Искусство умирать

Тэхи проводит в особняке Чона ровно неделю, прежде чем за ней приезжает водитель с весточкой о том, что господин Чон ожидает её в городе и ей пора возвращаться в пентхаус. К слову, сам Чонгук ни разу за это время в загородном доме не появляется, и Тэхи слоняется по нему в попытках себя чем-нибудь занять, чтобы не свихнуться от тоски и скуки. Она залезает в домашнюю библиотеку Чона, сближается с домработницей Ин Минсо и даже находит общий язык с псами Чонгука, когда к ним с плановым осмотром наведывается дрессировщик. Собаки её отчего-то принимают, не скалятся и не рычат, подпускают к себе и даже слушаются. Особенно игриво к ней ластится Амо, облизывая пальцы и тычась мордой в живот. Также в середине недели на пороге дома появляется маляр с поручением оттереть кровь от разукрашенной стены и перекрыть разводы итальянской краской. Тэхи с грустью наблюдает, как плотная белизна перекрывает некогда изящные мазки и линии. Ещё несколько дней Тэхи томится в уже знакомом ей пентхаусе, днями напролёт смотря по телевизору старые французские мелодрамы и с лёгкой меланхолией вспоминая времена, когда она была маленькой и беззаботной девочкой. С Чонгуком видится так же редко. Точнее, вообще никак с ним не пересекается. Он возвращается из офиса в глубокой ночи, прогибает под собой свободную половину кровати, шуршит одеялом и исчезает под утро. К ней не прикасается и даже в сторону её не смотрит. Тэхи этому и рада. Лишь однажды поутру он, задержавшись на кухне с чашкой кофе и планшетом в руках, заводит с ней разговор о том, что её документы на восстановление в университете находятся в процессе обработки. Это, на самом деле, оказывается чистейшей ложью, так как вернуть Тэхи в универ заняло у Чонгука один короткий телефонный разговор с ректором, но самой девушке это знать не обязательно. Он нарочно оттягивает этот момент, считая, что ей необходимо время на восстановление сил, и в этом вопросе Чонгук бесконечно прав. Однако личное нежелание отпускать Тэхи в свободное плавание так же имеет место в затяжном процессе восстановления её, как студентки. Тэхи хочется держать на коротком поводке и элементарно знать, чем она занимается каждую свободную от его присутствия минуту. С началом занятий это станет проблематично. И всё же Чонгуку не нравится тот факт, что Тэхи, по словам прислуги, всё это время чересчур подавлена и печальна. Поэтому он и напоминает ей о её скором возвращении в университет. Девушка на добрый жест его воли ничего не отвечает, но её взгляд оживает, в глазах появляется огонёк. В утро понедельника Чонгук осведомил её, что в первый день занятий хочет отвезти её до университета самостоятельно. Тэхи не заупрямилась и значения этому не придала, так как её мысли были заняты совершенно другим. Они ехали в абсолютной тишине. Чонгук сосредоточенно вёл машину, а Тэхи ёрзала на пассажирском сидении, теребила края своей клетчатой теннисной юбки и никак не могла успокоить клокочущее внутри волнение, как будто направлялась не в знакомые стены университета, а шла на линейку в первый класс. — Перестань вертеться. — вдруг оборвал её бесконечные дёрганья Чонгук, при этом ни разу не взглянув в её сторону. — Ты слишком громко думаешь. — Я немного волнуюсь. — честно призналась Тэхи, переключаясь с юбки на кружевные манжеты белоснежной рубашки, под которыми скрывались перебинтованные запястья. — Зачем? — ухмыльнулся Чон, раздражая своим мертвецким спокойствием и без того взвинченную Тэхи. Конечно, ему легко обесценить её переживания. Не он же будет сегодня пытливо вникать в суть упущенных учебных материалов, и не он окажется в новом месте и новом коллективе, понятия не имея, что делать и как себя вести. Тэхи кажется, что, в связи с последними событиями, перевернувшими её жизнь с ног на голову, она вообще ничего не знает и не помнит. С недавних пор учёба перестала иметь какое-либо значение в её жизни и забылась за ненадобностью. — Вдруг, я не понравлюсь преподавателям. Или мои работы будут недостаточно хороши для их уровня. Я же столько упустила… — Мышонок, считай, что это увлекательный аттракцион. Никто тебя из университета не выпрет, даже если сильно захочет. — Мне