Искусство умирать

Чонгук просыпается посреди ночи. Голова болит настолько, что кажется, будто мозги плавятся, а сознание, пустое и дезориентированное, не может настроить фокус даже на секунду, чтобы понять, что происходит. Желудок скручивается в узел и протяжно урчит. Чонгук жуёт губы и глупо пялится на свои наспех перебинтованные ладошки (он порезался об проволоку, когда убегал от стаи диких собак, больше похожих на свору волков). Он спрыгивает с разворошенной раскладушки и босыми ногами шлёпает по грязному и ледяному полу. Шатается, врезается плечом в дверной косяк и, тихо прошипев, проходит из маленькой комнатки сразу в кухню. На деревянном столе валяются пустые коробки из-под рамёна, осушенные до последней капли банки дешёвого пива и помятые пачки вонючих сигарет. Рядом – пепельница и пустая ваза для печенья. Чонгук хватается за пожелтевшую ручку холодильника, открывает дверцу, увешанную непонятными бумажками с маленькими циферками, и шарится внутри. Пусто. Совсем ничего нет. А под ложкой сосёт уже второй день, и Чонгук очень хочет хотя бы каши. Он устало трёт глаза, часто моргает и усилием воли остаётся в сознании. Медленно плетётся на шум из крошечной залы за дверью. Комнатку, обшарпанную и убогую, освещает только чёрно-белый экран телевизора. Он уже даже не работает, просто пускает в пространство неприятный шум. Чонгук жмурится и почти падает, когда режущий слух шорох будто сверлом лезет в подкорку мозга. Ощущение того, что что-то идёт неправильно, сидит глубоко внутри и норовит вырваться наружу глухими детскими стонами. Чонгук обходит исцарапанный столик перед телевизором, заваленный кипами бумаг, и присаживается на корточки подле дивана. Чёрные глазки бегают по бледному телу, которое плашмей лежит на разодранных подушках и не реагирует на него уже третий день. — Мама. — аккуратно зовёт Чонгук. — Мама! — чуть громче, когда не слышит ответа. — Я хочу есть. Маленькие пальчики вцепляются в ледяное плечо. — Почему ты так долго спишь, мама? Он теребит женскую руку. Но ответа нет. Ответа никогда уже не будет, только Чонгук этого не понимает. Он тяжело вздыхает и обессилено плюхается на стоптанный коврик, упираясь лопатками в диван и вздрагивая от случайно опрокинутой стеклянной бутылки из-под соджу. Его взгляд тут же врезается в открытый и упавший жёлтый пузырёк с рассыпавшимися по столу таблетками. Зелёные драже походят на сладкие конфетки, и Чонгук, недолго думая, берёт одну в рот, рассасывая. Но когда еле сладкий вкус от цветной плёнки проходит, на языке начинает ужасно горчить, и Чонгуку приходится сплюнуть эту невкусную конфету. Тогда он решает, что ему нужны деньги. Он шарится в пустом мамином кошельке, вытряхивая из него несколько монет, разбивает свою копилку, в которой почему-то ничего не оказывается, хотя он старательно собирал мелочь на протяжении года, и обыскивает все карманы, по итогу находя только скрепку и ещё немного монеток. Через десять минут Чонгук уже стоит на кассе круглосуточного Севен-Элевен, протягивает продавцу все свои деньги и ждёт, оглядываясь по сторонам, пока ему отдадут его треугольный кимпаб. — Здесь не хватает. Недовольный голос продавца заставляет Чонгука встрепенуться и поднять удивленные глаза. На него смотрят с укором. Даже не на него – на его заношенные до дыр кроссовки, протертые штанины и маловатую для его возраста куртяшку. — У меня больше нет. — грустнеет мальчик. Конечно, нет. Откуда шестилетнему ребёнку деньги. Почему он вообще должен заботиться о своём пропитании, почему должен стоять под уничижающим взглядом сонного продавца, разбуженного, по его мнению, обнаглевшим мальцом, захотевшим поесть в такое время. — Проваливай давай! — рявкает мужчина, указывая на выход. — Аджосси, я очень голодный! — восклицает Чонгук, продолжая неотрывно и умоляющие смотреть на продавца. — Отдайте мне мой кимпаб! — Айщ, какая