Искусство умирать

Во всем доме стояла вакуумная тишина, и только лишь капающий с дотошной мерностью кран и еле слышное сдавленное дыхание двух тел являлись доказательством того, что в квартире кто-то есть. А ещё из-за приоткрытой двери тянуло промозглым уличным воздухом. В ванной комнате царил сотворённый младшей Чон беспорядок. Всё смешалось в густую и тягучую кашу и будоражило расшатанные нервы. Стук капель. Пронизывающий до костей холодный ветер. Хаос вокруг. И снова: капли, сквозняк, хаос, каша. Джису, зажатая в объятиях Чона, потеряла ход времени. Она могла лишь чувствовать, как его большой палец поглаживает её кисть, как он укачивает её, нежно касаясь губами макушки, и как намокает его футболка от её насквозь промокшей школьной формы. Джису медленно, но верно начинало трясти от холода. И Хосок чувствовал, как ледяной ветер забирался ей под юбку и её обнажённые ляжки начинали холодеть. — Искупай меня. — вдруг сказал Джису, нарушив долгую мертвецкую тишину. — Как раньше. — голос её был разбитым и севшим от долгих криков. Хосок ничего не ответил. Он молча поднялся на ноги и, подойдя к широкой белой ванне, закрутил затычку и открыл кран с горячей водой. Вновь вернулся к сестре, осел у её ног. Хосок сожалел. И сожаление его было настолько велико, что ощущалось физически. Он ничего не мог с собой поделать. Он просто не знал, как и куда себя деть. И от незнания этого докатился до сегодняшнего пиздеца, который вряд ли получится как-либо исправить. Чон потянул руки к её лицу, чтобы убрать мокрые пряди волос с её щёк и лба. Касания его были нежные и осторожные, но лицо всё так же не выражало ровным счётом ничего. Он лишь немного скривился, оглядев её синие от холода губы, и принялся стягивать с её плеч мокрый пиджак. Джису четыре года. Хосок купал сестрёнку с самого её рождения, потому что некому больше было заботиться о маленьком новорожденном чуде. И всегда его действия были последовательными и одинаковыми. Он набирал ванну, раздевал малышку Джису, целовал кончик её носика и отправлял её плескаться в воде. Намыливал ей щёки, пенил шампунь на голове и даже бальзам на непослушные волосы наносил. Тщательно промывал корни густых волос, обливал тело тёплой водой, а после укутывал её в полотенце и ставил мокрыми ногами на чистую постель, стирая остатки влаги с её детского тела и одевая её в тёплую домашнюю пижаму. Он сушил и расчесывал её спутанные волосы, пока малышка Чон покорно сидела подле него и терпела его неумелые движения расческой. Джису была маленькой, в этом не было ничего особенного, поскольку она сама была не в состоянии о себе заботиться. За пиджаком пошла облепившая тело, точно вторая кожа, рубашка. Пуговица за пуговицей. Ткань скользила по коже медленно и снималась не с первого раза. Хосок провёл костяшками пальцев по её холодному плечу, Джису в ответ уперлась безразличным взглядом в гранитную стену напротив. Джису семь лет. Она пошла в первый класс. Хосок носился вокруг неё, точно мамочка, и волновался побольше младшей, желая дать ей всё самое лучшее, но будучи не в состоянии подарить ей даже самое основное. Но Джису не капризничала, избалованной она никогда не была. По крайней мере так было в те далёкие годы, когда она была ещё маленькой. И если чего она и требовала, то только внимания и заботы брата. С началом школы Джису училась быть самостоятельной. Однако старший брат, как и она сама, привычкам не изменял. И каждую неделю Хосок всё так же, как и раньше, купал свою любимую малышку. Она росла не быстро. Тело её всегда было худеньким и маленьким, кое-где проглядывали детские хрупкие косточки, животик всегда был втянут, но мордашка оставалась лучезарной. Длинные мужские пальцы поползли к пупку, скользнули по поясу коротенькой школьной юбки и, нащупав замок, расстегнули его, стягивая с Джису очередной предмет одежды и оставляя её в одном лифчике, чулках и трусиках. Джису одиннадцать. У неё появляются первые тоненькие и светлые волоски на лобке, набухают ореолы сосков и начинают проглядывать очертания будущей фигуры. Хосок почему-то считает, что его действия абсолютно нормальны, и продолжает купать сестру, набирает ей тёплую ванну и, не изменяя своим традициям, водит гребешком по её длинным волосам, но уже с большей аккуратностью и знанием дела. Глубоко внутри что-то отчаянно просит Чона остановиться, он понимает, что сестра имеет возможность проводить водные процедуры самостоятельно, однако каждый раз, когда младшая просит искупать её, Хосок плюёт на всё и соглашается помочь сестрёнке, будучи не в силах отказать своему ангелу. Его руки легли на её узкие коленки, но тут же, точно ошпаренный, Чон их одёрнул. Он злостно выдохнул и наскоро стянул с неё капроновые чулки, стараясь не заострять своё внимание на их кружевных резинках, обвивающих её стройные ножки почти у самой кромки таких же кружевных трусиков. Хосок не смотрел, он старался этого не делать, но дальше было только хуже. Джису почти тринадцать. У неё пошли первые месячные, и она в панике пришла со своей проблемой к брату, у которого в тот же момент задёргался глаз. Он понимал, что рано или поздно этот момент настанет, даже готовил себя к нему морально, но оказался застигнутым врасплох побольше самой Джису. В тот день она впервые плакала из-за скручивающей низ живота боли, а Чон носился вокруг неё как курица-наседка, не зная, чем ещё помочь младшей сестрёнке. Через неделю, когда Джису попросила брата искупать её, Хосок согласился не сразу и лишь после долгих уговоров сестры принялся набирать ванну, обещая себе при этом, что это в последний раз. Джису повезло больше других, её миловидное личико пубертатный возраст никак не затронул, а её фигура формировалась гармонично и выглядела очень женственно и мило. Хосок не мог этого не заметить и каждый раз себя ненавидел, когда ловил на мысли о её прекрасном молодом теле. В тот момент их безобидная привычка только начинала обретать для Хосока больной характер. И Чон не видел иного выхода, кроме как отдалиться от Джису. Будучи в то время заваленным работой, сделать это не составило большого