Искусство умирать

Никогда ещё дорога до дома не была такой долгой. Джису, сложив руки на груди и съехав по спинке кожаного сиденья, сидела вся красная то ли от злости, то ли от стыда. Не этого она ожидала от любимого братца. — Чего надулась? Ворвался в кабинет директрисы, избил до полусмерти учителя английского, за шкирку выволок её из учебного заведения, насильно усадил в машину на глазах у сотни учеников и ещё спрашивает, почему же она надулась. Джису посильнее сцепила руки на груди и сердито сдула упавшую на лицо прядь. Ничего не ответила, только губу жевать начала. Хосок показательно раздражился и резко затормозил на светофоре, загоревшемся красным светом. — Обиделась, значит… — с усмешкой. Хосок в сто раз больше виноват, чем Джису. Хосок в сто раз больше должен извиняться. А Джису ему ничего не должна, отчитываться ему уж точно не будет. На пальцах не пересчитать, сколько раз он облажался. А теперь сидит и строит из себя примерного заботливого брата. — Да тебя выпороть надо, Джису. — Извини, кажется, ты кое-что не понимаешь, братик. Джису скривила губы и нахмурилась. — Я не буду оправдываться перед таким придурком, как ты. Я терпела слишком долго, Хосок. Терпела твою холодность, твоё молчание и отсутствие. Я ждала тебя. Я тебе верила. Но я, кажется, наконец-то поумнела. — Хватит нести этот бред! — Чон сжал челюсти и сквозь зубы прошипел. — Бред?! — вспыхнула младшая. — Ты меня трахнул, а наутро свалил, как будто я твоя очередная шлюха. — Это была ошибка… — Ошибкой было думать, что ты мой самый близкий человек. — Я и есть твой самый близкий человек! — Я поверила каждому твоему лживому грёбаному слову! Хосок злится так сильно, что готов загореться и сжечь всё вокруг себя. Сжечь дотла машину, Джису и себя вместе с ней. Он готов сгореть, если это хоть как-то поможет унять собственные чувства, клокочущие и взрывающиеся у него в самой грудине, на части его рвущие, уничтожающие. — Почему она обращалась ко мне, как к твоему отцу? — выдохнув побольше воздуха, чтобы не заорать, пробасил Чон. — Господи, тебе даже сейчас насрать на всё, что я говорю… — истерично хохотнув, возмутилась Джису. — Просто, блять, ответь! — зарычал Хосок, впиваясь ногтями в кожаную обивку руля. Недолгая пауза. Джису знала, что ответ его взбесит ещё сильнее. А злой Хосок ей не нравился даже больше Хосока-похуиста. Но гены у них, к сожалению, одни, поэтому характер у Джису не менее взрывоопасный. В связи с последними событиями она ещё и на голову поехавшая, поэтому она абсолютно не переживает, когда выдаёт братцу ответ: — Хосок-и, не заводись, ты же мой папочка! — растягивает губки в хищной ухмылке и почти наслаждается его скривившимся лицом. — Это вполне логично, тебя это так заводит… Если бы Джису хоть немного представляла, насколько Хосоку тяжко от одного её присутствия, она, возможно, этого бы не говорила. Если бы Хосок хоть немного представлял, насколько Джису сходит с ума от одного его взгляда на неё, он, возможно, не отвечал бы ей подобным образом: — Я твой опекун. Я говорил тебе меня так не называть. Переименуй меня в своём сраном телефоне или, Джису, клянусь, я разъебу всё и вся. Я, блять, не шучу! — старший Чон взорвался окончательно, переходя на повышенные тона. — Это не игра. Я не играюсь, я сдыхаю. Я, сука, при жизни разлагаюсь, разве ты не видишь? — Я вижу, что ты стал мудаком. Чёрствым, холодным, эгоистичным мудаком, которому даже слова мне жаль сказать, который использовал меня, как последнюю шлюху, который унизил перед всеми, растоптал мою гордость. Кто ты, Чёрт тебя подери, такой, чтобы отчитывать меня, как малолетку. Ты разрушил мой мир, ты просто грёбаный садист. Хосок прикусил язык. Понимание того, что он сам вырыл между ними чёртову пропасть, подкралось незаметно и ударило его так больно, что он только и смог сдавленно простонать. Хосоку хотелось, чтобы всё было как раньше, когда он тянул язычок ветровки до самого её горла и, потрепав по голове, с довольной улыбкой отправлял маленькую Джису в школу. Теперь Джису выросла. И всё, что хочет Хосок – отделаться от этого поганого неправильного желания, зародившегося в нём неожиданно, давно и безвозвратно. — Ты не мой брат, — уже тише добавила Джису. — потому что мой Хосок никогда бы так не поступил… Джису резко дёргает ручку и быстро выбирается из автомобиля, громко хлопнув напоследок дверцей. Джису срывается на бег сразу. Не оборачивается на выбравшегося из машины брата. Не оборачивается, даже когда он кричит на всю улицу её имя и просит остановиться, вернуться, поговорить. Не о чем больше разговаривать. Нет у Джису больше брата. Есть только Хосок, которого она буквально обожествляла и который в одночасье разрушил её хрупкий мирок, выстраиваемый ею так упорно и бережно. И есть слёзы, очень много слёз, которые Джису размазывает по щекам вместе с тушью, пока бежит сломя голову по закоулкам и улицам большого города. Джису плакала, пока фонари не зажглись и пока детская площадка, на которой она провела почти всё своё детство, не опустела. От долгого сидения на детской качели начали затекать мышцы. Джису оторвала пятую точку от неудобной сидушки, но сразу же плюхнулась обратно, завидев нацелившегося на её место мальчугана. Единственного оставшегося на игровой площадке под быстро чернеющим небом. — Чего смотришь? Проваливай, я первая заняла! — рявкнула Чон. Мальчишка лет семи нахмурился и побрёл прочь с выступившими на глазах слезами. Наверное, пожалуется маме. Джису хмыкнула и закатила глаза. Мальчик казался ей жалким. Таким же жалким, как и она когда-то. Но того ребёнка больше нет. И розовых очков у Джису больше нет тоже. Она стала той, кого презирала, когда была малышкой, когда огребала по полной от девчонок, что были старше и круче неё. Теперь у Джису жизнь мечты, но сама она ни о чём не мечтает. От мыслей о будущем её тошнит. От мыслей о прошлом её бросает в дрожь. А в настоящем ей херовее всего, потому что она летит в бездну с широко разведёнными руками. И улыбается. Джису поёжилась от холодного ветра и нырнула рукой в карман пиджака, выуживая оттуда пачку сигарет. По телу медленно расходилась мелкая дрожь, голова становилась тяжёлой и внутри разрасталась чернильная дыра. Джису начинало ломать. Последний раз она зажевала розовое экстази утром. Промежутки между приёмами этой дряни стали короче, а тот кайфа, что был впервые, уже не чувствовался. — Чёрт… — буркнула себе под нос, вспоминая, как отдала последнюю сигарету Сону. — Чёрт! — возмутилась ещё громче, когда на глянцевую поверхность пачки упала первая капля. Синоптики обещали сильный дождь, который не заставил себя ждать. Грянул гром, и Джису подскочила с насиженного места. Она с детства не любила грозу. Каждый раз, когда ливень накрывал улицы города, Джису пряталась под одеяло. И каждый раз её обнимал Хосок, успокаивая. Теперь у Джису есть причина ненавидеть грозу ещё сильнее. Тело задрожало сильнее, отказываясь слушать команды хозяйки. Ватные ноги подкашивались, а попытки найти телефон и вызвать такси не увенчались успехом. Севшая зарядка мобильного устройства стала последней каплей – Джису снова захныкала, кое-как перебирая ногами. До дома идти было далеко, но Джису ничего другого в голову не приходило. Разрывающая