заноза! — совсем свирепеет мужчина. — Я сказал тебе убраться отсюда. Продавец вылетает из-за прилавка и, схватив перепугавшегося Чонгука за капюшон его ветровки, тащит к выходу. — Аджосси! — мальчик пытается отбиться от чужих рук, пинается и злит продавца ещё больше. — Таких, как ты, нельзя жалеть. Один раз дай слабину, и вы на шею сядете. — шлёпок. Чонгук взвизгивает, шипит и трёт пульсирующий затылок. — Такой маленький, а уже паразит! Старших не уважаешь. Ничего, кулака получишь и успокоишься, будешь знать своё место! Продавец влепляет мальчишке ещё одну оплеуху и, выволочив его за дверь убогого магазинчика, со всей дури толкает ребёнка. Чонгук не может удержаться на ногах и валится прямо на мусорные баки и чёрные мешки, полные отходов. Голова снова начинает кружиться, уши закладываются и дышать становится сложно. Чонгук не сразу приходит в себя. Выбираясь из кучи дерьма, он почти ничего не понимает, только еле слышит скрипучий и озлобленный голос продавца, прежде чем тот скроется за тяжёлой дверью: — Падаль... Чонгук отряхивается и, сглотнув горький ком досады, плетётся прочь от скудного магазинчика. Такого же серого и нищего, как и вся улица, как и весь район, как и вся его коротенькая жизнь. Он думает, что очень скоро, когда он вырастет, он заработает много-много денег и купит себе столько кимпаба, что живот лопнет, и переедет из малюсенького фургончика, на который всё время жалуется мама, в большой белый дом, и соберёт, наконец, всю коллекцию своих любимых машинок, и вообще больше никогда не будет чувствовать эту неприятную боль под рёбрами. Чонгук проходит вниз по улице, пиная носками кроссовок камни и помятые склянки, и, иногда поглядывая на чёрные грязные окна и ржавые трубы над головой, добредает до знакомого поворота. В сыром, вонючем воздухе витает запах рыбы и невода, которыми тянет с морского порта, находящегося ровно на одну улицу ниже. Круглый год Чонгук просыпается под шум грузовых кораблей и пароходов и засыпает под шорох буйных морских волн. Его дом, если так можно назвать жалкий фургончик, находится на огромной заброшенной площадке, являющейся в прошлом функционирующим портовым складом, в нынешнем – свалкой металлолома и пастбищем малюсеньких домишек, ржавых и похожих на спичечные коробки. В них почти никто уже не живёт. Потому что грязь, нищета, убожество, разруха. Они везде, на каждому шагу, куда на глянь. Мусор повсюду. Мусора так много, что Чонгуку кажется, что он грязный. — Привет! — восклицает Чонгук даже раньше, чем успевает подумать. В чёрненьких глазках загораются искорки надежды. Он, увидев неподалёку компанию веселящихся парней, ускоряет шаг и почти нетерпеливо, сбив дыхание, бежит в сторону разожженного в огромном баке костра, вокруг которого крутятся ребята. Чонгук почему-то думает, что они точно ему помогут, ведь он такой голодный, а у них наверняка есть еда. Каково же удивление мальчишки, когда, добежав до «спасательного маяка», он видит всего лишь буйных подростков. Они, насколько хватает Чонгуку понимания, пьют что-то запретное. Мальчик, хмурясь, оглядывает пространство, но кроме открытой пачки кукурузных чипсов и целого пакета с банками невесть чего съедобного больше не находит. — Ты ещё кто такой? — говорит один из четырёх парней, прерывая галдёж остальных. — Я Чонгук. — он немного смущается и делает шаг назад. — Можно мне немного ваших кукурузных чипсов? Глупый вопрос повисает в воздухе. Чонгук мнёт и заламывает пальцы и неотрывно пялится на чёрную землю, ожидая ответа. — Чего? — прерывает тишину, нарушаемую только треском деревяшек, поглощённых пламенем, тот же паренёк. Чонгук поднимает глаза и намеревается уже повторить свой вопрос, как его тут же прерывают, рявкая в ответ: — Проваливай! — тот, который стоит дальше всех от Чонгука, агрится и машет рукой, показывая жестами, чтобы мальчик убирался прочь. — Сонхван, чего