесценивал мораль и чувства. Тэхи обесценивала действия. — Он нас догоняет? — в упор не слыша Чона, лепетала под нос Ким. — А если он догонит... Что тогда? Он же не убьёт нас? Зачем ему это... Чонгук вдруг понял, что Тэхи трусливая совсем, не подходящая для подобных экстремальных ситуаций. Максимум, на что она способна – прибить комара. И того, по его мнению, она будет жалеть ещё следующие несколько часов. Для Чонгука вся жизнь была борьбой за право не то что иметь место под солнцем, за возможность существовать в принципе. Тэхи же, напротив, никогда ни в чём не нуждалась и опасности за каждым поворотом не чувствовала. Тэхён хорошо постарался, спрятал сёстру от правды так далеко и глубоко, что она и жизни настоящей не знала. Уберёг её от всего, кроме боли, вызванной неисчислимым множеством уловок, лжи и бесстыдства, оставленных ей в наследство вместе с состоянием. Он огородил её от мира, в котором сам же и погиб. — Тэхи! — рявкнул Чон, встряхнув её за плечо и заставив прекратить назойливое бормотание и обратить на него внимание. — Смотри на меня. — Тэхи часто заморгала и вперила взгляд в спокойный мужской профиль. — Всё будет хорошо, если ты будешь делать так, как я скажу, поняла? Тэхи закачала головой, зажмурив на мгновенье глаза и дёрнувшись от очередной прилетевшей по машине пуле. — Вот дерьмо... — зашипел Чонгук, когда машину тряхнуло и он понял, что заднее колесо пробило пулей. У Чона имеется не так много времени, чтобы оценить обстановку и придумать план действий, поэтому он делает то, что первым приходит в голову и кажется ему самым рациональным способом выбраться из этой передряги. — Слушай меня, мышонок, когда я подъеду к вон тому выступу скалы, у тебя будет примерно шесть секунд, чтобы выбраться из машины и добежать до самой большой сосны — Чон указал на огромное дерево, заросшее мхом и папоротниками. — Не сложно. Просто надо сделать всё быстро. — Ш-шесть? — заикнулась Ким, взглянув на расстояние между каменистым склоном и обозначенной точкой. — Плюс-минус. — добавил Чон, спокойно продолжая смотреть то на дорогу, то на зеркало заднего вида. — Тебе лучше поторопиться. Крысы первые бегут с корабля. — даже в такой ситуации у него хватает сил и времени ёрничать. — Я не успею. — ещё больше запаниковала девушка, глядя на с каждой секундой приближающуюся точку невозврата. — У тебя нет выбора! — измученно выкрикнул Чонгук под гул двигателя. Мужчина выжал максимальную скорость из спорткара и, подобравшись почти вплотную к горному выступу, потянул ручной тормоз и полностью вывернул руль. С громким визгом тормозов машину резко дёрнуло вбок. Он остановился поперёк дороги, полностью перекрыв путь. Тэхи не помнит, как открывала дверцу дорого Феррари, как выбиралась из машины, как бежала до той самой сосны, слыша только гул своего сердца, бойко отбивающего барабанную дробь чуть ли не в самом горле. Тэхи вообще не понимает, что происходит, пока, споткнувшись уже у самой обочины, она не падет и с застывшим на лице ужасом не оглядывается назад. Тут же зажмуривается. По всей округе разносится оглушительный удар, вызванный звонким дребезжания выбитых стёкол и глухим столкновением металлических груд. То там, то здесь слышны взметнувшиеся в небо стаи птиц, кричащих в унисон машинной сигнализации. Чонгуку, на чью сторону должен был прийтись удар, повезло меньше. Ему удалось отбежать не так далеко, как малышке Ким, поэтому осколки выбитых стёкол накрыли его, будто мелкой моросью. Он видел, как очередной наёмник давил на тормоза и крутил в сторону руль, однако всё равно влетел в спорткар, раздробив переднюю часть своего автомобиля. Чонгук, долго не думая, вытащил из-за пояса пистолет и начал палить по водительскому сиденью. Стрелком он был метким: хватило всего трёх выстрелов, чтобы мозги водителя оказались на лобовом стекле, а сам он обмяк, так и не дотянувшись до оружия. Чон аккуратно подобрался к машине, но, заглянув через разбитое стекло в салон, не нашёл его напарника. Он окинул взглядом задние сидения и, никого не найдя, бросил быстрый взгляд на Тэхи, которая в целом была в порядке, если не считать уничтоженных нервных клеток, сердечного приступа и предистеричного состояния. Момент, когда Чонгук шестым чувством ощутил чьё-то присутствие за своей спиной и, взглянув на чёрный силуэт с направленным на него дулом пистолета в отражении бокового зеркала раздолбанного автомобиля, увернулся от последовавшего выстрела. Момент, когда он обернулся, оказавшись в паре шагов от наёмника, схватил его руку и завёл её в воздух, заставляя мужчину палить в небо. Момент, когда он ударил по левому боку, вывернулся, прижавшись спиной к грудине наёмника, и, не выпуская его руки, выбил пистолет из скрученных пальцев. Моменты, которые Тэхи видела так отчётливо, будто смотрела фильм в замедленной съемке. Видела, как хорошо у Чона работают рефлексы: он оттолкнул наёмника назад, тут же перехватил его за шею и приложил затылком об автомобиль, выбивая почву из-под его ног и заставляя мужчину съехать по помятой дверце машины, осесть на землю. Тогда-то его и утянули вниз. Чонгук больно ударился затылком об асфальт. Зажмурившись от боли, он упустил момент, когда по его челюсти пришёлся удар. А потом ещё один. И ещё. В глазах