не нужны твои подачки, Чонгук! — резко вспыхнула Тэхи, резанув по Чону возмущённым взглядом. — Вот ты, оказывается, какая. — наигранно вскинул брови. — Принципиальная отличница. Меня это даже возбуждает. Это правда. Ким Тэхи – отличница до мозга костей. К своему делу она относится серьезно и ответственно. Рейтинг в группе – что может быть важнее этого? Быть лучшей на потоке – разве у неё есть возможность не являться таковой? Всю жизнь её оценивали по её успехам в учёбе. Точнее, она думала, что, если принесёт домой наивысший бал за тест по истории, родители непременно погладят её по головке. А за выигранную олимпиаду по английскому скажут, что она хорошая дочь, и ей наконец-то удасться растопить их сердца и завоевать любовь, расположение. Вот только маленькая Тэхи не понимала, что купить родительское тепло этим никак не получится, её успехи воспринимали как должное. А если она где-то и давала слабину, то получала в свой адрес уйму недовольства, неконструктивной критики и неадекватной агрессии. Повзрослев, Тэхи стало всё равно на одобрение отца и матери в этом вопросе, она училась для себя. Был лишь Тэхён, который, сам когда-то будучи не самым прилежным учеником, радовался за все её достижения, как за свои собственные. Это мотивировало Тэхи становиться ещё лучше. — Приехали. — коротко буркнул Чонгук, тут же выбираясь из машины. Тэхи не стала дожидаться, пока он, джентельмен, откроет ей дверцу автомобиля. Сама, точно пробка из бутылки шампанского, вылетела на улицу, пробубнив под нос сухое «пока» и устремившись к главному входу в университет. Вот только двух шагов даже не сделала, как оказалась оттащенной за ворот твидового пиджака назад и прижатой к тонированному стеклу дорогой иномарки. Её, по максимально объективному мнению Чонгука, дурацкий розовый берет съехал на бок, сумка-портфель соскользнула с плеча на сгиб локтя, а поправленные манжеты шёлковой блузы снова перекрутились. — Юбки короче не нашлось? О, Боже, да что с ним не так? То наряжает её в вычурные и откровенные платья, то сетует на «неприличную» длину её юбки. Разбой его по часам меняющегося мнения просто невыносимо терпеть. — Отстань! Люди же смотрят! — задёргалась малышка Ким, когда прохладная ладонь легла на её бедро, скользнув чуть выше. — Мне и надо, чтобы они смотрели. — криво улыбнулся Чон. Тэхи себя одёрнула, чтобы не закатить глаза. Больной собственник. — Только попробуй что-нибудь учудить, мышонок. — И что ты мне сделаешь? Ноги переломаешь?! — воскликнула малышка Ким, пытаясь выкрутиться из его рук и мысленно отвешивая себе миллиарды болючих оплеух. И дёрнул же чёрт за язык! Потому что Чонгук… — Переломаю, если понадобится. — сжал пальцы, оставляя отметины на бедре, и дёрнул за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Даже не пытайся удрать от меня. — Тэхи, в общем-то, и не планировала. — Я приеду за тобой в три. Будь хорошей девочкой, грызи гранит науки и думай о нашей скорой встрече. Поняла? Тэхи коротко моргнула в знак согласия. — Не слышу. — Поняла! — выпалила Ким, заливаясь краской от того, что Чонгук, ни капельки не стесняясь, зажимал её на глазах спешащих на пары студентов. — Не хочешь поблагодарить меня? — За что? — Я даю возможность заниматься вещами, которые тебе нравятся. — Я уже сделала всё, чтобы заслужить это. — Я к тебе так благосклонен. Неужели я не заслуживаю даже твоего поцелуя? — Тогда конечно. Горю желанием. — сегодня Тэхи была крайне щедра на язвительные слова. Нервничала, от того и забывала, с кем разговаривает. Чонгук не прикасался к ней почти две недели, Тэхи за это время осмелела. Чон изогнул бровь. — В таком случае сгори в нём. Ну, вот. Напомнил ей, с кем она имеет дело. Он ужасал, приводил в содрогание каждый кусочек её тела, когда так просто говорил такие жуткие вещи. Ненависть так и сочилась из него. Он весь только из неё, ядовитой и смертельной, и состоял. И вся она была для Тэхи. — Я жду. — раздражённо проговорил Чонгук, склонившись к её лицу. Побуждать Тэхи к действию – одно из его любимых развлечений. Ей же так от этого неловко, некомфортно, стыдно, обидно! Коктейль его любимых ощущений, который может переплюнуть, разве что, её тёплый