ты такой недружелюбный? Перед Чонгуком вдруг вырастает фигура, большая его раза в два, а то и в три. — Чипсы, значит, наши хочешь? — спрашивает парень, наклоняясь и выдыхая горький, пропитанный алкоголем воздух прямо в лицо ребёнку. Чонгук неуверенно кивает, пялясь в одну точку. Парень перед ним расплывается в улыбке. — Хорошо, но сначала выпей. — он протягивает Чону недавно открытую банку пива. — Мне такое нельзя. — с опаской проговаривает Чонгук, снова делая шаг назад, отступая. — Это просто сок. — вдруг поддерживает парня друг, поправляющий деревяшки в костре. — Пей. — улыбка на лице парня, протягивающего ему жестяную банку, становится какой-то кривой. Чонгук, насупившись, смотрит на него снизу вверх. Парень глядит на мальчика добрейшими глазами, но его улыбка вот-вот порвётся, сделается уродливой. Даже сейчас она кажется Чонгуку злобной, похожей на ту, что рисуют только злодеям и монстрам в книжках. Есть всё-таки хочется. Его живот, кажись, уже достал до позвоночника, рёбра торчат, и лицо осунулось. Чонгук принимает банку спиртного дрожащими руками и, поднеся её ко рту, делает малюсенький глоточек. Сжимает зубы и почти плюётся от горечи. — Пей-пей! — посмеиваясь, говорит паренёк, стоящий у костра. Чонгук делает ещё один глоток и, скривившись, протягивает пиво обратно. — Не хочу больше. — А чипсы хочешь? — тот, что стоит прямо перед Чоном, жестянки от него не принимает, лишь нависает над мальчиком, точно приведение, пугая. — Выпей до конца и получишь. — Не буду. — Чонгук смотрит на то, как тот самый Сонхван соскакивает с кирпичного бортика и встаёт по правое плечо от парня с кривой улыбкой. — Я лучше пойду домой... — говорит Чонгук, ставя баночку на землю и разворачиваясь. — Куда это ты собрался? Его хватают за плечо. Чонгук дергается и срывается на бег. — Держи его! — вопит кто-то сзади. Не успевает мальчик сделать и рывка, как оказывается оттянутым за шкирку назад. Его тут же валят на землю. Тяжёлый ботинок врезается в маленькие позвонки, заставляя Чонгука задрожать от боли. — Эй! — Сонхван садится на корточки и заглядывает в глаза брыкающемуся мальчугану, прижатому лицом к земле. — Мы же твои новые друзья, Чонгук. Мы просто хотим поиграть. Чонгук тяжело дышит, сильно хмурится и, сжав зубы, злобно смотрит на Сонхвана. — Я хочу домой. — мальчишка почти скулит, но старается отважно держаться, не показывая ломающую кости боль. Сонхван только хмыкает. — Ставь его на ноги, сейчас будем веселиться. Чонгука резка отрывают от земли, он даже делает вдох, закашливаясь от пыли и песка, попавших в лёгкие. Чонгук дергается, отбивается, пытается кусаться, но выбраться из чужой хватки не получается. Он, как таракан, прилипший к двухстороннему скотчу, елозит в чьих-то руках и с каждой секундой только слабеет. Сил у него совсем мало, но он упорно продолжает пытаться, а когда видит, как ту самую банку пива подносят к его рту, и вовсе начинает кричать. — Отпустите! Отпустите! Я не хочу! Чонгук взвизгивает, когда его дергают за волосы, заставляя запрокинуть голову назад, и зажимают его нос, принуждая дышать ртом. Стоит мальчишке, как рыбе ну суше, открыть рот, как в него тут же льётся горькая жидкость. Он захлёбывается, задыхается, весь дрожит от боли и тошноты. Глотку неприятно саднит. Желудок скручивается в спазмах. У Чонгука начинает кружится голова. Его отчаянные попытки выбраться, его страдания, его боль только смешат группу парней. И пока Чонгук задыхается от ломоты, сгибаясь пополам, эти уроды задыхаются от смеха. Второй раз за ночь Чонгук получает удар. Только теперь не простую оплеуху, а сильный такой тумак под дых. — Отпустите, пожалуйста! — умоляюще хрипит мальчик, не имея сил подняться на ноги. — Тащите его сюда! — гогочет Сонхван, командуя и открывая дверцу помятой машины, которую вскоре должны пустить под компрессор. Чонгук не понимает, как