труда. А Джису, не зная специфику работы брата и его далеко уже не невинных мыслей на её счёт, не понимала коротких и бесчувственных слов старшего в свою сторону. Молчание стало другом Хосока. Решение держаться от сестры подальше – его бременем. Годы шли, а тоска в его душе лишь росла. Единственным двигательным механизмом для него являлась мысль о том, что у Джису должна быть лучшая жизнь. Лишь её образ маленькой и миленькой девочки, спрятанный глубоко за маской напускного безразличия, что стало для него обыденным и родным, вдохновлял Чона никогда на достигнутом не останавливаться. Но сейчас, оглядываясь назад и имея перед собой разбитую Джису и ещё более разбитого себя, Хосок понимает, что он просто обречён страдать. Его руки почти дрожат, когда он касается застёжки белого лифа и, справившись с ней, медленно стягивает лямки с её узких плеч, оголяя её аккуратную грудь. Он глаза прикрывает и ком свинцовый в горле сглатывает, стискивая зубы ещё сильнее. Припухшие соски тут же обретают форму горошин от пронизывающего холода, по её телу бегут мурашки. Остаётся самое сложное – освободить Джису от чёрного кружева дорогих трусиков. Хосок на ноги встаёт и сестру за собой подтягивает. Её влажные вьющиеся волосы падают на плечи, прикрывая полушария грудей. Тело Джису выглядит похудевшим и изнеможённым, но в глазах Чона она всё так же прекрасна. Красива и без изъянов. Наконец Хосок решается дотронуться до кромки её нижнего белья. Он электрические разряды на кончиках собственных пальцев чувствует, у него скулы сводит и дыхание перехватывает. То, что он делает – это неправильно. Нормальные братья так не поступают. Но Хосок не нормальный. Он псих. У него едет крыша при виде обнаженной сестрёнки. Самообладание рассеивается, а нездоровая похоть застилает глаза. Он делает вдох поглубже и тянет трусики вниз. А потом быстро, чтобы своё терпение не испытывать, чмокает Джису в носик, на руки её подхватывает и, за два шага добравшись до ванны, в тёплую воду опускает. Джису подтягивает розовые коленки к груди и кладёт на них свой подбородок. А Хосок глаза шире распахивает и ребром ладони по её лопатке проводит. — Что это? — глубоким басом спрашивает Чон. — Кто это сделал? — говорит так низко, что голос его шёпотом ощущается. Длинные царапины, тянущиеся от левой лопатки до самых рёбер, ещё не до конца зажили. Кожа стянулась и покрылась красной коркой, но уже не причиняла Джису былого дискомфорта. — Джису… — с напором начал говорить Чон, но та его тут же перебила. — Никто. Я сама. Случайно. — Что ты несёшь! — Хосок был на грани истерики, но внешне казался лишь немного взвинченным и злым. — Это правда. Мне приснился кошмар, я проснулась от боли. Оказалось, что просто царапины. — Это не царапины, это чёртовы порезы. — Мне плевать! — неожиданно взорвалась Джису, повысив голос. — Ясно? И тебе плевать, просто забей. Забить? Только если ещё один гвоздь в крышку собственного гроба. Как же она не понимает, что Хосок не может забить. Уже десять лет не может забить. Может только терпеливо и покорно тащить свой крест, свой грех и свою несбыточную мечту. Хосок упал на колени и упёрся руками в бортики ванны, стиснув зубы. Более ничего не говорил, лишь делал то, о чём его попросила сестра - купал её. Касался её тела там, где не должен был. Думал о том, о чём не должен был. И испытывал те чувства, которых у адекватного человека быть не может и не должно. Закончив, Хосок укутал Джису в махровое полотенце и отнёс на кровать. Отошёл от неё на пару шагов, прикрыл собственный рот кулаком, поперхнувшись воздухом и прикусив костяшки, и еле проговорил: — Дальше сама. Он быстро двинулся обратно в сторону ванной комнаты, захлопнул за собой дверь и, стянув с себя одежду, встал под еле тёплые струи душа. Отвратительный брат. Ужасный опекун. Никчёмный моралист. За что судьба уготовила ему такую тяжелую ношу? Любить родную плоть и кровь – разве есть наказание более жестокое, чем это? Сгорать от стыда каждый раз, думая о ней; прикусывать язык, слов тёплых никогда не выговаривая; становится бесчувственной мразью, лишь бы не падать ещё ниже в собственных глазах. Хосок не может с этим справляться, никогда не мог. Джису его на части разобрать может одним своим взглядом. Он дрожит от одного её присутствия, но каждый раз упрямо продолжает сопротивляться, делая себе больно. И боль с каждым разом становится только сильнее, изнутри его выжигает. Ни одна пуля не сравнится с этой агонией, ведь даже после касания жалкого к её коже кажется ему, что врата в ад для него на Земле открываются. Хосок каждый раз пытается сделать всё правильно, каждый чёртов раз себе мозги вышибить желает, лишь бы образ сестры собственными мыслями не порочить. Терпит Хосок, терпит до последнего. И сейчас держится: вдох через раз делает, о её обнажённом теле, изгибы которого пальцы его помнят ещё, не думать пытается. С намыленной головы пена стекает, в глаза заливается и слизистую сжигает, но Чон глаз всё равно не прикрывает. Знает, что если закроет, фантазия нарисует слишком много и слишком подробно. Поэтому и пялится в одно точку, игнорируя пульсирующую боль в паху. Он к собственному члену прикоснуться боится, кулаками по каменной стене бьет и об неё же ногтями скребётся. — Хосок. — голос за его спиной рушит жалкие попытки отвлечься. Не слащавое «оппа», как он привык от неё слышать. Хосок. Просто Хосок. — Уходи, Джису. — он сжимает челюсти, и мышцы пресса до такой степени напрягаются, что по костям его тазовым переплетения синих вен выступают. Хосока воротит от собственного бессилия, его же тело идёт против него, подводит предательски. Он не справляется даже со своим стояком, что уж говорить о переполняющих его ржавое сердце чувствах. А Джису будто скучно, она нарочно с огнём играет. Маленькая и глупая – обожжётся. И всё равно лезет к брату под кожу. Вытащить из него хоть какие-то эмоции хочет. Лишь бы себе-эгоистке напомнить о том, что он её любит. Джису отпускает полотенце, в которое её закутал брат, и тяжёлая махровая ткань быстро падает на холодный пол. Она делает несколько