желудок и лёгкие дыра требовала, чтобы её заткнули. Здесь и сейчас. Рассудок мутнел то ли от недостатка токсинов, то ли от их переизбытка. Джису добралась до дома только ко второму часу ночи. Замёрзшая и промокшая до нитки, она тихо вошла в квартиру. Чон всей душой надеялась, что старшего, как и обычно, дома не окажется, но валяющаяся на диване косуха опровергла все её предположения. Она шагала до лестницы так тихо, как могла. Мокрые школьные туфельки противно скрипнули об дорогой паркет. Джису замерла на мгновенье. Из кабинета доносился монотонный голос Хосока, за приоткрытой дверью виднелся его силуэт. Он, вероятно, её не услышал. Малышка Чон быстренько проскользнула мимо двери и побежала по лестнице вверх. Она ворвалась в свою комнату и бросилась к трюмо с аккуратно расставленными на нём тюбиками и баночками. Перевернула всё вверх дном, обыскала каждый ящик, залезла в прикроватные тумбы и даже комод весь обшарила. — Да чтоб тебя! — шёпотом ругнулась Джису, зарываясь ледяными пальчиками в мокрые волосы. Джису трясло, она еле вдохи делала, но продолжала искать то, что ей сейчас так было необходимо. Она отчётливо помнила, как оставила пакетик с разноцветными таблетками на трюмо, в каше из предметов для макияжа и кремов. Но грёбаного пакета там не было, как и терпения у Чон. Она сжала зубы и, точно в бреду, вновь начала рыскать по всем полкам в своей комнате. — Это ищешь? Она вздрогнула и замерла, перестав раскидывать в стороны свои помады и палетки теней. Сердце ухнуло к ногам. У Джису пропал пульс. Она стала на три тона бледнее. Пальцы разжались, руки безжизненно повисли вдоль туловища. Теперь всё стало ясно. Она медленно повернулась и подняла испуганный взгляд на брата. — Я всё объяс… — Где ты шлялась? — перебил её старший. Он был такой спокойный, такой мерзко тихий. Невыносимо смирный, без единого намёка на эмоции. Хоть какие-то эмоции… Ничего, совсем ничего на его лице не было. Джису это бесило ещё сильнее. Но сил бороться с его безмолвным давлением у неё не было. — Ты рылся в моих вещах? — тихо, почти шёпотом спросила Джису. — Ты время вообще видела? — Верни пакет. — чуть громче. Голос дрогнул. Дыхание сбилось в который раз. С мокрых волос текли на лоб не высохшие капли дождя, затекая в глаза, и потому всё казалось мутным. Или всё казалось мутным, потому что зависимость, и ничего больше, кипятила её кровь. Других способов быть тёплой у неё не было. Джису быстро облизнула припухшие губы и , боясь его спугнуть, сделала маленький шаг навстречу брату, замершему в проходе, опершемуся о дверной косяк и показательно протянувшему руку с небольшим пакетом, набитым до отвала таблетками. Только она хотела забрать то, что принадлежит ей, как мужская рука вмиг оказалась над головой. — Отдай! — так резко и агрессивно выпалила Чон, что Хосок аж вздрогнул и назад попятился. Её глаза нездоровым блеском загорелись, она накинулась на брата в тщетной попытке отнять у него своих радужных друзей, а Хосок руку ещё выше поднял, не позволяя сестре забрать чёртову наркоту. — Ты объяснишь, ты всё объяснишь, милая. — всё ещё спокойный, но в голосе такой холод. Джису на улице под проливным дождём теплее было. — Просто отдай мне это! Пожалуйста! — закричала малышка Чон не своим голосом, подпрыгивая и пытаясь зацепить, выбить пакет. — Ты не понимаешь! Верни! — вопила Джису, толкая брата, пока тот осторожно пятился назад и отмахивался от её нападок. — На какую дрянь ты ещё подсела, может, расскажешь? — пробасил Хосок, отталкивая от себя сестру. — Отдай, отдай, отдай… — протяжно скулила Джису. — Это не твоё! — Хосок её на две головы выше, забрать у него экстази – просто невозможно. — Ты, блять, хотя бы понимаешь, что творишь? — громко рыкнул Чон, толкая Джису и срываясь с места. — Это просто яма. Дорога в никуда! Это ебаная кома! — взорвался наконец-то Хосок, забегая в туалет и открывая кран. Джису забежала в ванную следом за старшим и тут же взвизгнула: — Не надо! Стой! Раковина заполнилась радужными разводами ядреной химии. Джису кинулась к брату, наблюдая, как её спасение тает на глазах под струей горячей воды и уходит вниз по водопроводу. — Что ты наделал!? — её истошный вопль разошёлся по всей квартире звонкими вибрациями. Хосок прошибло на сквозь волной тягучей боли от крика этого, у него выступила на лбу испарина, но он даже руки в сторону раковины протянуть ей не позволил, сжал её за предплечья и оттащил в сторону, встряхивая. — Это тебя погубит! Эта дрянь тебя убьёт! Ты этого хочешь? Жить, как конченая наркоманка, шнырять туда-сюда в поисках очередной дозы, пока не сдохнешь в какой-то канаве? Такую жизнь ты себе хочешь? — Хосок тряхнул её так сильно, что Джису губу прикусила и вдоха сделать не успела, поперхнулась собственной слюной и начала вновь задыхаться, кашляя. — Для этого я столько работал и убивался? Чтобы дать тебе такую жизнь? Чтобы ты закончила как твоя мать-наркоманка? Да я сам тебя придушу, если ты принимать это будешь! — в её глазах встали слёзы. — Только, блять, попробуй ещё хоть раз взять это в свой рот. — Чон резко сжал её лицо в своих пальцах, и тогда Джису не выдержала: пихнула брата локтем и оттолкнула. — Не прикасайся ко мне, урод! — младшая схватила первую попавшуюся под руку стеклянную баночку с гранитной столешницы и запустила её в брата. — Ненавижу тебя, придурок! — следом за банкой полетела подставка для мыла, в ход пошло всё, что стояло подле раковины: крема, духи, даже зубные щётки в стаканчике. — Ты ничего не понимаешь! — Я прекрасно всё понимаю. Ты катишься на дно! — Чон только и успевал уворачиваться от летящих в свою сторону предметов. — Я ненавижу тебя и всё, что ты делаешь. Всё, что с тобой связано вызывает у меня отвращение. Меня тошнит. Меня от всего тошнит, я не могу. Я так больше не могу, не могу. Не хочу… Джису кричала, и её крик перерастал в настоящую истерику. Она пальцами в волосы зарывалась и клочьями с корней их выдирала. Она губы в кровь кусала. Её напополам сгибало, к полу тянуло. — Успокойся! — Я устала терпеть это всё. Как же дерьмово. Постоянно дерьмово. Это чувство не проходит. Ты в этом виноват! Я не хочу этого чувствовать, я ничего не хочу. Джису все ещё задыхалась, но сил продолжать перепалку с братом уже не было. Слёзы текли по еле розовым щекам, и малышка Чон даже не заметила, как стена стала единственным, что её держало. Её тело обмякло, сначала наваливаясь на столешницу, а потом оседая на ледяной пол, испачканный битым стеклом, кремами и шампунями. — Почему ты меня так ненавидишь? Что я сделала? Почему, Хосок!? Я больше не могу… — протяжно проскулила Джису, сильно зажмуриваясь и сворачиваясь в клубок. Хосок смотрит на весь учинённый ими беспорядок, смотрит на замученную Джису и на себя в зеркале, такого же разъебанного и уставшего, смотрит. Он медленно подходит к её дрожащему телу и оседает рядом. Руки находят её холодные пальцы и ползут вверх до самых плеч. Он аккуратно подтягивает её к себе, обнимая. Её боль – это его боль тоже. Он утыкается носом в мокрую макушку и тихонько раскачивается из стороны в сторону, пока её горячие слезинки падают на его кисти. — Я тоже не могу… — шепчет он в глухой тишине. Хосок должен сказать «с тобой». Но говорит: — Без тебя.