оказывается впихнутым в автомобиль. Он подлетает к разбитому окну, когда Сонхван кое-как задвигает скрипящую и долго неподдающуюся напору дверцу минивэна. — Что вы делаете? — орёт Чонгук, но его будто не слышат. Парни продолжают галдеть и откровенно насмехаться над ребёнком, обрызгивая его спиртными напитками и веселясь. — Ты плохо себя вёл, Чонгук! Ты был очень плохим мальчиком! — радостно произносит Сонхван, поднося к раздолбанному автомобилю горящую палку. — Я ничего вам не сделал! За что вы так со мной? Истошный крик мальчика превращается в настоящую истерику, когда полыхающая деревяшка оказывается в изодранном кожаном салоне автомобиля. Он, не переставая, пинает дверцу, надеясь выбраться из ловушки, но вредоносное пламя вдруг кусает Чонгука за ногу, заставляя его отпрянуть и оглянуться. Огонь охватывает пространство так быстро, что Чонгуку не остаётся ничего, кроме того, как звать на помощь и умолять. — Помогите, прошу! Но его мольбы никто уже не слышит. Чужие голоса стихают так же неожиданно, как и смерть подкрадывается к его спине. В салоне начинает пахнуть гарью. Чёрный дым валит наружу через щели и разбитые окна, забивается в лёгкие и щипает его глаза и нос. Чонгук прикрывает ладошками лицо, кашляет, долбится в заклинившую дверцу минивэна и, время от времени теряя связь с реальностью, борется за жизнь. — Мама! — вдруг кричит Чонгук, будто припадочный. — Мама, помоги мне! Я буду хорошо себя вести, мама! Спаси меня! Мальчик икает, давится дымом и, точно психопат, орёт ещё некоторое время. Огонь охватывает практически всю машину. Чонгук, задушенный, задавленный, замученный почти до смерти, из последних сил жмётся к противоположной дверце машины, перекрытой с другой стороны грудой металлолома. — Кто-нибудь, помогите... — шепчет Чонгук, обмякая, чувствуя, как тело перестаёт его слушаться. И он совсем перестаёт понимать, что происходит. Оглушительный звон в голове заставляет Чонгука, сжавшись в комок, цепляться за волосы, драть их с корнем и, болезненно скуля, пытаться сосредоточиться. Но попытки провальны. Чонгука начинает разрывать изнутри. Будто все органы трясутся, рвутся, перемешиваются в кашу и грозятся вот-вот вырваться наружу. — Мама. — тихо бормочет Чонгук. — Мама! — чуть громче. Боль во всём теле становится сильнее, воздуха перестаёт хватать, у Чонгука начинается бред. — Мама, — он снова кричит, бьется в истеричной предсмертной агонии и зовёт единственного родного человека. — Мне больно! Чонгук никогда не плакал. Ни ушибленные колени, ни разодранные в кровь руки, ни переломы и вывихи, ничего из этого Чонгук не сопровождал слезами. Иногда казалось, что этот мальчик не умеет плакать. Последний раз он ревел, когда родился. С тех пор слёзы не жгли его щёк. Вот и сейчас, в муках и конвульсиях, тонущий в агонической боли, Чонгук не плачет. Он переодически отключается. Глаза застилает дым, кашлять уже нет сил, бороться тоже. — Чонгук! Он слышит голос. Его наконец-то нашли, его зовут. — Чонгук! — совсем рядом, но где? Откуда он звучит? Вокруг никого, он один на один с дьявольским пламенем. И он проигрывает. — Чонгу-у-у-к! — протяжно и надрывно. Где-то очень близко. Будто в его голове. — Открой глаза. — голос плывёт, до заложенных ушей добирается медленно, ещё медленнее – до сознания. Мальчик пытается разлепить веки, но пламя шипит и кусается в ответ, обжигая его щёку. Он прижимает ладонь к ожогу и хочет заорать от боли. Но его голос будто исчезает. Он не может и звука выдавить, только корчится. — Открой глаза! — теперь отчётливо, теперь всё становится понятно. — Дыши! Чонгук распахивает глаза и, сделав глубокий вдох, рывком принимает сидячее положение. Он закашливается, пытается отдышаться и унять дрожь во всем теле. Взъерошенные и мокрые волосы липнут ко лбу, лезут в глаза. По лицу, шее, спине катятся капли холодного пота. Чонгук приходит в сознание, но