помутнело. Чонгук скрещивал руки и защищался, пытаясь свалить с себя массивное тело, большее его почти в два раза. Удары не становились слабее. Чону на мгновенье показалось, что он теряет сознание, но в момент, когда рука убийцы с вытащенным из-за пояса ножом почти оказалась у его горла, а его пальцы, слабые и онемевшие, не имели больше сил сдерживать напора, с которым наёмник давил на холодное оружие, раздался выстрел. Совершенно точно Чонгук не планировал умирать. Сколько раз он оказывался в ситуациях, когда его жизнь была на грани, когда нервы сдавали, руки не держали и глаза уже не видели ничего, кроме мглы. Сколько раз он зажмуривался и думал, что следующий вдох его будет последним. Сколько раз он молил смерть отпустить его. Столько же раз она его отпускала. И он продолжал жить. Совершенно точно Чонгук должен был умереть ещё ребёнком. Будь он немного щуплее, худее, слабее, мир бы не видел рассвета новой империи. Его империи. Его мира, который он построил для себя-эгоиста и только для себя. А, может быть, и не эгоиста вовсе. Просто человека. Очень обиженного и привыкшего к тому, что за жизнь надо бороться. Чонгук слышал, как пуля отлетела от железного корпуса машины, рядом с которой он и был повален на землю. Секундного замешательства, по всей видимости, туповатого амбала хватило, чтобы он врезал лбом прямо по его носу. Да так, что кровища хлынула ему на лицо, заливаясь в глаза и рот. Чонгук быстро скинул с себя огромное тело и вновь принял нападающую позицию. Теперь была его очередь бить. Удар у Чона был поставленный, четкий, не хаотичный. Наоборот – он бил редко, но так, что слышался хруст костей. Чонгук сломал ему ключицу, вывернул локтевой сустав и, кажется, сдвинул рёбра. Каждый его удар казался местью за испорченный вечер. Доведя наёмника до состояния практической невменяемости, он стянул с его лица маску и, подобрав валяющийся на земле нож, приставил его к горлу, немного надавив. — Кто прислал? — он говорил по корейски, видя азиатскую внешность своего нового друга. — Говори, сука! — нетерпеливо рычал Чон, перемещая потемневшие зрачки с его глаз, наполненных неподдельным ужасом, на первые выступы крови на толстой, грубой коже. Мужчина лишь истерично рассмеялся ему в лицо, обнажая кривые окровавленные зубы. — Какая разница, ты всё равно меня прикончишь. — Малыш, у меня нет желания с тобой возиться... Назови имя и, может быть, если ты меня сильно не расстроишь, я не буду тебя долго мучать. Плевок. Чонгук медленно стёр слюни, перемешанные с кровью, со своего лица и резко вонзил нож в правый бок, расплываясь в садистской улыбке на ответный задушенный крик наёмника. — Ничего, немного печень поцарапал. Чего орать так? — похлопал Чон его по лицу. — Может, тебе ещё и лёгкие не нужны? На молчание Чонгук всегда отвечал нападением. Ему нравилось видеть адскую боль в глазах своих жертв. Он был почти психом, когда это касалось подобных игр. Но дело было не только в этом, нет. Ему в принципе нравилось калечить. Ему нравилась боль, кровь и смерть. По крайней мере, он так думал, но никогда не был уверен в этом до конца. Садистские наклонности имелись у него с самого детства. — Я только чуть-чуть задел лёгкое, мне кажется, ты преувеличиваешь... — наигранно говорил Чон, но в его голосе ощущалась давление. Такое давление, под тяжестью которого даже здоровому, не изувеченному, не переломанному, не отчаявшемуся человеку было бы сложно держаться. — У тебя их два, хочу напомнить. Всего лишь имя. Чонгук вздохнул, нахмурился и замахнулся. От следующего удара его остановил хриплый голос, бормочущий в бреду одно и то же. Сдался. Все сдаются, и он не исключение. — Кан Хонсок... Х-Хонсок... Хонсок... Чонгук на мгновенье замер. Смерил корчащегося под ним мужика безразличным взглядом и, прошептав ему на ухо «Передай ему от меня привет», воткнул заточенный нож в сонную артерию наёмника. Тот ухватился за горло, мелко задрожал, дернулся несколько раз в судорогах и ослаб навсегда. Он встал на ноги, огляделся. Тэхи стояла в паре метров от него, дрожащими пальцами сжимала пистолет и смотрела на то, как Чонгук, отряхнувшись, направлялся к ней. Она машинально отпрянула назад. Когда жертва видит опасность, она на уровне инстинктов начинает прятаться. Вот и Тэхи хотелось спрятаться. Только прятаться было негде. Да и Чонгук вряд ли оценил бы эту игру в прятки. Однако страх он внушал ей дикий. С разбитой губой, с рассеченным подбородком, с растрепавшимися волосами, с каплями и чужой, и своей крови на лице, с безумным и яростным взглядом, с тяжело вздымающейся грудью. Он казался ей чертовски опасным. И даже как-то по извращённому красивым. Весь его вид кричал: «Не подходи. Убьёт». Когда он оказался слишком близко, Тэхи вновь направила огнестрел на человека. Чонгук замер, совсем не ожидая такого действия, и, растянув разбитые и потрескавшихся губы в широкой улыбке, беззвучно засмеялся. — Стреляй. — проговорил он. — Стреляй, сука. Давай. Попробуй, выстрели. — он не переставал улыбаться, сильнее прижимая пистолет к своей грудине. — Выпусти пулю. Ты не убила его, — Чон кивнул на труп позади. — но пристрели хотя бы меня. У Тэхи скрутило от волнения горло. Она держала пистолет так долго, что руки стали свинцовыми и