***

Сеул встречает Тэхи дождями. Погода настолько мрачная, что малышке Ким, даже сидя у окна и просто наблюдая за тонущими в лужах улицами города, хочется плакать. А ещё хочется обратно в Париж, в ту деревушку с её спокойной и размеренной жизнью, с мягким солнцем и морским ветром. Тэхи тяжело вздыхает и, покрутив в руках кружку с горячим какао, думает о том, что больше не может сидеть взаперти. Это просто бесчеловечно, Чонгук не может держать её здесь вечно. Она имеет право хотя бы гулять на свежем воздухе, а ещё рисовать и даже учиться, как делала это раньше. Тэхи полна решимости, когда после десяти минут жестких препираний с Тайоки и смешных угроз в сторону охраны она все-таки нажимает на кнопку в лифте и едет на несколько этажей вниз, на тот самый, на котором Чонгук проводит большую часть своего времени. Стоит Ким Тэхи оказаться перед приоткрытой дверью в его кабинет, как вся её уверенность тут же растворяется, уступая место только неприятным воспоминаниям и еле ощутимой боли во всём теле. Она стоит на одном месте в нерешительности почти две минуты. Руки начинают предательски дрожать, а Тэхи не может перестать на них пялиться, погружаясь при этом глубоко в воспоминания. До сознания еле доносится не самый доброжелательный голос Чона, который ругается с кем-то по телефону, а после замечает свою сахарную девочку. Он сбавляет свой напор, басит в трубку слова и не отрывает глаз от прохода. И тут, когда Тэхи уже решает, что зря сюда пришла и вообще надо поскорее возвращаться в пентхаус, она вздрагивает, слыша своё имя из его уст. — Что ты здесь делаешь? Она же не может просто убежать, хоть и очень хочется. Или может? Или... Тэхи делает рваный вдох, прикрывает глаза, будто ничего не видит, и разворачивается. — Куда собралась! Я со стеной разговариваю? Покрывается мурашками. Делает шаг, отдаляясь от двери. — Тэхи! — уже грубее. Всё, лучше его не раздражать. Она снова поворачивается и встаёт в проходе, боязливо выглядывая из-за двери. — Ты чего? — Чонгук перекладывает пачку бумаг из одной стопки в другую и вновь впивается хищным взглядом в её застывшее на месте тело. — Зайди. Этот его приказывающий тон... Тэхи проходит внутрь моментально. Чонгук не выглядит очень довольным, а такого Чона бесить хочется ещё меньше, чем обычного. — Я... просто... — Тэхи безуспешно ищет себе оправдания, но получается только скомкано мычать и смущаться. — Соскучилась по мне? Чонгуку хочется вмазать. Его самодовольная ухмылка слишком раздражает. Он красивый, с этим не поспорить, но такой гадкий, что у Тэхи от неприязни и его взгляда, кожу прожигающего, снова бегут мурашки. Она вообще превращается в одну большую мурашку и... — Что?! — восклицает и аж подпрыгивает с кресла Чон, упираясь руками в письменный стол. — Ты сейчас глаза закатила что ли? — Чонгук, кажется, даже смеётся, но в его голосе слышна этакая нотка злобы. Он сам не понимает, ему это нравится или это его бесит. Он ловит её стыдливый взгляд и не сводит с неё глаз так долго, что Тэхи начинает тушеваться. Чонгук вдруг понимает, что она боится его, как смерти. Она будто дрожит и с замиранием в сердце ждёт каждого его слова. Ждёт – он ударит или нет? И Чонгук бьёт. Каждый раз бьёт. Поэтому он для неё и есть смерть. Он сам ей так сказал – боятся его, молчать, не ныть, знать своё место, дрожать при виде него и даже дышать, только когда он разрешает. От этого осознания Чонгук злится ещё больше. Он громко вздыхает, ерошит аккуратно уложенные волосы и устало плюхается обратно на кресло, ослабляя галстук на шее и прочищая горло. Чонгук выглядит сильно уставшим, но не менее грозным. Он откидывается на мягкую кожаную спинку президентского кресла, отодвигается от стола и трёт ладони об широко раскинутые бёдра, показательно похлопывая по одному из них. — Иди ко мне. У Тэхи в голове уже давным давно выстроилась понятная только ей самой градация, по которой она определяет текущее настроение Чонгука. Тэхи распознаёт его эмоции лучше, чем он сам, причём делает это так незаметно, что Чон вообще не понимает, что она каждый раз под него подстраивается. Это просто стало её инстинктом. Она так выживает. Даже сейчас, слыша его немного сиплый и почти спокойный голос, Тэхи всё ровно медленно, но будто по щелчку пальцев идёт в его сторону. Идёт к нему. В его мерзкие объятия. Потому что его взгляд, его абсолютно нечитаемый, усталый и напряженный взгляд, является для неё сигналом тревоги. Тэхи не великий манипулятор. Она его, сколько бы не пыталась, понять не может. И пока Чонгук читает её как открытую книгу... Тэхи его чувствует. Просто чувствует. Ему и слова говорить не надо, чтобы она чувствовала, что он зол, что он голоден до игр, что он не в настроении и хочет покоя. Она чувствует, когда он идёт по её душу, когда он не рядом, но уже будто в ней, когда он элементарно желает её. Это всё бьёт её чуть ли не изнутри, расходясь по телу вибрациями и заставляя подчиняться ради собственного блага. — Я как раз собирался к тебе, но ты меня опередила. — бормочет Чонгук, вяло улыбаясь, ухватываясь за запястья Тэхи и утягивая её на себя. — Зачем пришла? Он задаёт вопрос, поудобнее устраивает её у себя на коленях и смотрит на неё в упор, пока она невидящими глазами пялится на чёрное окно за его спиной. «У неё красивый профиль, — думает вдруг Чонгук, немного щурясь, будто его слепит от яркого света. — Тэхи красивая...» Он сам удивляется, когда эта банальная мысль селится у него в голове. Он слегка сжимает её предплечья, заставляя девушку обратить на него внимание, и, смотря прямо ей в глаза своим почти влюблённым взглядом, напоминает ей этим жестом о том, что ожидает от неё ответа. — Дело в том, что... — Тэхи говорит медленно, растягивает слова, пытаясь подбирать нужные, а Чонгук только и делает, что смотрит на её дующиеся розовые губки. — Я не могу всё время сидеть дома, это неправильно! Чонгук, кажется, её уже даже не слышит. Он скользит взглядом чуть ниже, рассматривая её изящную шею и представляя, как идеально смотрелась бы на ней его рука. — Я хочу снова заняться живописью, — Тэхи входит в раж и поддаётся наплыву своих эмоций. И вот тут она осекается: кладёт свою ладонь на линию его челюсти и, зацепив пальчиками подбородок, заставляет его оторвать глаза от своих ключиц и съехавшего выреза на её ситцевом сарафанчике, посмотреть на неё, послушать её, воспринять её не как красивое тело, а как живую душу. — Я хочу возобновить своё... — её голос становится тише, когда его вмиг изменившийся, голодный взгляд врезается в её искрящиеся от собственной идеи фикс глазки. — Обучение... — Тэхи совсем теряется. — В университете... Её ладонь так и остаётся на его щеке. И стоит ей только попытаться убрать свою ручонку, как её накрывает большая и холодная рука Чона. Он сжимает её кисть, и Тэхи слышит, как хрустят её кости, чувствует, как кожу начинает саднить. — Мышонок, — на его лице снова появляется гаденькая улыбочка. — Разве ты не знаешь, что в этом мире за все надо платить? Тэхи покрывается гусиной кожей. Она заплатила сполна. Она просто хочет жить спокойно. Она просто хочет жить. Она любит жизнь. Её жажда к жизни неистощима. Чонгук сжимает её руку ещё сильнее, требуя тем самым ответа. Тэхи выгибается от боли и тут же выпаливает: — Знаю! — Ты знаешь, если тебе чего-то очень хочется, ты должна это заслужить? — З-знаю... В её голосе столько покорности, что ей становится тошно от самой себя. — А ты знаешь, как именно я хочу, чтобы ты со мной расплачивалась? В момент, когда уголки губ Чонгука ползут к ушам, и его горячее дыхание касается её подбородка, сердце ухает куда-то вниз. Поражённая страхом и предвкушением, Тэхи судорожно выдыхает. Чонгук, внезапно перехватив её за поясницу, подрывается с места, подтягивает Тэхи повыше и резко опрокидывает её на холодный письменный стол, нависая сверху. Тэхи перестаёт дышать. Её легкие нещадно жжёт и стягивает, но ей кажется, будто, сделай она вдох, и он прервёт эту мучительную паузу. Всё, что ей остаётся, умирать на этом самом месте если не от стыда и страха, то от недостатка воздуха точно. А ещё тянуть время. Оттягивать этот момент, когда он вновь её коснётся, и её кожа зачешется и зашипит, слезая. Она, поджав насильно раздвинутые коленки, из-под ресниц смотрит на замершего Чонгука. Он не желает терпеть, не хочет ждать. Он привык брать. Но рассыпавшиеся по столу ангельским нимбом пряди серо-русых волос так прекрасны, её дрожащие ресницы и острый подбородок так прекрасны... Тэхи так прекрасна, что её хочется созерцать. Жадный взгляд ползёт ниже, облизывая её ключицы и спускаясь до краёв задравшегося домашнего сарафана. «Удобно» — проносится в мыслях у Чонгука. Он вдруг тянет пальцы к упавшей ей на подбородок пряди волос, чтобы заправить её за ухо, заносит руку над её головой, а Тэхи, вздрогнув и зажмурившись, хмурится и резко отводит голову, будто ожидая, что он сейчас схватит её покрепче да оттаскает за эти волосы. А потом: «Бляяя... Не удобно, нихуя не удобно. Ужасно, это, кажется, ужасно.» Она не чувствует боли. Она распахивает глаза и видит нечитаемый взгляд Чона, бегающий по её лицу, его поджатые губы и надувшуюся грудину. Он никак не может выдохнуть, будто не дышит вместе с ней. Чонгук, так её и не коснувшись, отскакивает назад, будто от огня отшатываясь. Зарывается пятерней в свои густые волосы и, еле сглотнув, отворачивается. Тэхи не знает, на какой такой святой морали зиждется чоновская сдержанность, но большего ей не надо, чтобы быстро соскочить со стола, судорожно поправить края сарафанчика, оттянув их пониже, и отбежать от него на безопасное расстояние. Чонгук снова разворачивается к ней лицом, нервно облизывает пересохшие губы и уже открывает рот, чтобы что-то сказать, как вдруг заикается, сглатывая непонятный звук и так ничего и не выговаривая. Он замирает. Тэхи перед ним такая маленькая, почти в пупок дышит. Она беззащитная и безобидная. Она ему ничего не сделает – это очевидно. Но почему же тогда Чонгук чувствует себя в опасности. Будто против неё нет оружия. У Чонгука нет ответа. Он в замешательстве впервые за последние несколько лет. У него не то, что каша в голове, там полноценный хаос. И чуть ниже. Отдавая в кадык, под солнечным сплетением стучит. Что-то стучит быстрее обычного. И Чонгук, бессильный и искренне не понимающий, плюхается обратно в кресло, продолжая пялиться на Ким Тэхи и очень странно при этом улыбаться. — Мы уезжаем. — прочистив горло, наконец, говорит Чонгук, прерывая тишину. — Куда? — осторожно интересуется Тэхи. — Ты жаловалась, что тебе не нравится у меня в пентхаусе, там тебе точно понравится. Тайоки уже собрала наши вещи? «Наши… — думает Тэхи. — У меня нет с тобой ничего общего!» Тэхи смотрит на Чонгука недоверчиво. Она хлопает ресничками и немного хмурится, а когда Чонгук резко поднимается со своего места, направляясь в её сторону, она дёргается и готовится делать ноги. — Да не трону я тебя! — кричит Чон ей в спину. — Надеюсь… — шёпотом.