совсем не расслабляется. — Я убил их. — хрипит он, точно умалишенный несёт какую-то нелепицу. — Я убил их всех! — Чонгук, — встревоженный, но такой мягкий, ласкающий слух голос доносится до него. — возьми. Чонгук резко поворачивает голову и замирает. Тэхи, напуганная и немного сонная, протягивает ему стакан с водой. В темноте видны лишь её изредка подрагивающие плечи, укрытые мягкими волнами длинных волос, и плотно сжатые губы. Он немного расслабляется, наконец понимая, где находится, и принимает стакан из её рук, тут же осушая его. Маленькая ручка касается его щеки и ползёт на лоб. — Ты ледяной. У тебя лихорадка. — её голос становится неуверенным и почти дрожит. Через минуту Тэхи нависает над Чонгуком с тёплым махровым полотенцем и, оказавшись достаточно близко, начинает стирать капли холодного пота с напряженного тела. Она усаживается на свою половину кровати и, аккуратно убирая липнущие ко лбу вороньи пряди волос, прикладывает к его лицу тёплое полотенце. Чонгук касается своей щеки, нащупывает маленький шрам и еле сглатывает ком в горле. Он никогда не сможет проснуться. Потому что это не сон. Чонгук, резко перехватив кисть Тэхи, забирает из её рук и откидывает в сторону тряпку. Придвигается к ней поближе, укладываясь обратно на подушку, утягивая её за собой. — Ты меня напугал. — тихо говорит Тэхи, когда его дыхание наконец-то выравнивается, и тело, почувствовав знакомое тепло, всё-таки обмякает. Он успокаивается. — Кошмар приснился? Чонгук коротко кивает. — Ты кричал во сне, звал... — она замялась на мгновенье. — Звал маму. — Призраки прошлого. — просто отвечает Чон охрипшим голосом. — Давай спать. — Хорошо. — Тэхи, зевая, натягивает одеяло повыше и пытается отползти на край кровати. — Нет! — вдруг хватает её за талию Чонгук, притягивая обратно. — Давай поспим так. Пожалуйста. И Тэхи засыпает. Проваливается в сон не сразу, но всё же усталость её берёт. А Чонгук, хоть и расслабившись, всё ровно не может спать. Мысли крутятся в голове. Но он думает не о том, что было, нет. Он думает только о завтрашнем дне. Потому что... Если у Чонгука и было прошлое, то он его не помнит. И если у него когда-нибудь и был Бог, то он от него отрекается.

***

Утро для Тэхи начинается с ярких солнечных лучей, палящих прямо в лицо, мешающих спать, и назойливого стука в дверь. Она, совсем сонная и ещё до конца не проснувшаяся, сползает с кровати и понуро плетётся в сторону маленького коридорчика. Ищет наполовину разлепленными глазками, чего бы на себя натянуть и, зацепившись взглядом только за пиджак Чона, сдергивает его с вешалки и накидывает на своё голое тело. Вообще, она понятия не имеет, кого ожидает увидеть за дверью, потому что сознание ещё не функционирует, но когда на пороге оказывается Чон Хосок, она, вдруг вытянувшись в струнку и тряхнув густой копной волос, вся съёживается. — Привет! — Хосок смотрит на неё через съехавшие на кончик носа солнцезащитные очки и улыбается во все тридцать два зуба. Тэхи думает, что с такими данными ему бы в кино сниматься. — Привет... — заминается она, запахивая пиджак Чона посильнее и пытаясь оттянуть его вниз. От неловкости ситуации у неё начинают гореть щёки. Хосок, кажется, ухмыляется и откровенно рассматривает девушку перед собой. — Ты долго. — Чонгук, вылетевший из душа на голос Хосока и еле успевший обмотать полотенцем бёдра, вырастает перед Тэхи огромной и мокрой скалой, заводя её за спину и закрывая собой. — Я войду? — вдруг интересуется Хосок, почти в голос смеясь. — Нет! — злобно отвечает Чон, видя довольное лицо друга. — Я притащился в эту задницу, чтобы ты меня за дверью оставил? — будто недовольно жалуется Хо, пытаясь заглянуть за спину Чонгука. Тэхи считает капельки, падающие на татуированную спину с мокрых волос. — Давай уже вещи! — злится Чонгук, пытаясь вернуть взгляд друга на себя. — Держи. — Хосок протягивает пакет