тянулись вниз. Наверное, Чонгук был прав, когда говорил, что у неё кишка тонка. Сил и совести не хватит. В ней нет ни капли мужества. Рывок. Чонгук перехватил её запястье. Тэхи моргнуть не успела, как осталась обезоруженной. Теперь дуло пистолета упиралось прямо ей в желудок. Чонгук был так близко. Все было в точности, как в день их первой встречи. Его голова нависала над мертвенно-бледным лицом девушки. Губы будто хотели лечь прямо на её, поделившись этой кровью и болью. — Никогда не жди дольше трёх секунд. — прошептал Чонгук и сделал шаг назад. — Смысл этой вещи в том, — он поднял пистолет на уровень её глаз и покрутил его в руке. — чтобы выстрелить раньше, чем пристрелят тебя. Понятно? Тэхи неуверенно кивнула. Они неотрывно смотрели друг другу в глаза. Чонгук искал в ней что-то помимо страха. Тэхи искала в нём что-то помимо злобы. — Bonjour? Que s'est-il passé? — глухой женский голос, прерываемый белым шумом, заставил Чонгука прервать зрительный контакт. — Vous êtes toujours là?! Он заглянул за спину девушки. На земле лежал телефон. На экране светился номер службы экстренной помощи. — Чёрт... — выругался Чон, поднимая устройство с земли и сбрасывая вызов. — Зачем ты позвонила в полицию? — он повысил голос. — Я испугалась... — с опаской ответила Ким. — Бояться здесь можно только меня! — Нас преследовали какие-то головорезы с оружием. Что ещё я могла сделать? — Ох... — тяжело выдохнул Чон. — Мышонок, мой маленький и глупенький мышонок... — он снова расплылся в улыбке. Тэхи это немного успокоило. Но резкий рывок руки, швырнувшей телефон обратно на асфальт с такой силой, что весь его экран рассыпался на куски, и последовавший за этим движением выстрел прямо в и без того раздолбанное средство связи заставили малышку Ким вздрогнуть и непонимающе посмотреть на Чонгука. — Нас не должны здесь видеть, понимаешь? — как можно ласковее проговорил Чон, пытаясь успокоить встрепенувшуюся девушку. — Более того, твой телефон, вероятно, прослушивают. Думаешь, на этих двоих всё закончится? Столько людей хотят моей смерти... — он усмехнулся и, развернувшись спиной к Тэхи, направился к трупу наёмника. Дальше Тэхи наблюдала невероятную картину. Чонгук, водрузив на себя мертвое тело, потащил его к машине, усадил его рядом со вторым мертвецом. Затем, кое-как открыв багажник Феррари, вытащил оттуда бочонок с бензином. Он облил всю машину горючей жидкостью и, отлив длинную дорожку по сухой земле, остановился. Аккуратно достал из внутренного кармана своего пиджака телефон и платок. Первое он выкинул в груду металлолома. Вторым – принялся стирать с лица всю кровь и грязь. Чонгук, делавший до этого всё быстро и будто с опытом, со знанием дела, стоял сейчас и вальяжно растирал платком окровавленные пальцы. Затем он закурил. Сделал несколько затяжек. Постоял ещё немного и бросил тлеющий бычок себе под самые ноги. Тэхи увидела сначала маленький огонёк. Он пополз вдоль вылитой Чонгуком керосиновой дорожки и, добравшись до колеса раздроблённого автомобиля, резко вспыхнул огромным пламенным языком. Огонь быстро охватил всю машину. Заскрипело железо, захрустели проводки и детальки, послышался шум выбитых пробок. Уже через минуту дым поднимался высоко в небо, огонь большим, яростным зверем сжирал последние признаки жизни. Тэхи смотрела заворожённо, будто не могла оторвать глаз, будто весь её мир был похож на этот пожар, устроенный одним человеком. Всё трещит и ломается, обрывается, стирается. Сияет, но не светом, а отчаянием. Всё горит. Всё в огне. А он стоит и поправляет манжеты дорогой рубашки, запачканной чужой кровью. — Что теперь? — робко спросила Тэхи, когда Чон вновь подошёл и, взяв её под руку, просто двинулся вперёд по пустой дороге, оставляя позади учинённый им же кошмар. — Как мы доберёмся до отеля? — Мышонок, ты ещё не поняла, что за нами следят. Нам нельзя в отель. Как думаешь, какова вероятность, что нас там встретят с распростертыми объятиями? — Ну не будем же мы на дороге ночевать. — Не беспокойся. Я, в отличие от некоторых, не страдаю топографическим кретинизмом. Если пройдём ещё несколько километров вниз по серпантину, то дойдём до какой-то деревушки. Там и переночуем. — Хорошо-хорошо, только не так быстро! — она дернула Чонгука за предплечье. — Я на каблуках... — Феррари жалко... — будто проигнорировав девушку, по-наигранному грустно вздохнул Чонгук. Он замедлил шаг. — Почему все твои машины горят и взрываются? — Загадка... — С твоим появлением вся моя жизнь стала похожа на полноформатный боевик. — А моя на слезливую мелодраму. Они дошли до деревушки примерно за час. Последние тридцать минут Чонгук часто кашлял и хрипел. Прихрамывал на каждом четвёртом шаге. Ему казалось, что всё в порядке, но Тэхи видела, как время от времени он сжимал кулаки и тяжело глотал встававший поперёк горла ком. Маленькая гостиница под красивым названием «Ривьера» первая встретила пару. Небольшой французский посёлок начинался только в овраге горной цепи, до которого не хотелось спускаться ни Тэхи, ни Чонгуку. Они миновали горящую вывеску с названием отеля, которая то загоралась, то гасла каждые несколько секунд. Прошли через небольшой, но густой и зелёный садик и, толкнув деревянную дверь, вошли в гостиницу. Помещение