***

Когда Чонгук был маленьким, он отчаянно желал того, чего иметь никак не мог ввиду своего паршивого материального положения. Он мечтал никогда не испытывать скручивающего желудок и пищевод голода, мечтал о большом светлом доме с огромными окнами, из которых виднелся бы небольшой еловый лесок. Чонгук мечтал собрать коллекцию любимых машинок. Чонгук собрал. Только не игрушечные машинки, а настоящую коллекцию спорткаров. И дом у него большой, но не светлый – из итальянского чёрного гранита. Тэхи понимает, что они подъезжают к особняку Чона, только когда взору предстают массивные ворота, скрывающие за собой все прилегающие к нему территории. Дом большой, выдержанный в идеально подходящем Чонгуку стиле – мрачный и минималистичный. Тэхи скользит незаинтересованным взглядом по пространству и вдруг вспоминает собственный дом, который Чонгук сравнял с землей посредствам искусственного пожара. Теперь ей кажется, что она и правда ничем не лучше Чона. Потому что дом у неё был такой же: большой, дорогой и чрезмерно пафосный. Факт того, что она понятия не имела, чем занимались её отец и брат на самом деле, не меняет сути. Она строила свою жизнь на чужой крови и грязных деньгах. Как и Чонгук. Тэхи резко захотелось помыться. Невидимая липкая сажа насела на её белую, как молоко, кожу и теперь неприятно стягивает её. Стоит только машине остановиться под специальным навесом, как Тэхи тут же из неё выскакивает. Её укачало. Она всегда плохо переносила долгие поездки на машине, а, учитывая, что Чонгук не жалел дымящихся колёс и гнал как ненормальный почти всю дорогу, Тэхи вообще можно дать медаль – её не скрутило в машине. Чонгук глушит двигатель и неторопливо выходит из спорткара, направляясь к багажнику, чтобы достать из него дорожные сумки. Он уже вытягивает из отсека небольшой чемоданчик, как вдруг, пересиливая мысли в тяжёлой голове, до сознания доносится бешеный лай, заставляя его тут же разжать пальцы, уронив чемодан, и отпрянуть, еле прошептав: — Тэхи... Сердце ёкает, и у Чонгука почему-то перехватывает дыхание. Он резко оборачивается и срывается на бег, направляясь на дикий и звонкий звериный рык. Он видит, как Тэхи сначала замирает от ужаса на месте, а после, когда понимает, что на неё несутся две огромные псины, больше похожие на диких волков, и сама начинает убегать. Слишком поздно начинает: она делает несколько быстрых шагов, спотыкается, оборачиваясь назад, и падает на блеклую осеннюю траву, зажмуриваясь. То, что происходит дальше, Чонгук вообще никак ожидать не может. Амо, — так зовут суку из их пары — которая обычно злее и агрессивнее Оди, кабеля и любимчика Чонгука, кидается в сторону Тэхи. Но вместо того, чтобы в тот же самый момент порвать её на куски своими мощными лапами, она встаёт в боевую стойку и закрывает собой её тело. Она скалится и рычит на Оди, когда тот, игнорируя её грозный оскал, рвётся вперёд и кидается на Тэхи. Тогда-то Амо и бросается на него, кусает за горло и заставляет кабеля заскулить, смириться и отступить. Амо медленно обходит вокруг Тэхи, дрожащей и буквально умирающей от страха быть загрызенной бойцовскими псами Чонгука. Но Амо даже не планирует нападать, нет! Она обнюхивает Тэхи, тычется мокрым носом в её плечо и даже кисть ей лижет. Оди снова злобно рычит: сначала тихо, а потом срывается на лай. Если сейчас Амо отойдёт от Тэхи, он на неё кинется, вонзит в её тело клыки, с которых капает слюна и пена, и сожрёт её с потрохами. От рыка Оди Тэхи покрывается гусиной кожей. Но Амо не двигается с места, она стоит, как вкопанная, и смотрит на Чонгука, даже не думая бежать ему навстречу. Амо будто чувствует, что Тэхи – трогать запрещено. К ней нельзя прикасаться ни Оди, ни Амо, ни кому-либо ещё. И, когда Амо покорно склоняет перед Тэхи голову, вмиг прячет свой оскал и Оди. Он садится у поджатых ног Тэхи, и она чувствует горячее дыхание, обжигающее её щиколотки. Чонгук смотрит и почти задыхается, никак не может сделать вдох. Животные — почти дикие, надрессированные рвать и метать, жрать плоть и пить кровь — признаются в верности незнакомому им человеку. Его животные, его преданные псы чуть ли не лучше него знают, что к Тэхи нельзя прикасаться. Они готовы раздробить кости каждому, кроме самого Чонгука, но Тэхи... Просто Амо чувствует это, а Оди не смеет ей противостоять. Чонгук стоит как идиот с опущенными руками и смотрит, как огромные гибриды волка и овчарки, превосходящие Тэхи даже в размерах, видящие её впервые, покорно сидят у её ног. Бред. Тэхи боится шевелиться, но голова будто сама медленно поворачивается в его сторону. Самодовольная улыбка на его лице почти трескается, однако во взгляде проглядывает непонятное удовлетворение. Конечно, напуганная до смерти Тэхи – это его любимая картина. Ему должно быть приятно. Но Чонгуку… странно. Ситуация раздражает. Он окликает собак, а те покорно срываются с места, с бешеной скоростью летят на него и сбивают с ног, начиная вылизывать его пальцы и щёки. Тэхи, кажется, впервые в жизни видит искренне улыбающегося Чонгука. Никакого притворства, собаки и правда ему ценны. Малышку Ким передергивает, стоит ей только подумать, что Чонгук их любит. Чонгук не умеет любить. Его любовь так же абсурдна, как и её ненависть. У Тэхи нет сил встать на дрожащие ноги. Она только сейчас понимает, что щёки жгут горячие слёзы, падающие на серо-желтый газон. Девушка смотрит на маленькие капли, катящиеся с её подбородка и мочащие сухую траву, когда перед глазами оказываются носки его ботинок. Она слышит тяжелое дыхание прямо у своего уха и чувствует, как мокрый кончик носа тычется ей в щёку, слизывая солёные дорожки. — Почему ты плачешь, мышонок? — спрашивает Чонгук будто с сожалением. — Потому что мне страшно. — она отвечает честно. — Ты не должна бояться моих собак. — Чонгук, аккуратно схватив Тэхи под локти, тянет её на себя. — Тебя даже представлять не пришлось. Ты им сразу понравилась. Тэхи становится очень горько. Так горько, что слёзы вновь выступают на глаза, и ком в горле начинает беспощадно душить. Она чувствует себя беспомощной и слабой. Она ищет опору. — Я не собак боюсь. — она поддаётся его рукам, вжимаясь в мужскую грудину. Его холодные руки медленно ползают по её спине, успокаивают. Но приступ истерики от этого только серчает, становится сильнее. — Кого же ты тогда боишься? Сердце начинает быстрее стучать. Её руки в ответ смыкаются в замок на его пояснице. Тэхи за него держится, как за последнюю надежду. Будто, скажи она правду, совсем потеряет равновесие. Но Чонгук не даст ей упасть, на этот раз он точно удержит. — Тебя. Слово вырывается с содроганием во всем теле. А после становится легче. Она вдруг отшатывается назад. На попытку Чона прижать её к себе вновь Тэхи отвечает упрямым отказом – скидывает с себя его руки, толкает в грудь. Чонгук вмиг начинает беситься, грубо хватает её за предплечье и тащит в сторону дома. — У меня для тебя небольшой подарок. — кидает Чон, ехидно улыбаясь и втаскивая Тэхи в прихожую. Он, даже не остановившись, чтобы разуться, ведёт малышку Ким в залу и усаживает на диван. А через пять минут перед оглядывающейся по сторонам Тэхи на журнальном столике стоит большая чёрная коробка. Тэхи окидывает Чонгука вопросительным взглядом и тянет руки к коробке, медленно развязывая красные ленты. Предчувствие говорит ей, что ничего приятного внутри она не найдёт, но выбора у неё толком нет. Даже подарки Чонгук дарит так, будто готов