шагов, аккуратно, точно кошка, минуя разбросанные по полу предметы, и встаёт под тёплые струи душа, прямо за спиной Чона. — Уходи! — чуть громче повторяет Хосок, сутулясь и опуская голову, закрыться от неё пытаясь, лишь бы она не видела его таким. — Я не уйду. — уверенно и упрямо шепчет Джису, прижимаясь медленно вздымающейся грудью к его спине. — Проваливай! — резко свирепеет Хосок. — Убирайся! Убирайся прочь отсюда! — орёт он, не имея возможности шевельнуться. — Хватит гнать меня! — Джису вцепляется длинными ноготками в его грудину, вжимаясь в разгоряченное мужское тело ещё сильнее. — Я никуда не уйду! — руки скользят ниже, считают рёбра и оставляют красные полосы на распаренной коже. А Чон стоит, точно парализованный, и даже пальцем дёрнуть не может, дышит через раз и проклинает весь мир. И себя вместе с ним. — Твою мать! — вздрагивает и выдыхает слишком громко Хосок, когда она неуверенной хваткой окольцовывает его стояк. — Нашу. — Заткнись. — Согласна. Ужасная шутка. — её пальцы скользят по стволу, имитируя первый толчок. — Хватит… Блять, Боже… — Хосока бросает в крупную дрожь от ощущения полнейшего кайфа, но он дёргается вперёд и вжимается торсом в холодную каменную плиту. — Я сделаю это, если ты не прекратишь. — спустя несколько глубоких и тяжелых вздохов еле выговаривает Чон. Джису подставляет лицо под приятные капли тёплого душа и удовлетворенно улыбается. Молчит с пару секунд, а потом выдаёт невинным голоском: — Умоляю, папочка. Хосок резко втягивает воздух, пытаясь не задохнуться от духоты в этой ванной комнате, прикрывает глаза и матерится. В аду Чон будет гореть потом. Сейчас он горит от желания. Джису неожиданно припечатывают к холодной стеклянной перегородке. По её коже быстро расползаются мурашки, и вместе с ними она чувствует горячий язык на своих губах, пошло слизывающий с них капли воды. Она теряет землю под ногами и еле успевает ухватиться руками за его плечи, чтобы не свалиться на холодную плитку. Хосок вцепляется пальцами в нежную кожу её округлых ягодиц, раздвигая и сминая мягкие половинки до красных пятен, и, прижавшись к низу её живота собственной плотью, бесцеремонно входит в неё по самое основание. Делает пару пробных толчков и сразу срывается на бешеный темп, растворяясь в её сбитых полу-стонах. У Хосока нет сил на прелюдии. Всё, что было до этого – одна сплошная прелюдия. А он – сорвавшийся с цепи пёс, которым движут исключительно собственные животные инстинкты. Ему кажется, что сестрёнка напичкана какими-то дикими феромонами, вызывающими в нём столь бурную реакцию, но всё дело в том, что Хосок хотел её до зуда в яйцах с того самого момента, когда она, пьяная и растроганная, стала инициатором их первого секса. Видит Бог, Хосок держался до последнего, но всё-таки оказался слаб перед изгибами её упругого и молодого тела. Слаб настолько, что очередной рваный толчок заставил его выскользнуть из её промежности и с тяжелым стоном вздрогнуть, уронив голову на её плечо. — Подожди. — хрипло проговорил Чон, наблюдая, как сперма медленно стекает по её животику, и пытаясь привести дыхание в норму. Пускай Хосок и кончил быстрее обычного, прекращать одним разом он не собирался. Теперь стал спокойнее, на лице появилась довольная ухмылка, кричащая о его самодовольстве и ублюдочности. Не это ли его истинное лицо? Он покрепче прижал Джису к себе и, даже душ не удосужившись выключить, двинулся в сторону спальни, повалил разнеженное и мокрое тело сестрёнки на кровать и навалился сверху. — Ты не можешь без меня. — вдруг остановила его младшая, когда он хотел прикоснуться к её красным искусанным губкам. Его глаза забегали по её лицу, стараясь понять, к чему она это говорит. — Скажи это ещё раз. Хосок прищурился и сжал губы в тонкую полоску. — Клянусь, если ты солгал… — Это правда. — До чего мы довели друг друга… — Джису прикрыла глаза, смахивая тем самым капли, падающие на её ресницы с челки брата. — У тебя хотел спросить, сестрёнка. — хмыкнул Чон. — Ты хотя бы видишь, что со мной делаешь? — А что делаешь со мной ты!? — младшая обхватила его лицо пальцами, приближая. — Ты рушишь мою жизнь. — с обидой. — Резко исчезаешь и так же резко появляешься, молчишь, наказываешь, трахаешь и снова исчезаешь. Потом унижаешь и лезешь с кулаками… — О… нет. Всего лишь пизжу мудаков, которые хотят, чтобы их отпиздили. — Учитель английского был ни при чём. — А мне показалось, он был очень заинтересован в уровне твоего языка. — Чон приблизился к её губам и оставил на них короткий поцелуй, мазнув языком по подбородку. — По-твоему, напротив его ширинки было бы идеально. — Это всё ради спора. — младшая тут же задрала носик, а Хосок воспользовался – скользнул пальцами по тонкой шее и, нарочно зацепив соски, спустился к самому низу её живота. — Рехнулась! Спорила на дозу пыли? — его пальцы поглаживали лобок и щекотливо опускались дальше. — На титул королевы школы, но эта крыса Суджин… — Не знал, что надо трахнуть препода, чтобы стать королевой школы. — Я не собиралась с ним трахатьс…агх. — средний палец брата скользнул внутрь так резко, что она не смогла даже слово нормально договорить. — Я буду бить тебя по губам, если ты будешь так плохо себя вести. — парировал старший, резко двигая кистью вперёд и медленно назад. — Зато я послушная ученица. — Джису пыталась дышать ровно, чтобы голос её звучал уверенно. — Была… — как-то скомкано добавила младшая Чон. — И что же ты выучила на уроках английского, малышка? — Ф-агх… — Хосок неожиданно добавил ещё два пальца, выбивая из неё очередной стон. — Fuck me, daddy. Их мокрые тела не успели обсохнуть, как стали вновь влажными. Хосок трахал её пальцами, трахал её членом, трахал лёжа, сидя, раком… Он имел сестру так, как хотел, как желал всё это время. Впрочем, младшая была не сильно против, сама просила брата не останавливаться и лезла своими шаловливыми пальчиками к нему снова, когда он с гортанным стоном кончал на её тело в который раз за эту ночь. И всё, чего она хотела – проснуться утром не на пустой постели, а в обнимку с ним. Поэтому, засыпая, жалась к его груди, как бездомный котёнок.