освещала лишь настольная лампа. В углу, за стойкой регистрации дремал щупленький мужчина средних лет. Хозяин гостиницы. Он распахнул и сонно потёр глаза, услышав звон колокольчиков, висящих над входной дверью. — Bonsoir et bienvenue! — забормотал мужчина, не поднимаясь с места, но, поняв, что гости далеко не местные и, более того, выглядят они, мягко говоря, не как туристы, он напрягся. Чонгук тяжело навалился на ресепшн. Пропустил через лёгкие пару вдохов и заговорил. — Скажи ему, что нам нужна комната на одну ночь. — обратился он к Тэхи, расстегивая незамысловатую застёжку на своих наручных часах. Хозяин гостиницы, обомлев, с удивлением слушал Тэхи и со страхом смотрел на побитый и грозный вид Чонгука, на ссадины на его лице и кровь на его рубашке. — Спроси, откуда здесь можно позвонить. — Чонгук стянул с запястья Rolex и положил их прямо перед носом мужичка. — И ещё скажи, что я хорошо заплачу, если он сделает вид, что нас тут никогда не было. Когда Чонгук спустя три провальные попытки всё-таки дозвонился до Хосока с местного стационарного телефона, он сначала обматерил его, за то что тот долго не брал трубку, а потом рассказал, что с ним произошло и где он сейчас находится. Он отговорил Хосока от идеи забрать их посреди ночи из гостиницы и настоял на том, чтобы Чон был осторожнее. — О его смерти узнали слишком быстро. — разносился глухой голос по длинному и узкому коридору. — Ещё одна крыса в команде. — В этом я буду разбираться по приезде в Сеул. — ответ на том конце провода. Стоило Чонгуку переступить порог гостиничной комнаты, как он тут же направился в ванную, даже не взглянув на предоставленные им апартаменты. В маленьком санузле было душно и жарко. Тэхи, по всей видимости, успела принять душ, пока Чон пытался связаться с Хосоком. От этого ему хотелось стянуть с себя неприятно липнущую к телу одежду ещё сильнее. Он разделся, поглядел на своё уставшее отражение в запотевшем зеркале и, не долго думая, встал под прохладные струи. Вода немного уняла его напряжение. Но стоило Чонгук только выйти из душа, как в дверь небольшой комнатки постучались. Он остановил Тэхи, когда та уже практически дернула дверную ручку. Она непонимающе посмотрела на него. Чонгук, пулей вылетевший из ванной на стук, держал в одной рук её запястье, в другой – свой огнестрел. — Ты чего? — почему-то шёпотом спросила Тэхи, в который раз за ночь перепугавшись то ли вида оружия, то ли реакции Чона. — Это аптечку принесли. — она заговорила обычным голосом, выдохнув и поняв, наконец, опасения Чонгука. — Monsieur, c'est vous? — крикнула она, чтобы было слышно за дверью. — Oui-oui!— послышался голос по ту сторону. Тэхи освободила свою кисть от хватки Чона, открыла дверь и забрала маленький чемоданчик из рук хозяина этой милой гостиницы, поблагодарив. — У тебя что-то болит? — Чонгук закрыл дверь на замок и проследовал за Тэхи вглубь комнаты. — Зачем тебе аптечка? — задал вопрос, осматривая небольшое пространство. По комнате разливался приглушённый жёлтый свет от ажурного торшера, стоящего подле большой кровати. Над ней висел огромный натюрморт. На светлых простынях переливались бело-серые блики, отливаемые полной серебристой луной. В углу комнаты находился мягкий диванчик с резными ножками и большими подушками на нём. Рядом – зеркало с гравированной окантовкой. Но самым притягательное в этом маленьком, выдержанном в типичном французском стиле номерке были его огромные белые двери с большими стёклами. Две створки, настежь распахнутые и позволяющие тюлевым занавескам взлетать высоко над полом от резких порывов осеннего ветра, вели на маленькую терраску. На уложенной плитке кирпичного цвета стоял аккуратный столик с двумя стульями. Чугунные перила обвивала виноградная лоза. — Это не мне нужна аптечка. — ответила Тэхи, ковыряясь в чемоданчике, который разложила на кровати. Чонгук перевёл тяжёлый взгляд с террасы на девушку. — А тебе. Он подошёл поближе, чтобы понять, что она ищет. Тэхи вытащила бутылёк с перекисью водорода и пачку прессованной ваты. — У меня ничего не болит. Она вдруг выпрямилась и спиной ощутила жар, исходящий от его тела. Извечно холодные руки легли на тонкие плечи. Тэхи вздрогнула и обернулась. Неожиданно для Чонгука она уложила свою маленькую ручонку на его бок и, проведя чуть выше, надавила на участок между пятым и шестым ребром. Острая боль расползлась по месту прикосновения. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только еле слышный рваный выдох и провалившийся куда-то вниз кадык говорили о том, что он человек, что он чувствует, что ему действительно больно. — У тебя шов немного разошёлся. — будто недовольно пробормотала Тэхи, разворачивая не сопротивляющегося Чона и усаживая его на кровать. — Как ты узнала? — Пиджак. — она кивнула на висящую на вешалке вещь, скинутую до этого Чоном у входа в ванную комнату. — Он весь в крови. И внутри тоже. Он молчал. Не шевелился, даже почти не дышал. Смотрел. Смотрел на её аккуратные движения рук, что обрабатывали вымоченной в растворе ватой горящую рану. Смотрел на её идеальный профиль, на её тонкую шею, на остро прорезанные ключицы с синеватыми отметинами. А когда она, водя ватной палочкой с заживляющей мазью по его подбородку и губам, была