с одеждой и, обнажив ряд белоснежных зубов, подмигивает Чонгуку. — Ваши чемоданы уже в самолёте. Вылет сегодня в 19:00. Я, конечно же, обо всём позаботился, господин Чон. — Хорошо. — Чонгук уже закрывает дверь, когда ботинок Хосока, вставший в проёме, не позволяет ему этого сделать. Хосок вновь её распахивает и, желая побесить Чонгука ещё немного, задорным голосом произносит: — Тэхи, я не знал, что тебе нравится, поэтому набросал всё подряд! — Проваливай уже! — в конец раздражается Чонгук, выпинывая друга за дверь под его громкий смех. Когда они остаются одни, Тэхи, выхватив пакет из рук Чона, недолго в нём шарится и, выудив оттуда нормальную одежду и так и не сказав ни слова, топает в душ. Тело ноет после вчерашних приключений. А от глупых игр Чонгука ещё и мышцы внизу живота тянет. Тэхи вздыхает и думает, что ей не привыкать. — Спинку потереть? — вдруг говорит Чонгук, посмеиваясь, вслед удаляющейся от него фигуре. — Сама справлюсь. Дверь в ванную захлопывается. А уже через двадцать минут к Чонгуку, сидящему за столиком на маленькой террасе и мирно потягивающему свой утренний кофе, возвращается его сахарная девочка. — Ты с ума сошёл? Тэхи стоит в обросшем виноградной лозой проходе и, чуть нахмурившись, взволнованно смотрит на Чона. Он переводит спокойный взгляд со своего завтрака на девушку, откладывает в сторону приборы и ждёт её пояснения. Тэхи, вздохнув, плюхается на стул напротив Чонгука и утыкается глазами в его тарелку. — Как ты можешь есть стейк на завтрак? — она разводит руки в непонимающем жесте. — Мы же во Фра-а-а-а-нции! — тянет слова и сама потягивается. — Я и тебе заказал. Поешь, а то скоро ветром сдувать будет. — Хорошая идея! Тогда я потолстею, и ты перестанешь меня домогаться. — Ты какая-то очень разговорчивая сегодня. Ты разве не голодная? — Чонгук, — она вдруг становится очень серьезной, Чонгук даже перестаёт жевать и устремляет всё своё внимание на Тэхи. Она явно что-то хочет ему сказать, но медлит и никак не решается. Только неловко жуёт нижнюю губу и пялится на свой кусок мяса в тарелке. Такая нерешительная и раздражающая. — Тэхи, перестань кусать губы. — пауза. — Или я тебя выебу. Она откидывается на спинку стула и недовольно морщится. Не то, чтобы подобные слова от Чонгука в её адрес казались неожиданными, но было неприятно. Просто потому, что Чонгук и правда мог это сделать. И ещё потому, что теперь она боялась ещё сильнее. То ли Чонгука, то ли тех ощущений, которые он заставил её испытать. Это было хорошо и аморально. — Говори уже, что хотела. — Можно мне спуститься к деревне? — наконец-то сказала и отвела взгляд на коричневые домики, раскинувшиеся целым посёлком прямо под ними, в зелёном овраге. Тэхи чувствовала себя странно, потому что спрашивать разрешения было для неё чем-то максимально привычным, но спрашивать разрешения у Чонгука – казалось по-настоящему диким. — Зачем? — Просто... — она отчаянно старалась что-то придумать, но даже сама не могла объяснить своего желания. Поэтому в ответ получилось только промычать. — Хорошо. Давай прогуляемся. — И ты тоже? — резко всполошилась Ким, подавшись вперёд. Компания Чонгука её не радовала. Хотелось остаться одной. Хотя бы ненадолго. — Думаешь, я отпущу тебя после того, как ты нагло сбежала в прошлый раз? И в позапрошлый удрать пыталась... — Я же спросила разрешения! — простонала девушка. — А я разрешил. Теперь у Тэхи не было ни гордости, ни настроения. Она обмякла на стуле. А через пару минут, молча поднявшись с места, направилась к выходу из номера, хлопнула дверью и ушла. Пусть догоняет, если так хочет. И Чонгук догнал. Сравнялся с ней, когда она уже выходила за периметр небольшой гостиницы, в которой они провели самую искреннюю ночь в его жизни. До вечера было много времени, и Чонгуку отчаянно хотелось, чтобы Тэхи была в каждой его свободной минуте. Ему казалось это очередной