***

Тэхи просыпается резко, будто от электрического тока, пущенного по её телу оголенными проводами, вздрагивает. Дышать сложно из-за уткнувшегося в подушку носа, тело покрыто холодной испариной, и лёгкая тошнота подкатывает к горлу. Ким вяло поднимает голову и оглядывает мутным взглядом пустую постель и темную комнату. Чонгука нет. Но даже это не успокаивает резко напрягшееся тело. Тэхи обессилено падает обратно в объятия нагретых простынь и упирается невидящими глазами в голую белую стену прямо напротив кровати. Через плотные шторы в комнату пробирается тусклый серый свет, превращая белое полотно перед её глазами в грязную массу, рябящую и густо растекающуюся по стенкам больного сознания. От долгого взгляда в одну точку тошнить начинает сильнее. Сердце заходится, и его гул слышен в ушах. Упрямый мозг настойчиво продолжает требовать от Тэхи немедленного пробуждения, и девушка, превозмогая лёгкую дрожь в теле, поднимается с кровати. Ледяной пол отрезвляет сознание и скручивает в спазмах босые ступни. Тэхи, накинув лёгкий халат на голые плечи, понуро плетётся к выходу из комнаты, в последний раз оглядываясь на пустую гипнотизирующую стену. Осматривать дом нет сил и желания. Ноги ведут сразу к лестнице. С первыми шагами по каменным ступенькам в ноздри забивается ненавязчивый цветочный аромат. Чем ниже спускается Ким, тем сильнее становится запах. Тэхи надеялась найти внизу Чонгука, а нашла – целую оранжерею. Пионы. Белые пионы были повсюду. В огромном доме не хватало места от охапок белоснежных цветов. Их было так много: на всех столиках и консолях, весь пол был усыпан массивными коробками с букетами нежных пионов. Её любимых банальных белых пионов. Цветов было так много, что у Тэхи белые круги в глазах начали расплываться. Вся зала больше походила на ботанический сад, чем на комнату. В воздухе стоял стойкий цветочный аромат, и у Тэхи от запаха начало щемить в груди. Не потому, что она так любила и восхищалась этими цветами. А потому, что они были от Чонгука. Потому, что он запомнил эту дурацкую мелочь. Потому, что так он показывал свои извращённые чувства. К ней. — Госпожа Ким, доброе утро! — женский голос заставил Тэхи вздрогнуть и обернуться. Домработница, как поняла Тэхи по её форме, склонилась в уважительном поклоне. — Где Чонгук..? — пересохшими, стянутыми губами еле выговорила Ким, начиная искать глазами мужчину. — Господин Чон с утра уехал по делам, обещал вернуться к обеду. Завтрак уже готов, проходите к столу. — домработница аккуратно указала девушке на обеденную зону. В столовой цветов было ещё больше, чем в зале, пионы выглядывали из каждого угла этого дома. Тэхи проследовала к огромному столу, накрытому на одну персону, но на стул так и не присела. Она сразу направилась на кухню, где продолжала свои хлопоты домработница. Ким остановилась в широком дверном проёме и уперлась взглядом в рабочее пространство женщины. Пол, на который Тэхи прошедшей ночью разлила свой несостоявшийся чай, сверкал от чистоты. Не было ни чая, ни осколков разбитой кружки. Домработница охнула, завидев молодую госпожу за своей спиной, и быстро куда-то ускользнула. — Прошу прощения, совсем забыла! Курьер просил передать лично в руки. Это вам! — вновь согнувшись в поклоне перед мертвенно-бледным телом девушки, проговорила домоправительница, протягивая Тэхи двумя руками маленький конвертик. Тоненькие ручки медленно переняли из чужих рук красный, точно кровавое пятно на молочном полотне из цветов, картонный конверт и выудили оттуда записку. Тэхи раскрыла первую половинку свёрнутого кусочка бумаги и прочитала: Я хотел купить твоё тело, но оно оказалось бесценно… Крупная дрожь охватила всё тело. Губы непроизвольно скривились, пальцы крепче сжали шероховатую бумагу. Чонгук никогда не перестанет пытаться обладать ею. Его это развлекает. Тэхи – ужасает. Внутреннее раздражение смешалось со скрываемыми долгое время порывами физической боли. Она полностью раскрыла записку, дочитывая её до конца: Поэтому я завладел твоей душой. Чон Чонгук. Руки дрогнули, пальцы разжались. Записка красным пером осела под её ногами. — Госпожа Ким, вы в порядке!? — обеспокоенный голос экономки слышался Тэхи через призму собственных чувств, норовящих вырваться наружу в виде очередной порции горячих слёз . — Вы побледнели… Он снова делает это. Гладит её по лицу, чтобы в следующую же секунду дать пощечину. Втыкает нож в спину, которую обещает целовать. Он дарит ей свою благосклонность, лишая всякого достоинства. — Как вас зовут? — Тэхи натянула уголки губ так сильно, что подобие её улыбки начало пугать домработницу. — Госпожа, как вы себя… — Ваше имя! — нетерпеливо прервала её девушка, повысив голос. — Ин Минсо. — послушно ответила экономка. — Что вы готовите, Минсо? — Тэхи отчаянно старалась быть любезной к женщине средних лет, но мысли путались. Дыра внутри продолжала расти. — Слойки с миндальным кремом и изюмом. Тэхи за несколько тяжелых шагов добралась до кухонного гарнитура, прошлась затуманенным взглядом по разложенным на столе приборам и продуктам и аккуратно выудила чистую кондитерскую кисть из органайзера. Она недолго постояла, игнорируя ничего не понимающую домработницу и, будто себя пересиливая, двинулась к выходу из кухни, держа в руках незамысловатую кисть и почесывая подушечками пальцев её ворс. — Не беспокойте меня какое-то время. — тихо, но строго проговорила Ким. — И, Минсо, — она задержалась в проходе, чувствуя на себе виноватый взгляд женщины. — Я ненавижу изюм. Тэхи быстро поднялась по лестнице, заперлась в комнате и, игнорируя голос разума и слыша в ушах только сердца стук, она схватила с полки декоративную тарелку из чёрного венецианского стекла. Белая стена всё ещё мутила сознание. Но порывы сильных эмоций и рвущееся через боль наружу вдохновение заставили её сделать это. Тэхи подошла поближе к своему полотну. Замахнулась. Швырнула стеклянную тарелку на пол. Звук бьющегося стекла заставил скривиться. Она подобрала крупный осколок, посмотрела на него недолго. И начала творить.