слишком близко к его лицу, он смотрел на её брови и ресницы, на тоненькие волосинки, лезущие ей в глаза. Он смотрел на неё так долго, как мог. Но он не выдержал. Потянул её за руку на себя. Не успел. Она отпрянула раньше, чем он смог коснуться губами её кожи. Тэхи даже не удивилась. Просто поёжилась немного от пристального взгляда и, сложив медикаменты в аптечку, вылетела из комнатки на террасу. Чонгук вышел за ней. Оперевшись на чугунные перекладины, укутанные густыми виноградными листьями, она разглядывала Луну, тонущую в морской черноте. Вид из их номерка открывался на ту самую деревушку, что, окружённая зелёными горами, находилась прямо под ними, в морском заливе. — Почему ты не сказала мне, что знаешь французский? — Чонгук упёрся поясницей в ограждение. — Ты не спрашивал. — Я спрашиваю сейчас. Тэхи на мгновенье взглянула на Чона. Хватило секунды, чтобы она смогла разглядеть искренний интерес в его больших чёрных глазах. Только интерес, ничего больше. — Французский, наверное, мой родной язык. — она заправила колышущиеся от лёгкого ветра волосы за ухо и снова перевела взгляд на далёкую морскую гладь. — Я выучила его раньше корейского. Первые годы своей жизни я проводила в Руане, в доме своей бабушки. — объяснила Тэхи, расплываясь в еле заметной, но тёплой улыбке. Воспоминания окутали её тонким тюлем мурашек. — Она была коренной француженкой. Она же меня и воспитывала. — А родители? — Ни для кого не было секретом, что я была нежеланным ребёнком. Матери всегда было не до меня, её волновало только то, как я держу осанку на очередном глупом званном ужине. Отцу было ровным счётом плевать. Я была, скорее, украшением, чем дочерью. Нас сложно было назвать семьей. Меня любил только... — она, запнувшись, замолчала. — Только Тэхён? — закончил за неё Чонгук. — Только Тэхён. — она кивнула и бросила на Чона мимолётный взгляд, полный презрения. Вновь погрустнела. — А как же бабушка? — Бабушка умерла, когда мне было семь. Её дом продали только через пять лет после смерти. Мы с братом, когда были помладше, приезжали туда каждые летние каникулы. Там в саду росли чудные пионы, белые-белые, поэтому каждое лето во всей окрестности стоял волшебный запах. А потом Тэхён начал работать в компании отца и... И всё. — Н-да, теперь понятно, откуда у тебя иногда проскакивает этот странный акцент. — снова заговорил Чонгук после нескольких минут тишины, разбавляемых лишь тихим шорохом далёких морских волн. — Давай спать. — коротко ответила Тэхи, оттолкнувшись от перил и проскользнув с маленького балкончика обратно в комнату. Она не хотела, чтобы он видел, насколько она слаба сейчас. В ней было больше грусти, чем когда-либо. Чонгук согласился. Он выключил торшер и обессилено упал на кровать, но, заметив, что Тэхи топчется у подножия спального места и жмётся к маленькому диванчику, приподнялся на локтях. — Что ты делаешь? — он изогнул одну бровь и с укором поглядел на Тэхи. Она схватила плед, висящий на ручке дивана, и, раскрыв его, уложила на мягкую поверхность. — Я посплю здесь. — Ты серьезно? — недовольство и очевидная раздражённость в его голосе заставили Тэхи если не задрожать, то точно напрячься. У неё будто только сейчас открылись глаза, и она заметила, что Чонгук, бесстыдно раскинув ноги, в одних боксерах лежал на своей половине кровати, упираясь лопатками в изголовье. Тэхи хоть много раз и спала с Чоном, но до этого никогда самостоятельно и по собственной воле в одну кровать с ним не ложилась. Ей даже представлять это было жутко. Рядом с Чонгуком всегда было некомфортно, неприятно, холодно. Было очень холодно. Более того, Чонгука разглядывать времени особо не было. А сейчас её щёки полыхали от того, как, ничуть не смущаясь, он раскинулся перед ней полуголый и медленными движениями поглаживал татуировки на своей грудине. — Ложись. — он откинул край одеяла и похлопал рукой по застеленному свежей хлопковой простыней матрасу. — Не хочу. — робко ответила Тэхи, наблюдая за его реакцией. Реакция была не самая лучшая, но вполне ожидаемая. Ему не нравилось, когда кто-то сопротивлялся его воле. Особенно, если этот кто-то – его сахарная девочка. — Я не спрашивал. Снова приказ. Тэхи уже даже не понимала, она слушалась его, потому что боялась? Или потому что привыкла подчиняться? А Чонгук хотел её рядом, потому что она была красивой? Или потому что ему было холодно? Женское тело замерло подле кровати, перекрыв собой лунный свет, льющийся в комнату с открытой террасы и приятно ласкающей сетчатку глаза Чона. Её руки сжали на мгновенье одеяло. Но пальцы быстро оттопырились на следующие слова: — Ты же не будешь спать в платье. — А что такого... Буду. — Не будешь. Тэхи такая дура. Сейчас, стоя под его пристальным взглядом, она почти физически ощущала этот жгучий холод, касающийся её тонкой кожи. Это и правда был её прокол, ведь под платьем – ничего, кроме кружевных трусиков и ажурной подвязки на худой ляжке. Раздеваться она никак не хотела. Но Чонгук делал это за неё. Глазами, одними только глазами он стягивал с неё эти грёбаные тонкие лямки. Даже не стягивал, просто касался её плеч, а эти ниточки сами слетали с шёлковой кожи. И это только то, что Тэхи читала в его темных глазах. В своих мыслях Чонгук её уже имел. — Так