и снисходительный взгляд. Тэхи, сжав зубы и пробежав глазами по сторонам, резко подалась вперёд, чмокнув Чонгука в губы. Отстранилась на секунду, вдоха сделать не успела, как снова оказалась втянута в поцелуй, долгий, мокрый и немного болючий. Чонгук полностью вылизал её десна и вдоволь накусался засахаренного кончика её языка, прежде чем расплыться в самодовольной улыбке и наконец-то отпустить Тэхи. — Crétin! — буркнула под нос малышка Ким, вырвавшись из его лап и быстро засеменив к дверям университета, на ходу поправляя смявшуюся от крепких тисков одежду. — И тебе хорошего дня, мышонок! — крикнул ей вдогонку Чон, помахав рукой. Тэхи оставалось только надеяться, что этого позора никто не видел. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за её спиной. Университет, в котором она не была, кажется, три месяца, встретил её солнечными зайчиками, прыгающими по белым стенам просторного светлого холла. Стеклянный потолок мерцал, слепя и кружа голову своим великолепием, точно был засыпан алмазной крошкой. В воздухе перемежался стойкий запах акриловых красок, глины и бумаги, а расставленные по периметру растения добавляли учебному заведению богемности, придавая ему вид частных английских школ. И всё в этом месте кричало о том, что здесь творят, чувствуют, освобождаются. Тэхи тут тепло, уютно, легче дышится. Это особенный для неё мир, в котором нет места чему-то порочному, грязному, отвратительному. В котором нет места Чонгуку. А это отличный повод не вспоминать о нём хотя бы на короткий период времени. Будто никаких травмирующих событий в её жизни не было. Самого Чона не было. Ничего не было. Всё происходит в точности так, как было раньше. И после занятий её обязательно встретит дома Тэхён, потрепав по голове и стащив для неё с кухни шоколадные трюфели. Жаль, что всё это лишь её больная фантазия. Тэхи провела в стенах этого учебного заведения от силы две недели. На носу была помолвка с Чимином. А потом та выставка, смерть Пака, её насильное заточение в другой стране и, наконец-то, Тэхён. Перед её глазами картина, где он весь в крови, побитый, замученный. Ещё дышащий, но уже не живой. Нет. Нет. Нет. Она будет думать об этом где угодно, но не здесь. Иначе руки Чонгука доберутся и до этого хрустального мира, в котором создаётся мнимое ощущение того, что всё в порядке, всё хорошо. Всё ведь и правда… сносно. Тэхи двигается дальше. Но не отпускает. Брата отпустить не сможет. Никак. Вообще никак. И никогда. Глаза Тэхёна преследуют её во снах, и любая незначительная мелочь может напомнить о нём, пропуская сердце через мясорубку. Но не сегодня, не сейчас. Она направлялась к стенду с расписанием, когда справа от неё раздался чей-то звонкий голос: — Осторожно! И через мгновение Тэхи полетела в сторону и с характерным звуком шмякнулась на попу, раздосадовано вздохнув. Сумка слетела с плеча, всё её содержимое благополучно вывалилось на бежевый мрамор. Волосы сбились, рассыпаясь из трепетно затянутого банта и опадая на лицо. И вообще Тэхи с обидой подумала, что первый день задаёт какой-то дурной тон её последующему пребыванию в высшем учебном заведении. — Прошу прощения. — раздался глубокий, бархатный голос человека, который сбил её с ног. — Как же нехорошо получилось! — сетовал он, ловко помогая собирать разлетевшиеся по полу блокноты и ручки. Тэхи одёрнула юбку, намереваясь подняться на ноги, как ей протянули руку, точно спасательный трос. Ким подняла глаза, взгляды пересеклись, и она покрылась мурашками, оставив руку безжизненно висеть в воздухе. На неё смотрит молодой очаровательный парень. Пухлые губы, миндалевидные глаза, симметричный овал лица. Выглаженная белая рубашка, распахнутая на первые три пуговицы и оголяющая чётко очерченные ключицы, идеально сидит на талии и заправлена в прямые чёрные брюки. Его витые волосы растрёпанны от понятной ему одному спешке. На кистях его рук, выглядывающих из-под белоснежных манжетов и укрытых синеватыми венами, кое-где видны подсохшие мазки глины. Парень точно так же, как и Тэхи, замирает, разглядывая девушку. Он, высокий и широкоплечий, снёс маленькую девчушку с ног. Она даже в сторону отлетела, а сам он не шелохнулся, только