***

Чонгук вернулся домой намного позже, чем планировал с утра, когда выползал из нагретой постели и, застегивая пуговицы белой рубашки, подглядывал на мирно сопящую Тэхи. От малышки Ким веяло уютом, она пахла сладко и ещё слаще причмокивала губами. Чонгуку уходить не хотелось даже, к сахарной девочке тянуло и что-то внутри бессовестно требовало остаться. Чонгук пообещал себе вернуться сегодня домой пораньше. Но у работы были на Чонгука совсем другие планы. Весь день он сверял отчёты по поставкам с таблицами ожидаемых доходностей, весь день возился с задержками крупных поставок в восточных портах, весь день рвал и метал своих глуповатых работников за волшебным образом пропадающие со складов пачки дорого порошка. Весь день Чонгук курил, матерился и думал о Тэхи. И наконец-то он вернулся домой: перешагнул порог, разулся, осмотрел усыпанную цветами залу и расплылся в удовлетворённой улыбке. Но встречать его никто не спешил. В доме стояла гробовая тишина, и только с кухни доносились еле слышные шорохи. Домработница не заметила возвращения господина, поэтому, когда Чон оказался на кухне в надежде застать там Тэхи, вздрогнула от прямо заданного вопроса: — Почему вы до сих пор здесь? — недовольно проговорил Чонгук, нарушая плотную тишину, окутавшую дом. Ин Минсо моментально обернулась, согнулась в глубоком поклоне, проявляя должное уважение к хозяину дома, и проговорила: — Добрый вечер. Госпожа Ким ещё не спустилась на ужин. Чонгук глянул на сервированный стол, перевёл взгляд на наручные часы и скривился. — Ваша работа заключается в том, чтобы следить за всем, что происходит в этом доме, но вы, кажется, не справляетесь. — Но, господин, молодая госпожа ещё утром отказалась от завтрака и приказала её не беспокоить. Я не смела ей перечить. — поспешила оправдаться женщина. — Она не спускалась? — ещё более раздраженно спросил Чонгук, нахмурившись. — Она, кажется, из комнаты даже не выходила. — домработница потупила виноватый взгляд. — Кажется? Чонгук ожидал, придя домой, оказаться в объятиях своего персонального афродизиака, а получил лишь очередную порцию плохих новостей. За день он наслышался дерьма. — Вы уволены. — четко и по делу, Чонгук не любил разводить демагогии, особенно когда дело касалось работы. Женщина выпрямилась и ошарашенным взглядом уставилась на Чона, не понимая, чем вызвала гнев молодого господина. — Я непонятно объяснил? На выход. Чон не стал более задерживаться, слишком сильно ему хотелось прильнуть к тёплому телу своей любимой игрушки, слишком сильно хотелось коснуться её кожи и запах её почувствовать. От этого дикого желания и путь до комнаты казался бесконечно долгим, и шаги неподъёмно тяжёлыми. Запертая изнутри дверь в его комнату стала последней каплей за весь этот сраный день. — Тэхи, открой! — еле выдохнув, проговорил Чонгук, стараясь держать себя в руках. Тишина по ту сторону начинала напрягать. Волны вмиг накатившей ярости точно магма расплывались по телу. — Тэхи! — громче повторил Чонгук, начиная нервно дергать дверную ручку. Ответа вновь не последовало. — Открой эту ебаную дверь или я её выломаю нахуй! — взорвался наконец-то Чон, начиная долбить по двери. Он толкнулся пару раз и зарычал, окончательно выходя из себя. Будучи не на шутку взбешённым полным игнорированием его персоны, он отошёл подальше и долбанул по двери ногой, что было силы. Бедная дверь чуть ли с петель не слетела, распахнулась и с громким грохотом ударилась о стену. В комнате было темно, в воздухе стоял горький запах железа. Чонгук этот запах слишком хорошо знал, чтобы не узнать. Внутри неприятно кольнуло. Он притих. Тэхи не было видно. Чонгук делает шаг, замечает сначала разворошенную постель, в чём-то заляпанную, потом – осколки битого стекла на полу, брызги крови и стул, странно оставленный в середине комнаты. У Чонгука перехватывает дыхание. В голове крутятся миллионы вариантов произошедшего, но все они сплываются в одну густую кашу боли, когда он медленно оборачивается и поднимает глаза на стену. На стену, которая должна быть белой. Он, кажется, вздрагивает и назад отшатывается, пытаясь сделать вдох. Не выходит. Он тянет воздух, рот открывает, но задышать нормально не может. Перед глазами – картина кровью. Её кровью. Всё выписано до мельчайших подробностей: его пальцы, костяшки, кисти, ладони, каждая его татуировка, каждая морщинка и венка. Его руки, кровью умытые, держат цветок. Пион будто ему протягивают, дарят. Чонгук головой судорожно крутить начинает, Тэхи ищет, а перед глазами только их первая встреча плывёт. Это ли не настоящее искусство? Её боль, кровью вылитая – была шедевром в его глазах. Теперь её боль – яд, отравляющий его сознание и тело. Теперь он, каждой её частичкой пропитанный, страдает. И если бы сейчас ад разверзнулся на земле, он был бы созвучен с её именем. За запертой дверью ванной комнаты горит тусклый свет, и он, недолго думая, врывается в неё, тут же замирая на месте. Дыхание вновь перехватывает, и Чонгук совсем не понимает, что ему надо делать. Тэхи лежит, свернувшись в клубок, на ледяном полу в луже собственной крови и мелко дрожит. Её ночнушка, что ещё утром была белее молочных цветов, вымочена в алом цвете, грязно-белый мрамор уродливо вымазан в ярко-красных разводах, в заляпанной пунцовыми пятинами раковине открыт кран, сильным напором бежит вода. — Тэхи… — еле выдавливает Чонгук, подлетая к её телу и падая на колени. — Тэхи, Тэхи, Тэ… — повторяет судорожно, притягивая её за плечи к себе. — Что ты наделала, мышонок? У