задушить, если не понравится. Чёрная крышка медленно открылась, представляя взору Ким содержимое. Руки непроизвольно дернулись, отпихнув коробку в сторону. Тэхи подалась назад и замерла, точно каменное изваяние. Губы задрожали, взгляд упёрся в пол. Она знала, что, посмотрев ему в глаза, не сдержит напора его бессердия – заплачет. Распустит сопли, как маленькая девочка, устроит истерику, не сказав ни слова. Чонгуку не нравятся её истерики. Тэхи это знает. Оттого и сдерживается из последних сил. — Что за реакция? — Т-ты… — Только не надо слёз, мышонок. Мы это уже проходили. — Зачем? Зачем снова? — Снова? В прошлый раз ничего не было. Мне хочется настоящей игры. — Тебе не достаточно того, что ты… и так со мной делаешь!? — А что я с тобой делаю? Я делаю тебе приятно. — Ты меня насилуешь! Сколько раз это уже было? Один? Два? Три? — Мышонок, — Чонгук, до этого откинувшийся в кресле напротив Ким, резко подался вперёд. — в этот раз будет по-другому, как тогда, во Франции. — Так ты для этого меня сюда привёз? — обида Тэхи набирала обороты, страх с новой силой разжигал внутри катастрофу. — Чтобы снова поизмываться над моим телом? Сделать меня… — замялась. — грязной? — Блять, твой язык… — зло зашипел Чон, дёрнувшись вперёд. Тэхи отпрянула назад сразу же и сжалась вся, с опаской смотря на него из-под опущенных ресниц. Слепая ярость оглушила Чонгука мгновенно. Он завёлся с полуоборота, но, увидев, как Тэхи испуганно задрожала от одного вида на него – замер. Тяжело выдохнул, сжав челюсти, и принял прежнюю позу в кресле, пытаясь успокоить скребущихся внутри демонов. Чонгуку хотелось дать Тэхи по губам, хотелось разложить её прямо на этом диване и иметь, пока она не попросит прощения за свои слова. А ещё хотелось, чтобы Тэхи не считала себя опороченной, чтобы его руки на её теле не казались ей измазанными невидимой сажей, чтобы его имя не вызывало в ней тошноту и тревогу. — Я буду честен, — немного остыв и прочистив горло, начал Чонгук. — я хочу тебя. Выражение её лица стало ещё напряжённее. Если Чонгук хочет – Чонгук получит. В этой комнате все об этом знают. — Но я не хочу делать тебе больно. — эти слова дались ему с трудом. — Что это значит? — почти шёпотом спросила Ким. — Тебе придётся согласиться на это… — Чонгук скользнул взглядом по коробке. — Это… ужасно, аморально, понимаешь? Найди себе кого-нибудь другого для своих извращений. — Не могу. — сквозь зубы промычал измученно Чонгук. Он пытался. Он себя в сексе вообще не обделял. Но каждый раз, проведённый с кем-то помимо Тэхи, казался пресным и неудовлетворительным. К Тэхи тянуло, она бесила и заводила, её тело будто было создано для его рук. Чонгуку даже в пьяном угаре мерещились её губы и чувствовался запах её кожи. — Не упрямься, мышонок. Тебе понравится. — Это отвратительно. Ты – отвратителен. — Сука! — у него не резиновое терпение и нимба нет над головой. Чонгук на ноги подорвался, а Тэхи ещё больше затараторила, понимая, что избежать своей участи всё равно не сможет. Так хотя бы напомнит Чону о том, какое он дерьмо. — Ты лжец! — выпалила Тэхи, пытаясь отползти назад и увернуться от движущегося в её сторону Чонгука. — А ты используешь свой милый ротик не по назначению. — за два шага он сократил между ними расстояние, ухватившись за её плечо, навис над вжавшейся в диван девушкой. — В тебе столько гнили, столько злобы! — пальцы на плече сжались, доставляя дискомфорт. Его тяжёлое дыхание опалило её губы. — Ты просто выродок! Кислород перекрылся за секунду. Тэхи не успела сделать вдоха. В тонкую шею намертво вцепилась жилистая рука. Вот так Чонгуку нравилось больше. Тэхи шло к лицу молчание. Сейчас он мог разглядеть её до мельчайших деталей: её заломленные брови, выступившие слёзы в уголках раскосых глаз, втянувшийся носик и распахнутые в немом крике губы, каждую её родинку и проницательный взгляд. Он чувствовал пульсацию под своей ладонью, ощущал дрожь её горла, и его тело охотно отзывалось на эти сигналы. Но сердце… Стучало, как бешеное, кричало прекратить и готово было наизнанку вывернуться. Будто Чонгуку самому воздух перекрыли, будто он сам сейчас задохнётся. Сердце заходилось, и рука у Чонгука начинала дрожать, ослабевая. Осознание того, что он снова сделал ей больно, пришло не сразу. — Тэхи… — пальцы окончательно разжались. Она тяжело задышала, кашляя. Слёзы сорвались с глаз, падая на его пальцы. Безучастный взгляд упёрся в потолок. — Т-ты… Я не хотел… — забормотал Чонгук, судорожно поправляя растрепавшиеся пряди её волос. — Я не хотел, слышишь? — бережно беря её лицо в свои ладони и аккуратно встряхивая его. — Ж… — выдохнула Тэхи. Сил произнести слово не хватило. — Животное. — прозвучало невнятно. — Мышонок, я случайно… Она хмыкнула. Он чуть не придушил её. Случайно. — Давай… — его голос стал немного неуверенным. — Давай сделаем немного по-другому. — он присел на край дивана, разворачивая Тэхи к себе. — Попроси у меня что-нибудь взамен. — Псих. — Что угодно. Чего ты хочешь? — Лечись. — Смотри на меня! — тряхнув её за предплечье. Тэхи перевела на него уставший взгляд. Он был не выносим. Чонгук не мог её отпустить, но и держать силой у него больше не получалось. Он её мучал, просто мучал. — Хорошо. — вдруг проговорила Тэхи, будто ожив за мгновение. Чонгук подался вперёд, показывая ей, что он готов слушать. — У меня будут условия. Чон кивнул. — Во-первых, я хочу, чтобы госпожа Тайоки больше на тебя не работала. — Чонгук непонимающе изогнул бровь. — Она плохо ко мне относится. Мне это не нравится. — пояснила Ким. — Тайоки работает на меня много лет, она делает своё дело без нареканий. — возразил Чон. Тэхи обиженно нахмурилась. — Я понял. — Во-вторых, я хочу вернуться в университет… — Нет. — Почему сразу нет? — всполошилась малышка Ким. — Это исключено. — Ты сказал, я могу просить всё, что угодно… — она вновь помрачнела. — Я… — Чон задумался. — Подумаю. Что-то ещё? — с сарказмом. — Да. — кивнула Тэхи. — Ты больше не коснёшься меня против моей воли. — Что? — прошептал Чон, точно идиот. — Я хочу, чтобы ты даже в сторону мою не смотрел. — это невозможно. — У тебя многовато требований. — Взамен я буду… — она замолчала ненадолго. — Буду с тобой раз в месяц. — Хах… — Чонгук то ли хохотнул, то ли воздухом подавился. — Раз в три дня. — вмиг стал серьёзным. — Нет. — Раз в четыре дня... — Нет. — более утвердительно. Чонгук это не выдержит. Без неё – он не выдержит. — Раз в неделю. Но целый день, все 24 часа ты делаешь всё, что я скажу. Просто подчиняешься мне. Тэхи немного помедлила. Если она не согласится и на это, Чонгук просто сдохнет. — Если я скажу остановиться – ты остановишься. Если попрошу не трогать меня – ты не тронешь. — это ещё невозможнее. — Я не смогу… — зажевав губу, пробормотал Чон. — Тогда и я не смогу. Когда он стал плясать под её дудку? В какой момент его одержимость обрела настолько больной характер? — Хорошо. — Правда? — Хорошо. — он часто закачал головой. — Давай так и поступим. Я не смогу. Я не смогу. Я не смогу. — Я… смогу. — его холодные руки легли на её плечи и поползли за спину, нащупали язычок молнии и потянули его вниз. Длинные пальцы зацепились за рукава домашнего сарафанчика и вместе с ним подхватили лямки белого бюстгальтера, оголяя тут же поджавшиеся плечи. Чонгук, немного навалившись на Тэхи, запустил одну руку под лёгкую юбочку её коротенького платья. Холодные фаланги заскользили по внутренней стороне бедра, раздвигая стиснутые ножки и