покраснел от своей неуклюжести. Тэхи наконец-то отмирает, с опаской вкладывает свою руку в его, под подушечками пальцев чувствуя тёплую ладонь. Парень, глубоко задумавшись, отвечает ей не сразу, но всё же, опомнившись, тянет девушку на себя, помогая подняться и передавая ей в руки её же сумку. — Извините! — ещё раз просит прощения молодой человек, косясь на бегущую стрелку часов на запястье. Он кланяется и вновь срывается на бег, оставляя Тэхи сконфуженно топтаться на месте. В первый день занятий профессора по разным предметам подсовывают Тэхи тесты и проверочные работы, желая для начала проверить её на знание теоретической базы. История искусств, основы архитектуры, композиция и живопись… У Тэхи идёт кругом голова, она многое пропустила и боится за каждый свой ответ, будучи в нём неуверенной. До практики Тэхи не допускают, но её руки таки чешутся получить задание и начать триместровую работу в мастерской, догоняя своих одногруппников. К слову об одногруппниках, все они на Тэхи странно косятся. Диковинная внешность не может не привлекать к себе внимания, дорогая одежда бросается в глаза, а тот факт, что она появилась из ниоткуда в середине учебного полугодия, и вовсе вызывает необоснованную неприязнь. Тэхи тихая, скромная, погружённая глубоко в мысли и оттого живущая в каком-то своём мире. Короче говоря, дружить с ней никто не хочет и даже парой слов перекинуться не считает нужным. Тэхи от этого сильно не расстраивается. Она преисполнена в своём одиночестве, тем более сейчас, когда пришла сюда действительно учиться, а не заводить новые знакомства. У неё никогда не было друзей. А те, с кем она всё же начинала общение, делали это скорее ради собственной выгоды и по итогу высказывали ей за то, что всё ей легко даётся, всё у неё на блюдечке с золотой каёмочкой и вся её жизнь строится на том, чтобы быть лучше других людей абсолютно во всём. Ким в ответ на это лишь огорчённо думала, что ей нужно стать хотя бы лучше себя вчерашней. Учебный день измотал малышку Ким до тупой сонливости. Она познакомилось с руководителем своей группы, получила расписание и указания по работе на ближайший месяц и осведомилась о всех событиях, происходящих в жизни университета. Поэтому усталость была приятной. Она делала что-то полезное, что-то для себя, что-то, к чему Чонгук не имел никакого отношения. И от этого внутри всё трепетало, предвкушая плодотворный рабочий месяц, в котором, опять же, не будет Чона. Пусть и на каких-то жалких несколько часов в день. Тэхи сидела на скамейке в небольшом парке, принадлежащем территории университета, рисовала в своём скетчбуке наброски подсохших дубов, обличённых в осеннюю листву и окружающих её со всех сторон, и ждала отчего-то задерживающегося Чонгука, периодически косясь на парковку в поисках чоновского Рэнджровера. — Я присяду? — раздался уже знакомый бархатный голос над её головой. Тэхи удивлённо вскинула брови, тут же начиная суетиться и складывать блокнот с карандашом в свою сумку. — Конечно. Места много. — мягко улыбнулась и придвинулась к краю скамьи. — Спасибо. — вежливо поблагодарил парень, тут же усаживаясь рядом. — Я бы хотел ещё раз извиниться. У нас вышло неловкое знакомство. — он корпусом развернулся к Тэхи и заглянул в её отливающие на солнце чистым серебром глаза. — Я вообще редко сбиваю маленьких девушек с ног, разве что своей обаятельностью. — улыбнулся, подмигнув. — Но сегодня утром по воле случая я сильно спешил, так как должен был достать глиняные детали из печи. В противном случае моя трёхмесячная работа обрела бы уродливые трещины! — Ничего страшного, я всё понимаю! — успокоила Тэхи покрывшегося румянцем парня. — С кем не бывает! — Я надеюсь, ты не пострадала? — взволнованно спросил он, осматривая её с ног до головы. Такая обеспокоенность чужим состоянием Тэхи ничуть не настораживала. Парень казался банально вежливым. А ещё тёплым и уютным. Он накинул поверх рубашки шерстяной кардиган, и его до ужаса хотелось потискать. — Со мной всё в порядке. — искренне ответила Тэхи, расплываясь в глупой улыбке от такой простой и доброй заботы. Конечно, всё в порядке. Относительном. — Меня, кстати, Сокджин зовут. — тряхнул