Чонгука гул собственного сердца в ушах, о грудь будто камни бьются, а на лице искаженная гримаса боли и треснутая улыбка вместо слёз. Он руками по её телу ползает, мелких порезов касается и, заметив самый крупный и глубокий на предплечье, прижимает, пытаясь кровь остановить. — Чонгук-и… — протяжно и хрипло стонет Тэхи, стараясь поднять голову и сконцентрировать взгляд на его лице. Но получается только безжизненно висеть у него на руках. — Тебе понравился мой подарок? — еле шевелит синими губами малышка Ким. — Кто позволил тебе сделать это? Тэхи… Чонгук совсем теряется, не зная как ей помочь. У него мозги отшибает напрочь. Тэхи больно – Чонгуку ещё больнее. Тэхи холодно – Чонгук насмерть мёрзнет. Его огонёк гаснет у него на руках, и света скоро совсем не видно будет. Он трясущимися руками достаёт из кармана брюк телефон и набирает номер единственного человека, пришедшего ему в голову. Четыре томительных гудка. — Потерпи, мышонок… Недовольный голос на том конце провода: — Хён, мать твою, два часа ночи. Что, блять… — Она вся в крови, Хосок. — у Чонгука голова тяжёлая, сознание мутное. — Она умирает. — голос почти дрожит. — Так добей её. — сонно мычит в динамик Хосок, шурша подушкой и готовясь отключить вызов. — Тэхи. — так низко, что вибрации по всей комнате расходятся. Молчание. Душащее Чонгука молчание. Убивающее Тэхи молчание. — Ты идиот..? Звони доктору Хвану. Нет, стой, я сам наберу. Она дышит? — Дышит.

***

Хван Сухо, седой мужичок среднего роста, профессор в области нейрохирургии и по совместительству личный доктор Чонгука, работающий на него с незапамятных времён, приехал так быстро, как смог. Разбуженный глубокой ночью звонком от Хосока, он сразу подорвался с места, на ходу связываясь с Чонгуком и диктуя ему правила оказания первой помощи. Чонгук, закатав рукава испачканной кровью рубашки, стоял в двух шагах от распахнутой балконной двери и, напряжённо сжимая меж пальцев тлеющую сигарету, сосредоточенно смотрел на действия доктора. Хван Сухо вскрыл бутылёк с прозрачной жидкостью, наполнил шприц и, предварительно протерев бледную кожу спиртовой ватой, сделал инъекцию девушке, лежащей без сознания с перебинтованными руками. — Я ввёл ей морфий, боли не должны мучать до самого обеда. — пояснил доктор Хван, исподлобья поглядывая на уставшего Чонгука. — Я выпишу необходимые препараты, но завтра буду ждать вас в больнице. Ей необходимо пройти полное обследование. Возможно, девушку положат в нашу клинику на какое-то время, чтобы прокапать. — Она никуда не поедет. — коротко отрезал Чонгук. — Как же… Она в довольно плохом состоянии, потеряла много крови. Ещё чуть-чуть, и оказалась бы в реанимации. Чонгук нахмурился и сжал зубы, давая понять доктору Хвану, что Тэхи за пределы этого дома не выйдет. — Привезите капельницы сюда, хоть штаб тут свой разверните, мне плевать. Тэхи останется дома. Доктор Хван тяжело вздохнул и, стянув очки с кончика своего широкого носа, грустно посмотрела на Чонгука. — Чонгук, ты сильно испугался, я понимаю. Но посмотри на неё, разве тебе не жаль девушку? Полагаю, она в тяжелом моральном состоянии, раз решила написать картину собственной кровью. — Она дрянь, раз решила, что имеет право калечить себя. Доктор Хван лишь разочарованно покачал головой и взялся за ручку с бумагой. С Чоном он работал давно, его тяжёлый характер знал прекрасно, чем он занимается понимал ещё лучше и потому спорить с ним не желал. — Мне нужно заполнить её медицинскую карту. Ответь, пожалуйста, на несколько вопросов. Полное имя. — Ким Тэхи. — Сколько полных лет? — 19. — Группа крови. — Четвёртая отрицательная. — Операции были? — Была одна. — доктор Хван вопросительно глянул на Чона, ожидая продолжения. — Пулю доставали, шрам на животе. Слева, его почти не видно. Кривая улыбка разрезала натуженное лицо Чона. Доктор возмущённо вздохнул и продолжил: — Аллергии, непереносимость препаратов, патологии имеются? — Нет. — Половую жизнь ведёт? — Ведёт. — Чонгук, — немного помедлив, всё-таки задал вопрос Сухо. — ты же пользуешься средствами индивидуальной защиты? — Они мне не нужны, маленьких Чонгуков на свет точно не появится. Вы и сами знаете. — Тебе, может быть, и не нужны, но её здоровье от этого зависит тоже. Девушку нужно осмотреть. Чонгука скривило от одной мысли, что кто-то будет смотреть на его Тэхи, пусть это будет даже врач. — Пускай её осмотрит женщина. — с недоверием проговорил Чон, уставившись на своего врача. — Чонгук, я хирург. Это не в моей компетенции, если ты об этом беспокоишься. У Тэхи явный недовес, она белее мумии, я переживаю, что у неё сбит гормональный фон и нарушена эндокринная система. Когда последний раз у неё была менструация? — М… что? — Чонгук почувствовал себя настоящим идиотом, о её здоровье ему думать не доводилось. Тэхи особо не жаловалась. А если бы и жаловалась, Чон вряд ли придал бы этому значение. — Понятно. Цикл наверняка сбит. Чонгук, пускай она на неделе сдаст анализы. Если потребуется длительное лечение, организуем его дома, как ты и сказал. Чонгук одобрительно кивнул, и доктор Хван захлопнул свой чемоданчик, предварительно сложив туда все медицинские принадлежности. — Как твоя рана? Скоро нужно будет снимать швы. — уже садясь в машину поинтересовался доктор. — Жить буду. — спокойно ответил Чон, захлопнул дверцу машины и, похлопав по крыше, дал знак водителю начать движение. Вернулся в дом Чонгук с чувством полной опустошенности. Вымотанный, уставший, измученный. Он заглянул на кухню, достал из кухонного