оставляя за собой шлейф мурашек. Тэхи, не выдержав его веса, съехала по спинке дивана, а Чонгук, воспользовавшись моментом, резко сдёрнул с неё мешающий ему элемент одежды. Кружевное бра на её груди съехало вместе с платьем на живот, оголяя молочные полушария и розовые соски. Чонгук, мягко проведя большими пальцами по припухшим бугоркам, остановил на них свой заворожённый взгляд и наблюдал, как они постепенно обретали формы твёрдых горошин. Он хотел припасть губами к одному из них, но Тэхи, остановив Чона на полпути, оттолкнула его. Чонгук раздраженно фыркнул и перевёл недовольный взгляд на малышку Ким, сделав такое лицо, мол, что ещё тебя не устраивает. — Пообещай, что мне не будет больно, Чонгук. По его телу будто иголками прошлись. Он тяжело вздохнул, пытаясь унять дрожь и успевшее накатить возбуждение. Его имя из уст её звучит так сладко. Чонгуку кажется, что только этот голос он хочет слышать до скончания своей жизни. — Скажи ещё раз. — Обещай… — Нет. Моё имя. — Чонгук. — так мягко и сахарно, что белый песок чуть не захрустел на его зубах. Он прикрыл глаза. Член в тесных джинсах болезненно дёрнулся. — Обещаю. — прошептал ей в губы, касаясь кончиком носа её носика и опаляя горячим дыханием её подбородок. Тэхи прикрыла глаза, ожидая поцелуя. Но Чонгук не любил целоваться. А сейчас просто сдерживался, себя испытывал, потому что целовать хотелось слишком сильно. Так болезненно его тело не реагировало ни на кого. Таким желанием его не скручивало никогда. Это и злило. Выводило его из себя, от этого он и контроль терял. Потому что Тэхи его так не хотела. Тэхи было мерзко. Он резко от неё оторвался, дёрнул её за предплечье и заставил вновь принять сидячее положение. — А теперь послушай меня, мой дорогой мышонок. Чонгук сполз с дивана, встал на колени и потянулся за этой злосчастной коробкой, выуживая оттуда толстый ошейник. — Ты… — растягивая слова и примеряя чокер на её шею. — Всё ещё… — цепляет застёжку аксессуара. — Моя игрушка. — затягивает потуже. Чонгука накрывает волной раздражения, возбуждения и злости. Дальше он делает всё быстро, потому что в штанах уже настолько тесно, что Чон удивляется, почему ширинка ещё не лопнула. Он поднимает Тэхи с дивана и, выхватив из чёрной коробки наручники, быстро ведёт её на второй этаж, параллельно избавляя её от одежды. Чонгук, вжав её голой грудью в дверь своей спальни, сковывает её тоненькую кисть холодной железкой. — П-подожди… — запнувшись от неожиданности, бормочет Ким. — Заткнись. — Но… — Ничего, блять, не говори сейчас. — сведя обе её руки на пояснице, Чонгук зажимает холодное кольцо вокруг второго запястья. Он дёргает ручку двери и вталкивает Тэхи внутрь, сразу валя её на огромную высокую кровать животом вниз. Злой Чонгук нравится Тэхи меньше всего. Но каждый раз она не понимает, чем вызывает в нём эти приступы гнева. А Чонгук просто не может. Он не вывозит ситуацию. Всё, что касается Тэхи – всегда идёт неправильно. Хочется её придушить хотя бы за то, что вид её скованных за спиной рук и до последнего невинно сдвинутых коленок будоражит нутро похлеще дорогого порошка. А ещё хочется, чтобы она не смотрела на него с этим диким ужасом в глазах. Чонгук, сделав шаг назад, тяжело вздыхает. Ещё никогда она не лежала перед ним с такой покорностью. Чон, быстро стянув с торса футболку, дернул ремень и приспустил брюки вместе с боксерами. — Ты жалкая. — вдруг проговорил он, подтягивая Тэхи за бёдра, плотно прижимаясь стояком к её заднице и заставляя её прогнуться в пояснице. — Что? — глупо пробормотала Тэхи в покрывало, чувствуя холодные ладони на ягодицах и непроизвольно дёргая руками в попытке сменить позу. Но она обездвижена, она ничего не может сделать. Только слушать и подчиняться. — Жалкая. Что ты со мной делаешь? — На тебя ни у кого даже не встанет. Я сейчас кончу от одного вида. — Слабая. Хрупкость твоя – не изъян вовсе. — Уродливая. Как же ты прекрасна. — Шлюха. Я знаю, что я твой единственный мужчина. — Почему ты снова плачешь? Разве я сделал тебе больно?

***

Тэхи проснулась от дикой жажды и холода. По всему телу бегали мурашки, и Ким, сонно оглядевшись в темноте, поняла, что Чонгук эгоистично стащил на свою сторону всё одеяло. Кожу противно холодило от так и не снятых цепей и крепко затянутых на талии и бёдрах ремней. Сегодня Чонгуку сорвало крышу, он довёл её до реального изнеможения. Так нежно Чонгук из неё душу ещё никогда не вытрахивал. И самое страшное, что Тэхи сама позволила ему эти действа. Всё тело её дрожало, сердце стучало тяжело и живот скручивало в узел. Она приняла сидячее положение и почти застонала, краем глаза поглядывая на мирно и непринужденно спящего Чонгука. Ему хорошо, а Тэхи сидеть было не то что бы больно, но довольно некомфортно. Тэхи, еле как стянув с себя всю эту мерзкую, по её мнению, атрибутику, поставила босые ноги на ледяной паркет и, пошатываясь, двинулась к выходу, по дороге натягивая свои трусики и его огромную и очень даже уютную футболку. Осмотреть дом Тэхи толком не успела, а в глубокой ночи сделать это было ещё тяжелее, поэтому она просто потопала в сторону кухни, решая оставить эту затею до утра и аккуратно ступая по лестнице вниз. Кухня оказалась довольно большой, особенно для человека, который большую часть своего времени проводит в городе и живёт один. Тэхи не стала включать лампы, через большие окна разливался свет от уличных фонарей, его хватало. Она смело двинулась к холодильнику. Вытаскивая из него бутылку воды, поняла, что хочет чай. Желательно зелёный. Поставила чайник. Пока рылась в шкафчиках в поисках заварки, осознала, что не ужинала и успела проголодаться. Снова полезла в холодильник, на этот раз доставая из него индейку и сыр для сэндвича. Заварки так и не нашла, в кухонном шкафу стояли только банки зернового кофе и ликёр. Чонгук, видимо, предпочитает что покрепче, а чай не пьёт вовсе, поэтому Тэхи пришлось выжать половинку лимона в горячую воду и закинуть туда пару листочков свежей мелиссы. Только она закончила с горячим напитком, параллельно дожёвывая свой скромный поздний ужин, как её бока отяжелели под чьим-то весом и к спине прижалось что-то твёрдое. Тэхи взвизгнула от неожиданности и дёрнулась в сторону, задев рукой кружку с кипятком. Та с грохотом ударилась об кафельный пол, разбиваясь на три большие части и обжигая ноги. Горячая жидкость растеклась по холодному полу, тут же остывая. Послышался вымученный стон и недовольное шипение. Чонгук подкрался со спины так тихо, что у Тэхи сердце в пятки чуть не отлетело. Ей казалось, что он крепко спит, а Чонгук, будто почувствовав сквозящий холод рядом, подорвался с постели и, не найдя рядом Тэхи, пошёл на её поиски. — Ты чего так пугаешь!? — запищала Тэхи, разочарованно поглядывая на свой разлитый чай. — Да я… — хотел было объясниться Чонгук, сделав шаг к ней навстречу, но, скользнув ногой вперёд, не удержался на скользком полу и грохнулся на него вслед за кружкой. Секунд десять он разочарованно и будто сонно сидел на ледяном кафеле с мокрой задницей и мысленно проклинал этот свет. Вся эта ситуация вызывала в нём ленивое раздражение ровно до того момента, пока сверху не начало доноситься тихое хихиканье, которое быстро переросло в откровенный смех. — Да бля… — выдохнул Чонгук, глядя в темноте на смеющуюся Тэхи. — Что смешного? — недовольно, будто надутый ребёнок. — Твоё лицо… — не могла успокоиться Тэхи, хватаясь за живот. — Оно такое забавное. — продолжая