и будешь стоять? — Отвернись. — откровенный смешок в ответ. — Там даже смотреть не на что. — Тогда зачем ты смотришь? Чонгук не знал ответа. Ему просто нравилось то, с какой робостью и неуверенностью, с диким и неловким стеснением она тушевалась перед ним. — Снимай. — проговорил он, завороженно наблюдая за лёгким колыханием густых локонов, спадающих на её плечи. — Или я сделаю это сам. Он сделает. Тэхи не сомневалась. — Тогда пообещай, — она что, правда сказала это? — что ты не прикоснешься ко мне. Больше неподчинения Чонгуку не нравились только запреты. За всю жизнь он сожрал их достаточно, чтобы отказывать себе в обычном женском теле. Самом притягательном в его жизни, но при этом совсем не примечательном. Ни груди четвёртого размера, ни задницы, за которую можно хорошенько ухватиться, ничего из того, что нравилось Чонгуку в постели. Просто Тэхи была аккуратной, немного маленькой, не плоской, но и форм больших у неё не было. Она была идеальной. — Я сама! — Тэхи, как от синего пламени, дёрнулась назад, когда Чонгук подался вперёд, чтобы дотянуться до неё. Его касания всегда были ей омерзительны. Она отвернулась. Обняла себя за плечи и, нервно ухватившись за лямки дорогого платья, стянула их вниз. Струящаяся лазурная ткань легко соскользнула с гладкой кожи, сначала полностью обнажив участки спины, а после съехав по небольшим бёдрам и бесшумно осев на пол. Чонгук смотрел на неё так, будто никогда до этого он не видел женского тела, будто у него секса не было уже сто лет, будто он вообще был девственником. Он лишь сдавленно выдохнул. А когда она, чуть обернувшись, села на кровать и подтащила к себе одеяло, натянув его до самого горла, он успел заметить подсвеченную лунным светом, будто софитом, грудь с маленькими горошинами сосков. Чонгуку показалось, что он сейчас кончит от одного только взгляда. Он сдерживался так долго, как мог. Сам не понимал, почему останавливал себя. Тэхи почувствовала тяжёлое дыхание на своей шее. Она зажмурилась, когда ледяная рука, скользнув по бедру, легла на её бок. Ладонь накрыла плоский живот, ухнувший куда-то к позвоночнику так резко, что тазовые косточки впились в его широкую кисть. Тэхи молилась, чтобы на этих еле ощутимых щекочущих касаниях всё и закончилось, чтобы Чонгук просто уснул. Но когда рука поползла выше, а длинные пальцы, пересчитав рёбра и скользнув по желудку до самой середины грудины, остановились, подушечками пальцев скребя по ситцевой коже, Тэхи не выдержала, вцепившись в его руку. — Ты же обещал. — шёпотом. — Нет. Я промолчал. Он знал, что не сдержится. — Не надо. — голос такой умоляющий, Чонгуку нравится. Но ещё больше ему бы нравилось, если б она просила не остановиться, а не останавливаться. Никогда не останавливаться. Продолжать эту унизительную игру, пока ей самой не начнёт это нравиться. Тэхи попыталась отдёрнуть мужскую руку со своего тела, но встретила такое сопротивление, что не смогла даже пальца его отодрать. Будто он намертво прилип к ней. Чонгук придвинулся ближе, его тело приятно отозвалось на чужое тепло, расслабляясь и обмякая, чтобы через мгновенье снова напрячься, но уже по другой причине. Вдруг, обоих прошибло табунами мурашек. Тэхи – потому что мужская ладонь резко обхватила левое полушарие её груди, сжимая. Чонгука – потому что из её маленького ротика вырвался задушенный полу-стон боли. — Остановись! — надрывно проговорила Тэхи. — Мне... — сбилась, когда Чонгук развернул её на спину, как тряпичную куклу, и впился пальцами в нежную кожу вздымающихся рёбер. — Мне не нравится. — рвано вздохнув. — Ну же, остановись... — совсем отчаянно. — Пожалуйста. — с проглядывающими каплями соли на глазах. Чонгук замер. Не без усилия он оторвал руки от девичьего тела. Чтобы через секунду снова в него вцепиться, потянуть на себя, усадить на свои бёдра. Тэхи не поняла, как оказалась сверху. Сейчас ей было ещё неприятнее, чем до этого. Он рассматривал её так откровенно, что тошнило, желудок в узел скручивало. Она попыталась прикрыть руками свою наготу, но он не позволил, отдёрнул её руки, продолжая завороженно наблюдать за чётко очерченными ключицами и подрагивающими плечами. Потемневшие от желания глаза съехали до уровня её грудей, задержавшись. Потом – прокатились по пупку и вцепились в кромку белья. Такого же воздушного, как и она сама. Так уж получилось, что Тэхи до жути нравилось белое кружево, а Чонгуку до жути нравилась обнаженная Тэхи. «Это всё только моё» — пронеслось у него в голове. — Я не сделаю тебе больно. — одними губами проговорил Чон. — Ты уже делаешь. — Тэхи попыталась отдёрнуть руки, онемевшие от крепкой хватки. Чонгук, будто опомнившись, разжал пальцы. — Не останавливай меня. Не трать на это силы. Лучше расслабься. — он провёл разбитыми костяшками по молочной коже плеча,скользнул рукой по шее и, ни на секунду не отрывая от неё взгляда, откинул назад густые волосы. Заправил вьющиеся пряди, лезущие ей в лицо, за ухо и почти влюблённым голосом проговорил: — Тебе понравится. — Секс – это утешение, когда нет любви. — Тэхи упёрлась в его плечи, когда он потянул её на себя. — Ох... кто придумал эту чушь? Секс гораздо лучше любви. — Я не хочу! Стоило Тэхи двинуться, попытаться слезть с Чона, как она почувствовала под