шкафа полупустую бутыль элитного Макаллана, поднялся по лестнице, тихо вошёл в комнату, в которой безмятежным сном спала Тэхи, и, подойдя к кровати, обессилено осел у её подножия. Он хлебнул из бутылки и поднял остервенелый взгляд на стену. Кровь, что когда-то была слаще мёда, сейчас не вызывала в нём ничего, кроме приступа рвоты. На языке горчило. И не потому, что виски был тридцатилетней выдержки, а потому, что руки его в крови измазаны были. В её крови. Алые брызги, не просохшие аккуратные мазки, тонкие подсушенные линии его вен, текущие грязно-красной рекой по рисунку – всё это его нутро будоражило. Слепую ярость его глушили только янтарный алкоголь и её размеренное дыхание, но и этого не хватало. Злость Чонгука была неподвластна даже ему самому, оттого и закипал он, заводился по-новой и волосы на голове рвать готов был, пальцы собственные в кровь сдирать, себя уничтожать, лишь бы знать, что не он причина её страданий. Её палач, смертельная болезнь и животный страх – не он. Время стремительно близилось к четырем часам утра. Рассеянный взгляд Чонгука перебегал со стрелок чёрного циферблата наручных часов на кровавое пятно на стене – доказательство его жестокости и бессердечия к ней. На кончике языка крутились невнятные слова. Если бы Чонгук не был так пьян, он, наверное, никогда бы не осмелился молить о прощении. Если бы Чонгук не был так обезоружен, разбит и вымотан, он никогда бы не позволил себе такую слабость. Если бы Чонгук не был так чёрств и холоден, он позволил бы себе пустить скупую мужскую слезу. Но Чонгук не плакал. Глаза у Чонгука всегда были сухими. А если и блестели, то только от азарта. Никогда их слёзы не трогали. Даже когда кости ломались. Даже когда пули проходили навылет. Даже когда плоскогубцами из него человека выдирали люди, обстоятельства, время. Ничего Чонгука не заставляло выть так сильно от боли, как этот маленький художник и его непризнанный шедевр. Чон поднялся на ноги, пошатнулся, чуть не упал, но, за воздух хватаясь, удержался в вертикальном положении. Хотя бутыль пустую выронил. Носом шмыгнул и себе обещание дал закрасить это прекрасное уродство, Тэхи чуть жизни не лишившее, белой краской завтра же. Ничто у него мышонка отнять не может, никому это не позволено. Ни Чонгуку, ни произведению искусства, ни самой Ким Тэхи. Спать он сегодня, по всей видимости, не ляжет, потому что руки дрожат и сердце дрожит ещё сильнее. В самом горле оно у него застряло. И Чонгуку это ненавистно, он его пережевать и выплюнуть хочет. Поэтому, шатаясь и спотыкаясь, он на первый этаж еле плетётся, в зал спортивный кое-как доходит и перчатки боксёрские не без труда натягивает. Все-таки вискарь крепкий был, и вывернуть его должно было уже раза два минимум, но он держится. Мозги хоть и расплавились, и тело не слушается – сознание мысли не покидают. Он замахивается и делает первый удар по висящей боксёрской груше. Будешь как мышка. Тише воды, ниже травы. Смерти бояться не надо. Смерть - это избавление, а ты его не заслужила. За тобой должок, ты его отработаешь. Твоя ненависть только возбуждает. Ты дышишь, потому что я разрешаю. Не разрешаю. Снова разрешаю. Бойся моих поцелуев. Они могут стать последним, что ты почувствуешь. Как жалко… Заткнись, сука, и научись ныть про себя. Я хочу сломать твою шею, станцевать на твоих рёбрах, наступить на твоё сердце. Твои стоны слышали и будут слышать стены только моего дома. Стони громче. Твоя задача - быть моей сучкой. Шлюха. Разве я тебя не привлекаю? Мне не нужна твоя жалость. Мышонок, я влюблён не в тебя, а в блядское тело твоё. Не пытайся управлять мною. Это твоя цена, моя маленькая шлюшка. Ты пристрелишь меня, если выпадет возможность? Очень люблю её раком. Она, кажется, ясно дала понять, что не заинтересована. Я сказал тебе держаться рядом. Я, по крайней мере, в состоянии тебя защитить. Всё будет хорошо, если ты будешь делать так, как я скажу. Стреляй, сука. Давай. Попробуй. Бояться здесь можно только меня. Почему ты не сказала мне, что знаешь французский. Снимай. Или я сделаю это сам. Там даже смотреть не на что. Я не сделаю тебе больно. Не останавливай меня. Я буду аккуратен. Неженка. Тебе всё ещё не нравится? Давай поспим так. Пожалуйста. Тэхи, перестань кусать губы. Или я тебя выебу. Давай прогуляемся. Не спрашивай больше о таком, ясно? Я больше не буду. Соскучилась по мне? За всё надо платить… Если тебе чего-то очень хочется, ты должна это заслужить. Почему ты плачешь, мышонок? Только не надо слёз, мышонок. В этот раз будет по-другому. Я не хочу делать тебе больно. Я не хотел! Я случайно! Ты всё ещё моя игрушка. Заткнись! Ты жалкая. На тебя ни у кого даже не встанет. Слабая. Уродливая. Шлюха. Ты такая милая, когда улыбаешься. Просто расслабься. Я помогу. Тебе было больно? Почему ты не сказала! Тебе рассказать, какой я ублюдок? Что ты чувствуешь? Тебе нельзя так делать. Не приближайся ко мне. Тебе не понравится. Я плохой. Я прокажённый. Ты замёрзла. Можно я тебя обниму? Я хотел купить твоё тело, но оно оказалось бесценно… Поэтому я завладел твоей душой. — Что бы ты сделал, если бы я умерла сегодня? Чонгука в другую реальность отбрасывает. Каждое слово, каждое оскорбление у него на коже выцарапано, в памяти ярким пламенем горит и семена раздора в тяжёлой голове сеет. Чонгук назад хочет забрать, все вернуть, прошлое в клочья разодрать, разъебать и вместе с ним разъебаться. Костями лечь готов, лишь бы вытравить из себя ненависть к самому себе. Всё это не от него, не его, не с ним