своей прихотью. Вот так просто следовать за своим мышонком вниз по склону, разглядывая по дороге ещё зелёные и цветущие лимонные деревья. Ходить за ней по пятам, заглядывая во все подряд старенькие магазинчики. Гулять по маленькому, но кипящему жизнью базару, наблюдать за её безмолвным восхищением картинами местных уличных художников. Фланировать по узенькой улице с цветочными ларьками, продающими излюбленные ею белые пионы прямо на крылечках, в огромных ящиках. Покупать ей целую корзину спелых персиков и винограда, брать ещё горячие круассаны в местной пекарне и вино в винном магазинчике по соседству. Белое, её любимое. А потом спускаться ещё ниже, идти по протоптанной дорожке через небольшое поле, вдыхать аромат луговых ромашек и ловить её мимолётные улыбки, похожие на сверкающие звездочки. По итогу – добрести до морского берега с мягким песком, ракушками и редкими шершавыми каменистыми выступами. Да, всё это точно просто прихоть. Потому что у Чонгука к Тэхи – ничего. Ничего, кроме необузданного физического влечения. Ничего, кроме желания держать за руку, касаться губами её губ, быть непозволительно близко и беречь. Беречь её ото всех: от посторонних людей, от чужих и своих, от неё самой. И от себя. От себя сложнее всего, потому что сорваться слишком просто, сжать её шею слишком просто, напугать, обидеть, взять силой – слишком просто. Чонгук не умел оберегать. Он просто не знал как. Всё, что он мог – разрушать. Делать больно получалось даже лучше, чем делать деньги. А денег у Чонгука было много. И всё-таки у Чонгука к Тэхи – ничего. Потому что он не умеет чувствовать. Его сердце такое чёрствое, холодное и маленькое, что его почти не видно. Кажется, внутри и вовсе пусто. Он сам время от времени забывает, что простой человек, что в груди должно что-то ёкать хотя бы иногда. Но кроме слепого азарта и ярости на этот мир, наполняющих его до самых краёв, в нём нет ничего. Поэтому смотреть на Тэхи, быть рядом с Тэхи, чувствовать тепло Тэхи ему представляется необходимостью. Чонгук это ненавидит. Создаётся впечатление, будто, щёлкни Тэхи пальцами, и он развалится. И пока Чонгук заставляет умирать её физически, Тэхи убивает его морально. Он чувствует себя беспомощным от её обезоруживающей искренности, от сладкой ненависти, с которой она смотрит на него иногда, от её простых касаний, вызывающих самый настоящий мандраж. От всего этого Чонгук слаб. Ему хочется за неё ухватиться, прижать к себе, заставить смотреть в свои глаза, убивая его тем самым медленно и нежно. Он видит её спину, он идёт к ней, часто моргая от порывов морского ветра и слизывая соль с сухих губ. Но когда он уже близко, она, будто нутром ощутив его близость, дергается вперёд и бежит по тающему под ногами песку навстречу птицам. Группа чаек с гоготом отрывается от земли, хаотично парит в небе и под заливистый женский смех крутится вокруг её тела. Короткая улыбка трогает на мгновенье губы Чонгука и исчезает так же быстро, как и появляется. Он возвращается к оставленной на песке корзине и, вытащив оттуда врученный им в подарок торговцем фруктов шерстяной плед, стелет его на хрустящий песок. Он усаживается и, покрутив недолго в руках бутылку вина, принимается открывать её, поглядывая иногда на Тэхи. Она бегает по изрезанному камнями побережью, а потом замирает. Стоит минут пять, не шевелясь, рассматривая редкие блики спрятавшегося за серое облако солнца на голубой глади, и резко поворачивается, направляясь к Чонгуку. Когда пробка от вина наконец-то отлетает в сторону, а Тэхи доплетается до чистого островка посреди песка и высокой травы и плюхается рядом с Чонгуком, бутылка тут же оказывается в её руках. Стаканов нет, как и желания быть культурной. — Ты... — Чонгук успевает только удивиться. Тэхи делает сразу несколько глотков. Жмурится, немного морщит носик и, оторвавшись на мгновенье от бутылки, тяжело