искренне смеяться. Чонгук почему-то тоже заулыбался, пытаясь получше разглядеть в ночи её радостное лицо и вслушиваясь в тихий смех, отдающий эхом в огромной комнате. — Эй! — будто обиженно буркнул Чонгук и резко дёрнул ногой. Тэхи только ойкнуть успела – потеряла равновесие и полетела вниз. Но не плюхнулась на холодный пол, не ушиблась. Чонгук её поймал, хоть сам и толкнул. Тэхи подняла голову и хотела уже высказать Чону своё мнение о его несносных манерах, но Чонгук, не дав ей и слова сказать, аккуратно столкнул её со своих бёдер. Теперь была его очередь смеяться. Тэхи сидела с таким же недовольным и обиженным лицом, что и он минутой ранее. Но сидела так не долго, снова захихикала и откинулась назад, водя руками по мокрому полу и оставляя на нём разводы. Ситуация была до жути глупая. Но какое-то дикое отчаяние чувствовалось в их вымученных смешках и улыбках. — Ты выглядишь как ребёнок. — констатировал Чонгук. — Тебя почему-то это ещё ни разу не остановило. — Да у нас разница всего… — задумался Чон. — Десять лет. — сам ахерел. — Ой… не дыши так глубоко. — захихикала Тэхи. — Ты такая милая, когда улыбаешься. И улыбка вмиг исчезла с её лица. Тэхи погрустнела. — Ты чего..? — непонимающе. — Ты сказал, что я уродина. Чонгук поджал губы и почувствовал себя идиотом. Самым большим идиотом в этом мире. — Мышонок, — тяжёлый вздох. — я много чего сказал, но… Не бери в голову, это просто заводит меня. — Грубость? — подавленным голосом. — Ну… типа. — Не обязательно быть… таким, чтобы почувствовать возбуждение. — Ты-то откуда знаешь? — его губы непроизвольно растянулись в полуулыбке. — Я читала. — гордо задрав носик. — Сопливые романы? — Не смейся! Самое главное – это чувство. — Чувства убивают человека. — Чувства делают человека живым! Чонгук снова тяжело вздохнул и закрыл лицо руками, простонав. — Мой дорогой мышонок, ты ещё такой маленький и глупый. Тэхи хотела возразить, но Чонгук, не дав ей сказать, заговорил первым: — Давай, поднимайся. У нас мокрые задницы. — он наконец-то встал на ноги и протянул Тэхи руку. Она поднялась без его помощи. Чонгук лишь хмыкнул, сделав вид, что снова обиделся. — Надо прибраться… — забурчала Ким. — Не надо, оставь. — коротко бросил Чонгук, хватая за предплечье и утягивая с кухни подорвавшуюся искать тряпку Тэхи. — Утром здесь будет чисто. Пойдем, я хочу закурить… Вновь оказавшись на пороге его спальни, Тэхи почувствовала себя неловко. Зато Чонгуку было комфортно максимально. Он включил приглушённый жёлтый свет и двинулся в глубь комнаты, на ходу стягивая боксеры. У Тэхи почему-то загорелись от стыда щёки. — Так и будешь стоять? — Чонгук резко повернулся к ней лицом и, словив её взгляд ниже пояса, довольно хмыкнул. Тэхи аж вздрогнула и быстро подняла голову, уставившись в окно за его спиной. Чонгуку это нравилось. Тэхи ведь мужского тела до него даже не видела никогда. Ей было, как минимум, любопытно. А Чонгуку, как максимум, приятно. В животе что-то щекотало. — А где мои вещи? — тихо спросила она, стеснительно топчась на месте и почёсывая затылок. — В гардеробе, в чемодане. — он направился к двери, ведущей в указанную им комнату. Тэхи, точно мышка, последовала за ним. Пока Чонгук натягивал сухие боксеры, вытащенные из комода, Тэхи копошилась в дорожной сумке в поисках своей пижамы. А когда нашла то, что искала, поняла, что Чонгук на неё смотрит неотрывно и прекращать не собирается, пока она не переоденется. — Ты сегодня кончила подо мной три раза, чего ты стесняешься? Тэхи закатила глаза и, отвернувшись, стянула с себя мокрое нижнее бельё. — О нет… — тут же возразил Чон. — Повернись обратно. Малышка Ким замерла, прижав к груди свои розовые трусики. — Я жду. — он лениво облокотился на комод. Тэхи, судорожно потоптавшись на месте, всё-таки развернулась и принялась натягивать чистое бельё. — Сначала сними футболку. — Не хочу! — насупившись, пробормотала Ким. — Мы отсюда не выйдем. Тяжело вздохнув, Тэхи потянула мокрые края мужской футболки. Полностью нагая перед ним. Полностью открытая. Полностью в его власти. — Спокойнее. — снова поправил её Чонгук, пресекая её глупую попытку поскорее прикрыть себя одеждой. Тэхи, закусив от неловкости губу, медленно потянула трусики вверх. — Просто расслабься. — Чонгук почти промурлыкал, сокращая между ними расстояние и перехватывая с полки её ночнушку. — Я помогу. Он подошёл так близко, что её сбитое дыхание коснулось его груди. Чонгук нарочно медлил. Просто кайфовал, разглядывая её, а Тэхи оказалась на редкость податливой. Он аккуратно откинул её длинные волосы назад и провёл костяшками пальцев по изгибам её шеи. Чонгук натягивал на неё шёлковое ночное платье с таким трепетом, о котором он даже думать не мог, что в нём имеется. — Вот так хорошо. Теперь можем идти. Чонгук выскользнул из гардеробной комнаты и, схватив пачку сигарет с прикроватной тумбы, прошёл на большую террасу. Тэхи встала за стеклянной дверью, поёжилась от холодного уличного воздуха, ворвавшегося в комнату и, прочистив горло, тихо заговорила. — Чонгук, я могу спать в другой комнате? Чонгук, поднесший зажигалку к зажатой в зубах сигарете, замер. Маленький огонёк потух. Он опустил руку и вынул сигарету изо рта. Посмотрел на Тэхи очень странно. Так странно, что Тэхи без слов поняла, что спросила его о какой-то несусветной глупости. Он закурил. А Тэхи, не получив от него положительного ответа, так и осталась стоять на месте, немного расстроенная и уставшая. Её глазки задержались на огоньке, исходящем от тлеющего табачного изделия, и Чонгук, проследив за направлением её взгляда, вытащил сигарету изо рта, выдохнул горький дым в сторону и протянул её Тэхи. — Хочешь попробовать? Тэхи почему-то встрепенулась и напряглась. — Я… эм… не курю. — Я знаю, это очевидно. Но в жизни надо всё попробовать, не так ли? Тэхи неуверенно кивнула. Однако, потянувшись за сигаретой, она получила отказ. Чонгук, сократив между ними расстояние, собственноручно поднёс дымящуюся трубочку к её лицу. Тэхи осторожно обхватила фильтр пухленькими губами, и, чёрт, Чонгук готов был поклясться, что его пальцы на её губах – самое соблазнительное, что он когда-либо видел в жизни. Он, наверное, даже возбудился бы, если б Тэхи, вдоха толком не сделав, не начала кашлять. Он незаметно заулыбался. Но улыбка быстро сошла с его лица. Тэхи, закашлявшись, поднесла ко рту руку, и вот тогда у Чонгука грохнулось к ногам сердце. Схватив её за кончики пальцев, Чонгук быстро потушил сигарету, кинул в пепельницу бычок и притянул к себе её маленькую ручку. — Что это… — произнёс он взбудораженно, не позволив Ким отдёрнуть руку и схватив ещё и вторую. Тэхи не сразу поняла, чем на этот раз вызвала в нём недовольство. Но это было не недовольство. Это была жгучая, режущая и давящая вина. Вина, от которой он даже если б захотел – не отделался. Потому что обещания Чонгук не нарушает, слово держит. Всегда. На хрупких, тоненьких запястьях красно-синим месивом горела кожа. — Это от наручников? — спросил он, притянув Тэхи ещё ближе к себе. Она коротко кивнула в ответ. — Тебе больно? — Чонгук, казалось, и правда забеспокоился. — Тебе было больно? Его низкий голос прошёлся лёгкой вибрацией где-то на уровне желудка. — Почему ты не сказала? Вопрос в пустоту. — Тэхи! — повысил голос, не слыша от неё ответа. Чонгук редко зовёт её по имени. — Всё в порядке! — наконец ожила малышка Ким. — Отпусти, мне сейчас больнее! Чонгук, будто очнувшись, разжал