собой неприятное для неё шевеление. Вздохнула, когда Чонгук прижал её к себе плотнее прежнего, так, чтобы она отчётливо ощутила его эрекцию. — Я хочу. — Чонгук будто поставил точку в их бесполезном разговоре. Как Тэхи вообще могла подумать, что он к ней не притронется? Она ему только и нужна, чтобы удовлетворять его потребности. Самыми. Разными. Способами. — Как после всего... — она сдалась без боя, громко выдохнула, когда руки снова сомкнулись на грудях, гладя и играя с сосками. — После всего, что произошло сегодня, ты можешь быть возбуждённым? — Это заводит ещё сильнее. — Разве тебе не больно? — Я же сказал, что у меня ничего не болит. Он, наверное, не человек. Он не чувствует. Он просто не умеет. Чонгук потянул не сопротивляющееся тело на себя, прильнул губами к её шее, облизывая и посасывая нежную кожу. Тэхи просто хотела, чтобы он побыстрее закончил это. Чонгук хотел, чтобы Тэхи выстанывала его имя и надрывно просила не останавливаться. Не видя от неё никакой реакции, он резко оторвался от ключиц и, нахмурившись и заглянув в безразличные глаза Тэхи, снова вернулся к соскам. На этот раз он сжимал их сильнее, массируя. Одной рукой он прошёлся по бедру, ухватился за кружевную подвязку и оттянул её. Несильный шлёпок оставил только маленькое покраснение на белоснежной коже. Холодные пальцы огладили пупок и спустились к кружевным трусикам. Тэхи дёрнулась, напрягшись, когда ледяные фаланги прошлись по промежности. Одна его рука осталась на самой верхней точке, медленно выводя круги, другая – отпустила несчастный сосок, почему-то стреляющий тягучими разрядами прямо к низу живота, и переместилась на ягодицу, поглаживая её и натягивая трусики. Тэхи резко выдохнула, когда Чонгук надавил на клитор. Внизу неожиданно для неё всё заныло, задрожало. Её лицо всё ещё было непроницаемо. Чон отодвинул край трусиков и коснулся горячей плоти. От такого контраста температур Тэхи вздрогнула. Он провёл пальцами между складок и про себя чертыхнулся. Она всё ещё была сухая. Тогда его массирующие движения стали быстрее и напористее. Уже через минуту её впалый живот начал подёргиваться в спазмах. Она кусала губы и крепко сжимала кулачки. В горле пересохло. Все её ощущения начали стягиваться к низу, заставляя подбородок дрожать и лёгкие сжиматься. Чонгук проник в неё одним пальцем. Он сделал это медленно, но всё ровно неожиданно для Тэхи. Она, будто опомнившись, попыталась соскочить. Его свободная рука, покоящаяся на её ягодицах, уперлась в поясницу, надавливая и прижимая тело обратно. Плавные движения стали быстрее. Тэхи привыкла к ним почти сразу. Но когда к среднему пальцу добавился ещё и безымянный, она не выдержала, тихо заскулив. Чонгук растягивал медленно, почти томительно. В момент, когда его пальцы, заходившие до этого только до костяшек, полностью проникли в горячее лоно, задержавшись, Тэхи сглотнула вязкую слюну и проговорила. — Что бы ты сделал, если бы я умерла сегодня? Чонгук замер. Его брови поползли вверх, на лице отразилось искреннее недоумение. Он немного помедлил, а потом, резко вытащив из неё свои пальцы, натянул полуулыбку и ответил: — Я умер бы завтра. У Тэхи сбилось дыхание. Внутри стало непривычно пусто. — Боже... — истеричный смешок из её уст. Во что он её превратил? — Какой же бред... — Тебя возбуждают разговоры о смерти во время секса? — Чонгук не упускал шанса поглумиться над девушкой. — Тебя должен возбуждать я. — Ты меня не возбуждаешь. — Ты уверена? Кажется, твоё тело тебя подводит. Он вытащил руку из её трусиков. Татуированные пальцы, обильно покрытые смазкой, остановились на уровне её груди. Чонгук их оттопырил, и вязкая ниточка выделившегося секрета повисла между средним и безымянным. Тэхи лишь плотно сжала губы и поморщила нос, противясь реакции собственного организма на махинации Чона. Внутри всё ещё неприятно тянуло. Живот сводило, и Тэхи совсем не понимала, чего сейчас хочет. Возможно, поэтому она позволила Чонгуку, приподняв её за ягодицы, беспрепятственно стянуть кружевное белье. Возможно, она просто была слишком уставшей. Но когда он потерся очевидно выпирающим стояком о её промежность, Тэхи вдруг, покрывшись гусиной кожей, задрожала и обхватила себя за плечи, будто обнимая, успокаивая. Он приспустил боксеры, обнажая плотно прижатый к животу член. Пульсирующий стояк начинал доставлять физический дискомфорт. Это единственная боль, которую он хотел чувствовать. Казалось, что его сейчас разорвёт, но Чонгук терпеливо продолжал ждать, пока Тэхи привыкнет. Он снова потёрся оголённым органом об её плоть. Тэхи было страшно смотреть вниз. Было страшно, потому что предвкушение боли накатывало волнами по всему телу. Она ничего не могла с этим поделать. Она чувствовала себя мазохисткой, самым ненормальным человеком в мире, отдающимся в руки своему личному садисту. — Я буду... — рваный выдох. — Аккуратно. — его руки потянули её кисти на себя, уложив на грудь. — Медленно. Ты можешь сделать всё сама. — слова давались ему с трудом. Головка члена упёрлась в покрытую смазкой дырочку. Его пальцы снова прильнули к клитору, массируя. Тэхи с трудом сглотнула. Её дрожащие руки на ощупь нашли под собой твёрдый орган. Чонгук всё ещё терпел. Он почти задыхался от её будто нарочных и неуверенных