вздыхает. Снова пристает губами к горлышку, заглатывая вино. — Хватит. — вдруг отмирает Чонгук, до этого только напряжённо наблюдавший за ней. Он хватается за бутылку и тянет её вниз, заставляя Тэхи оторваться от напитка. А после и вовсе забирает из её рук алкоголь. Тэхи шмыгает носом и стирает капли вина со своего подбородка рукавом кашемирового свитера. Она подтягивает к себе коленки, окольцовывает их руками и пытается игнорировать его взгляд. Как бы он на неё не смотрел, ей всегда будет неприятно. — Я устала. — говорит тихо. — Я так устала. От всего этого... От эмоций и... И всей этой боли. Если ты хотел видеть мои мучения, то поздравляю. Чонгук промолчал. Он хотел. Раньше, кажется, правда хотел. Сейчас – не знает. Не знает, хочет ли он защитить её или уничтожить. Все стало почему-то очень сложно. — Мне просто надо научиться жить заново. Без семьи. Когда Тэхи говорит, что у неё больше нет семьи – это значит, что у неё нет брата. Тэхён был семьей. Её покойная бабушка была семьей. Даже Чимин был почти семьей. Но родители – никогда. Их тепла Тэхи не испытывала и испытывать не хотела. Тот холод и еле скрываемая злоба, которые исходили от матери, и вся эта строгость, граничащая с безразличием, с которыми относился к ней отец... Тэхи была им благодарна за жизнь, но она иногда сомневалась в том, что являлась их родной дочерью. А сейчас, понимая, во что отец втянул Тэхёна, Тэхи даже злилась. Потому что она ничего не знала слишком долго, потому что была дурой, потому что она могла отговорить Тэхёна от президентского кресла. Тогда бы ни он, ни она не имели бы ничего общего с этим криминальным миром. Ничего бы из этого не было. Она бы не оказалась в этом аду. — Я хочу жить здесь, у моря. — снова заговорила, ещё тише продолжая свой монолог. — Хочу просто раствориться. И умереть на западном побережье. Я могу остаться во Франции? Оставь меня во Франции, Чонгук. Нет. Просто оставь меня. — Никогда. — он ответил слишком быстро. — Что? — она вся сжалась, внутри что-то задрожало. — Нет. — быстрее даже, чем успел подумать. Это просто вырвалось из самой грудины и прозвучало как стон. — Почему? — глупая улыбка на лице, от выпитого вина руки ослабли, а стопы заскользили по песку. — Просто нет. Не спрашивай больше о таком, ясно? — Ясно. — выдохнула. — Мне ясно, что ты конченый ублюдок. — Следи за словами. — Или что? Что ты сделаешь? Снова возьмёшь меня силой? Может, просто ударишь? Или... убьешь меня? Убей. — голос задрожал. — Тебе ничего не стоит. — Тэхи! — он резко дёрнул её за плечо, заставив повернуться к нему лицом. Её тряхнуло в сторону. Она ойкнула и тут же попыталась скрыть гримасу боли на своём лице, медленно подняв голову. Взгляд пустой. Но в глазах слёзы. Он просто не рассчитал силы. Тут же, как ошпаренный, отдёрнул от неё руку. — Я... — захотел объясниться, но Тэхи его перебила. — Вот об этом я и говорю... — она почему-то улыбнулась на мгновенье, а потом прикусила губу. — Я пустая, Чонгук. Ни сожалений, ни ожиданий. Только страх. Я боюсь тебя. Но я не хочу... Нет, я просто не в силах ненавидеть тебя. Это убивает меня. Эта ненависть отравляет, и я становлюсь такой же, как ты. Поэтому я боюсь тебя ещё сильнее и... — она снова сбилась, зарывшись пальцами в длинные волосы. — Чёрт. Я правда устала. Она уткнулась лицом в свои колени, руки медленно сползли вниз и оказались на песке, пальцы сжались и пропустили через себя мелкие крупицы. Алкоголь разошёлся по всему телу тягучей слабостью, поэтому, когда чужие руки легли на её плечи, подтягивая повыше, а спина ощутила за собой опору, Тэхи даже не дёрнулась. Только обмякла ещё сильнее и, будто слепой котёнок, поудобнее устроилась в объятиях человека, привязавшего её к себе навечно. — Не мучай меня. — шорох морских волн проглотил её шёпот. — Я больше не буду. — так же тихо в ответ. — Я тебе не верю. — Тебе придётся.