пальцы. Он, наверное, никогда не привыкнет, что у Тэхи низкий болевой порог, а у него слишком крепкая хватка. — Мы же договорились… — Да всё в порядке! Это минимум, который я от тебя терпела. И вообще… — более спокойно проговорила Тэхи, — Когда в тебя тычется пятнадцатисантиметровая… — запнулась. — Штука. Это не совсем то, о чём ты думаешь. — Больше. — поправил её Чонгук. — Что? — Тэхи то ли правда не поняла, то ли ослышалась, подавившись воздухом. Чонгук и правда был беспардонным. — Говорю, у меня больше пятнадцати. И это не «штука», а член. Тэхи от возмущения открыла рот, но тут же его закрыла, точно рыба. И снова открыла, и снова ей пришлось его закрыть. Она просто сдалась. Глянула на него снисходительно и немного улыбнулась. — Ты неисправим. — А ты разве пыталась меня исправить? Тэхи снова засмущалась: уставилась в пол и закусила губу. — Я тебя не знаю. — Тебе рассказать, какой я ублюдок? — В тебе столько лжи, Чонгук. — она вновь подняла голову, сосредотачивая взгляд на его лице. — Даже глаза твои лгут, но я чувствую… — замолчала, разглядывая его чёрты. Чёткая линия челюсти, скулы, крупный нос и чёрные-чёрные глаз. В них утопиться хочется, там и жизни нет. Только чернильные разводы его реальности. — Что ты чувствуешь? — нетерпеливо. — Одиночество. Я чувствую твоё одиночество. И твою грусть. И сожаление. Ты ведь тоже сломан, правда? — Тебе не стоит об этом думать. — снова заговорил с ней холодно. По мнению Чонгука, никому не стоит об этом думать, даже ему самому. Его ложь так сильно пустила в нём корни, что стала правдой. — Ты прав. Но твоё отчаяние слишком тяжёлое, чтобы его не ощущать. — Всё, Тэхи. — он резко отвёл взгляд. Не это ему хотелось услышать. На мгновение Чону показалось, что его грудину вспороли и под микроскопом разглядывают то, что у него внутри сидит. — Ты обижен, как ребёнок. — Хватит. — Ты защищался, как мог, но, Чонгук, оглянись! Теперь защищаться надо от тебя. — Тэхи! — злобно рыкнул Чонгук, тряхнув руками, на которых проступили синеватые вены. И снова на дне его зрачков заплясали черти, и снова внутренности скрутило безудержной яростью. Кровь, перемешанная с чернью и грязью, закипела. Но Тэхи не испугалась на этот раз, даже с места не сдвинулась и смотреть на него продолжила. — Чонгук-и, — позвала его нежно, так ласково, что напряжение его всё тут же отступило, сжатые кулаки ослабли, вздымающаяся грудина осела. Чонгук-и… Позови меня так ещё раз. Позови ещё сотни, тысячи раз. Никогда не прекращай меня так звать. Чонгук прикрыл глаза. В горле пересохло, по телу прошлась мелкая дрожь. — Тебе нельзя так делать. — еле выговорил он сипло. — Как нельзя? — Не приближайся ко мне. Не уходи. — Позволь мне понять тебя. — её маленькие ручки легли на его скулы, заставляя Чона повернуть голову в её сторону. Он тихо выдохнул. Поднял опущенные веки и тяжело сглотнул. — Тебе не понравится. Только не отпускай. — Не старайся быть плохим. — Я плохой, Тэхи. — накрыл ледяными руками её маленькие, еле тёплые ручонки и потёрся щекой о нежные ладони. — Что я могу? — зашептал, будто в полудрёме. — Я вырос на помойке, меня воспитали собаки, я не знал ни ласки, ни заботы, ни доброты. Но я не был рождён, чтобы падать, жить как свинья и жрать мусор. Я просто делал всё, что в моих силах. — Разрушение тоже форма созидания. Не говори этого, если собираешься отвернуться от меня. — Почему? Не оправдывай меня. — Все заслуживают второго шанса. Было холодно. Чонгуку было холодно так долго, что он не выдержал. Он потянулся к теплу. Чонгук прижался к ней так сильно, что её мелкая дрожь охватила и его. — Я прокажённый. Расстояния между ними не осталось. Каждая частичка его тела тянулась к ней. Всё его нутро, до этого горящее и разрывающееся на части, наполняющееся ненавистью и обидой, успокоилось. Всё стихло. — Я тоже. Он сплёл на весу свои пальцы с её тоненькими фалангами и, так и не отведя маленькие ручки от своего лица, прижался губами к стёртой в кровь коже её хрупкого запястья. А потом снова оставил короткий поцелуй на краснеющей ранке. И снова. И снова. Чонгук усыпал её руки поцелуями. Он всю жизнь не ведал, что такое жалость, но её раны готов был зализать как пёс. Дорожкой коротких поцелуев он добрался до её ключиц. Медленно прошёлся по шее, по линии её челюсти и подбородку, а когда коснулся губами её губ – остановился. Не смог зайти дальше. Тяжело дышал в её приоткрытый ротик и не мог себе позволить продолжения, будто невидимыми цепями его назад тянуло. Если Чонгук сейчас к её губам прижмётся, в бездну за собой и Тэхи потянет. Девушку, которая искрится от собственной доброты и от неё же страдает, он затащит в болото. Её, такую податливую и понимающую, перекроет грязью, болью и смертью, что в Чонгуке перемежаются беспрерывно. Чонгук её уничтожит, даже если все силы бросит на то, чтобы этого не случилось. Но Тэхи другого способа выжить в этой реальности и не видит. Она прикрывает глаза и привстаёт на носочки, соединив с ним своё дыхание. Чужие, плотно сжатые губы раскрываются в ответ не сразу. Чон будто и не понимает, что она сама к нему тянется. Но когда привкус сахарной вишни начинает растворяться, а тепло от её неумело сомкнутых в поцелуе губ угасает, Чонгук ей отдалиться не позволяет. Смыкает руки на её пояснице и тянет на себя, вжимает её в своё тело так сильно, что Тэхи почти от пола отрывается, перестаёт землю под ногами чувствовать. Ощущает только, как чужой язык меж её губ скользит и внутрь просится. Тэхи, чтобы не упасть, руками обвивает его шею и рот приоткрывает, позволяя чужому языку аккуратно исследовать её десна. Но Чонгук глубже не целует, не заполняет собой всё пространство, как делает это обычно. Тэхи сама кончиком своего языка находит его и касается осторожно, будто стесняется. А Чонгук целует хоть и без напора, но долго и очень тягуче, не позволяя ей оторваться даже на секунду, чтобы глотнуть воздуха. Он растягивает удовольствие, пока лёгкие не начинают гореть и Тэхи не становится некомфортно. Чонгук чувствует, как она мурашками покрывается от резкого порыва ветра, и с громким чмоком разрывает их поцелуй. Он дышит загнанно и утыкается носом в её макушку, хаотично ползая руками по её спине. — Ты замёрзла. — не спрашивает, а утверждает Чон. — Пошли в кровать. Он, сплетя их пальцы, тянет Тэхи за собой на мягкую постель, сразу же забираясь под одеяло и накрывая им Тэхи. Тэхи долго вертится, никак не может найти позу для сна. Ей неудобно, но не из-за подушки, а из-за человека за её спиной. Она слышит его размеренное дыхание и теперь ей почему-то стыдно. За всё то, что было на этой кровати, за тот инцидент с кружкой, за своё тело, которое Чонгук так тщательно разглядывал, и даже за тот неловкий поцелуй. — Можно я тебя обниму? — нарушает тишину Чонгук. А Тэхи становится смешно, истерически-смешно. Чонгук спрашивает у неё разрешения. Да ещё для чего? Чтобы обнять её. Просто обнять. Она снова шуршит простынями, поворачиваясь в его сторону. А Чонгук лежит спокойно, сунув руку под подушку, и наблюдает за ней. Тэхи коротко кивает. Он подползает к ней поближе, ведёт рукой от её бедра до талии сначала осторожно, а потом вжимает в себя её тело и успокаивается. Чонгуку становится так спокойно, что даже сердце его замедляет ход. А Тэхи впервые в жизни слышит его стук. Есть, кажется, правда есть что-то под рёбрами у него. И сердце, и душа, обличённая Ким Тэхи и этой странной ночью, в которой он хочет только одного – её тепла.