прикосновений к члену, задыхался, когда покрытая предэякулятом головка скользила внутрь. Член входил слишком медленно и болезненно для обоих. — Чёрт, Тэхи, слишком узко... — Чонгук закусил разбитую губу и впился пальцами в женские бёдра. — Расслабь мышцы... — почти простонал он. — Я не могу. Он... — запнулась, наконец сделав вдох. — Он слишком большой... Если бы не его руки, ползающие от поясницы до ягодиц, она бы уже давно соскочила. Но от давления, с которым Чон напирал на её тело, она могла опускаться только ниже и ниже. Ей казалось, что её вот-вот разорвёт, когда член не был внутри даже наполовину. К моменту, когда всё его достоинство было полностью в ней, Чонгуку было чертовски хорошо. Тэхи было чертовски некомфортно. Это всё было неправильно. Его руки потянули её наверх и прижали обратно, заставив сделать первый толчок. Тэхи было больно только первую минуту. Он и правда старался делать всё аккуратно, а Тэхи просто физически не могла двигаться быстрее. Чонгук смотрел на то, как часто она дышала, стыдливо закусывала нижнюю губу и бегала рассеянным взглядом по его напряжённому и довольному лицу, будто стесняясь заглянуть в глаза. Её щёчки розовели, на лицо лезли выбивающиеся из-за уха прядки. Ей и правда было стыдно за то, что она делает. Становилось жарко. Её движения были такими размеренными, тягучими и раздражающими, возбуждающими ещё сильнее. Чонгук в нетерпении толкнулся вперёд, да так, что Тэхи подпрыгнула и болезненно заскулила, упираясь одной рукой в его плечо и съеживаясь, сжимая внутри его член и из-под блестящих от слез ресниц жалостливо поглядывая на Чонгука. — Неженка. — лишь выдал Чон и коротко улыбнулся. Чонгук не понимал, почему его так тянет к её губам. Он целоваться не любил вовсе. Но к пухлым наливным губкам хотелось прикоснуться. От них всегда пахло вишней, которая, кажется, уже въелась в него самого. Хоть в кровь раздери все губы, но отделаться от этого послевкусия не получится. Он чувствовал, как её поступательные движения становились обрывистей, она сжимала его внутри себя, тихо стонала и крепко держалась за его плечи. Чонгук готов был поклясться, что вид её невинного личика – самое пошлое, что он когда-либо видел в своей жизни. По тому, как дергались её косые мышцы, и живот, прижатый чуть ли не к позвоночнику, дрожал, он понял, что она скоро достигнет высшей точки наслаждения. — Тебе всё ещё не нравится? Чонгук вдруг ухватился за хрупкие плечи и потянул её на себя. Они оказались так близко, что он отчётливо мог разглядеть все родинки на её лице и проследить за движениями дрожащих ресниц. — Мне остановиться? Он выдохнул ей прямо в губы. Руки, цепляющиеся за женские плечи, легли на бёдра, задерживая их в воздухе и не давая сесть обратно, прижаться к его телу. А оно сейчас представлялось Тэхи острой необходимостью. Чонгук и сам был на пределе, руки не слушались, и его почти трясло от того, насколько ему было хорошо. До хрипа. До звёздочек перед глазами. До истомы. Но даже в таком положении выражение его лица оставалось довольным, почти надменным, он будто гордился тем, что заставил её сделать это. — Остановиться? — повторил громче, сжав до красных пятен бледную кожу. Тэхи стиснула зубы, насупившись, и попыталась дернуть тазом, чтобы вернуться в прежнюю позу. В ответ встретила лишь сопротивление и тогда почти в голос захныкала от того, насколько неприятной и жгучей была пустота внутри. Чонгуку в качестве доказательств своей победы хватило её вымученного мычания и нервных ёрзаний в его жилистых руках. Он отпустил. Позволил ей снова сесть на свой член. Но сдерживать дикого желания больше не смог. Всё-таки Чонгук не любил медленный секс. Он всегда делал всё по-своему. Игнорируя вздохи Тэхи, он ускорил поступательные движения. Толчки становились жёстче. По комнате разносились шлепки влажных тел друг об друга и глухие стоны. Но Чонгуку было мало и этого. Он резко дёрнулся вперёд, вжимаясь в разгорячённое тело. Руки сами поползли по спине, считая позвонки и добираясь до шеи. Пальцы зарылись в волосы, оттягивая. Тэхи, до этого момента никогда не чувствовавшая чего-то подобного, почти прослезилась от колющих и в то же время приятных до слепоты ощущений. В глазах на мгновенье побелело. Оргазм разошёлся по телу маленькими мурашками. Она, почти подавившись воздухом, задрожала и, ухватившись за мужские плечи, вжалась в его тело, обрывисто выдыхая в его ключицы. Чонгук остановился на мгновенье, чувствуя, как сжимаются её мышцы вокруг члена и как короткие импульсы плавно охватывают и его самого. Он поймал её бегающий взгляд, впился губами в её искусанные губки и, сделав пару ленивых толчков, тоже задрожал от исступления. Чонгук впервые в жизни хотел чужого тела так сильно, что сейчас не мог даже на секунду отпустить её. Он не понимал своей тяги к чужим касаниям. И даже они не были нужны ему так сильно. Только бы не переставать это чувствовать: кожа к коже, глаза в глаза и дыхание, сбитое и неровное, но одно на двоих. Ему даже казалось, что он сейчас задохнётся, но оторваться от её неловкого ответного поцелуя не сможет. Потому что, стоит только им прекратить, и разрывающая агония заполнит его схлопнувшиеся лёгкие. И на смену эфемерной эйфории придёт привычная пустота.