было. От всего этого ему никогда не отделаться, ничем это не перечеркнуть. И даже если бы он мог все исправить, не факт, что в будущем он не сделал бы так же. — Что бы ты сделал, если бы я умерла сегодня? Синие вены закрутились вокруг его жилистых рук, кадык выкатился наружу, на лбу выступила испарина, замаранная чужой кровью рубашка намокла. Сил не осталось совсем. Ударов было много и все безжалостные. Как-будто он себя пытался в чувство привести, на самом себе за свои же поступки отыграться хотел. Мышцы онемели от нескончаемого напряжения. Замах. Удар из последних сил. — Что бы ты сделал, если бы я умерла сегодня? — Чонгук-и… — её голос, ласковый и нежный, словно май. — Я умер бы завтра. Перчатка скользнула по боксёрской груше. Он оступился и прижался горячей щекой к прохладной коже тренировочного мешка, прикусив язык. Ему послышалось. Ему точно послышалось. И фигура её в тусклом оранжевом свете - точно видение. У него уже галлюцинации. Она везде, куда ни посмотри. Чонгук прикрыл глаза. — Ты обещал вернуться к обеду. — обиженно и сонно. Нет. Настоящая. Точно настоящая. Пришла к нему. После всего, что он натворил, она пришла к нему. Ненормальная. И стала его отрезвляющей пощёчиной. — Зачем ты встала, почему не спишь!? Ты должна отдыхать. Он резко вгрызся зубами в застёжку бойцовской перчатки и, отодрав липучку, скинул с собственных рук спортивный инвентарь. — Я проснулась, а тебя всё ещё не было. Точно ненормальная. Он оглядел её: растрепанные густые волосы, припухший ото сна носик, тонкие ключицы, проглядывающие через лёгкую ткань ночной рубашки рёбра, худые ляжки, босые ноги, суетливо переминающиеся на холодном полу. И руки. Раненые и перебинтованные. Она дрожала. Она часто дрожит. От страха, от тревоги, от холода. От всего, что связано с Чонгуком. — Пошли. Пошли скорее в кровать. Чонгук её за запястье схватил аккуратно и в сторону двери повёл. Но Тэхи медленно шла, спотыкалась и на ногах слабо стояла. Как сюда дошла – вообще непонятно было. Тогда он её на руки подхватил, а она только и сделала, что сонно и устало голову на его плечо положила. Кожа у неё ледяной была. И прав был доктор Хван, когда говорил, что недовес у девушки. Тэхи на руках у него не ощущалась почти. Поэтому когда Чонгук её нёс, к себе сильнее прижимал, боялся, что она вдруг растворится совсем. Рассеется в его пространстве и ощущаться перестанет вовсе. Его лёгкая, воздушная и нежная сахарная девочка исчезнет, растает. Тогда и Чонгук потеряется. Она почти уснула у него на руках. Её размеренное еле тёплое дыхание грело шею. Пальчики нежно касались грудины. Тэхи всегда казалась Чонгуку нереальной. Но в своей усталой полудрёме ощущалась настоящим призраком. Потому что дремать на его плече без кошмарной мечты зарыть его тело в сырой земле, спрятанной на задворках сознания, было апогеем её душевной простоты. А, может, она просто устала от борьбы, устала тщетно терять силы, она смирилась, как он ей и приказывал. Чон нехотя на чистую кровать её опустил, одеялом накрыл и только отойти вознамерился, как в ту же секунду слабую хватку на своём запястье почувствовал. — Ты куда? — Сейчас вернусь. Чонгук быстро влетел в ванную комнату, скинул грязную одежду в подсохшую лужу крови на полу и встал под холодные струи душа. Обернулся и замер. Его отражение в зеркале было уродливым. Татуировки и шрамы, перекаты мышц и массивные кости – всё это выглядело отвратительно. И то, что спрятано под этой оболочкой, было ещё отвратительнее и страшнее. Там душа его была – бессовестная и коварная, опороченная собственным хозяином и усмирённая одним единственным маленьким человеком, играющим в большую игру с его сердцем. В Чон Чонгуке были прекрасны лишь следы её невесомых касаний на его теле. В Ким Тэхи было прекрасно всё. Чонгук резко в сторону отпрыгнул и зашипел. Душ вот уже с минуту лил на Чона жгучий кипяток, а он даже этого заметить был не в состоянии. Все его мысли крутились вокруг собственных чувств, что в самой грудине у него сидели. Одно лишь понимание того, что он что-то чувствует, вызывало у Чона приступы рвоты и искреннего отвращения. Это болезнь, он точно болен, это пройдёт. Чонгук готов на многое, чтобы внутри не ныло и не тянуло. Он смыл с себя остатки этого долгого дня и поспешил к своей сахарной девочке. К ней единственной, кто мог успокоить беснующихся демонов у него внутри. Чонгук аккуратно, стараясь не разбудить малышку Ким, лёг на свою половину кровати. Она, свернувшись в калачик и уткнувшись носом в собственные руки, дышала неровно и всё ещё дрожала. — Чонгук, мне холодно. — её шёпот заглушил звук стучащих друг об друга зубов. Тэхи было так холодно, что ей казалось, будто она в холодильнике и изо рта у неё вот-вот пойдёт пар. Её лихорадило. Чонгук в искреннем недоумении поднялся с подушки и озадаченно огляделся. Сжал челюсти и вздохнул, с горечью проговорив: — Сейчас согрею. Он подполз поближе и, окольцевав её талию, прижал к себе её маленькое холодное тело. Прижал так близко, как мог, чтобы каждая её частичка его кожи коснулась. Ему самому дышать легче стало, по телу приятная нега расползлась. А Тэхи и против не была, Тэхи хотела согреться, поэтому податливо подмялась под Чона, заползая ледяными пальчиками под его подмышки и носиком утыкаясь в его ключицы. Впервые в жизни Чонгук грел Тэхи, а не наоборот. Впервые он был её солнцем. Тэхи будто из себя весь свет выжала и Чонгуку отдала, а сама сейчас насмерть мёрзла. Поэтому теперь его очередь быть тёплым. Быть живым. И греть её.