головой, сбив лезущие в глаза пряди волосы, и ответил лучезарной улыбкой на её, еле заметную и сдержанную. — Можно просто Джин, так обращаются друзья. А ты… — Тэхи. — выпалила девушка, тут же уважительно поклонившись. — Приятно познакомиться, Тэхи! Я тебя раньше не видел. Ты первокурсница? — Да. А вы… — Только давай без формальностей. — оборвал её Джин. — Я на четвёртом курсе. Гончарное дело. — с гордостью заявил он, играючи задрав подбородок. — Ого! То есть работа, которую вы… Ты спешил спасти – дипломная? — Не совсем. Это её пробная версия, для предпоказа. — с ещё большим высокоумием заявил Джин, вскинув брови. И Тэхи тихо хихикнула, разглядывая его забавное выражение лица. Джин казался хорошим парнем. Банальная вежливость пленяла своей простотой. Это ведь так легко – быть вежливым. Не грубить, не приказывать, не гнуть под себя. Нет ничего сложного в том, чтобы справиться о состоянии другого человека. Тэхи подобного не ощущала слишком долго. Забыла, какого это – не вымаливать снисходительность и не пытаться заслужить право на тепло и заботу. Джин был каким-то неподдельно искренним в своих действиях. Ему хотелось верить. Тэхи такое нравилось. Потому что она сама была такой же. — Так вот. Вернёмся к моему извинению. — вновь перевёл тему, заглядывая девушке в глаза, будто пытаясь выискать там что-то определённое. Одобрение. Согласие. — Я просто обязан угостить тебя хотя бы кофе с выпечкой в знак своего раскаяния. Неподалёку от универа есть милая кофейня, там по средам готовят нереальные круассаны с шоколадом! Можем сходить после пар. Отказ я не приму, так как считаю, что провинился! Джин всё это говорил и видел, как с каждым его словом огонёк в глазах Тэхи затухал, уступая место странному и непонятному испугу. Из Тэхи будто высасывали жизнь, она бледнела. Нарастающая тревога чётко прослеживались в её сжавшихся на краях юбки пальцах. Отвечать на его предложение она не спешила, и Джин никак не понимал подобной реакции. Тэхи смотрела на него, но казалось, будто смотрит сквозь него. Ей становилось плохо на глазах. — Тэхи? — озадаченно спросил Джин, положив руку ей на плечо и вздрогнув от того, что сама она дёрнулась на месте и забегала испуганными глазами по его лицу. — Ты… Не успел парень договорить, как его кисть с силой сжала чья-то рука, грубо одёргивая. Тэхи тут же подскочила с места, отпрянув от него на несколько шагов, а Джин в недоумении обернулся, уставившись на статного мужчину в деловом костюме. — Кто вы такой? Что происходит?! — воскликнул Джин, недовольно хмурясь и пытаясь подняться с места, но чужая мужская рука, забитая татуировками, тут же оказалась на его широком плече, давя и удерживая его на скамье, не позволяя встать на ноги. — В машину. — коротко процедил Чонгук, покосившись на Тэхи, у которой в эту же секунду душа покинула тело. Она стояла, точно мумия, и боялась шелохнуться. Тело парализовало, а в голове уже рисовались ужасные картинки того, что мог с ней сделать Чонгук. Ладно с ней, с ни в чём не повинным Джином! Чон же наверняка всё неправильно понял, а переубеждать его – работа бесполезная, энергозатратная и болезненная. — Что вы себе позволяете! — в открытую завозмущался Джин, видя напуганную и подобравшуюся на глазах Тэхи. Он всё-таки вскочил на ноги, увернувшись от давящей на него кисти, и перекрыл своим телом оробевшую девушку, пряча её за широкой спиной. Тэхи хотелось спасти. Только вот Джин был глуп от своего незнания. Спасать надо было его самого. Ох, и заплясали же черти в глазах Чона. Заплескалось там что-то смертоносное, неадекватное, ядовитое. Тэхи не вещь, но ему принадлежит. Касаться её нельзя, общаться с ней тоже нельзя. Даже смотреть в её сторону нельзя, Чонгук слишком жадный даже для этого. Он ещё ничего не сделал, но уже душил своим напором. Чертил комфортные ему одному границы, пересечение которых чревато последствиями с летальным исходом для всех окружающих. Джин аж замешкался, отступая на шаг назад. — Тэхи, садись в машину. — с напускным спокойствием проговорил Чон, заглядывая за плечо парня, взъерепененного зверя внутри себя сдерживая и будто игнорируя существование студента. — Так вы знакомы? — совсем растерялся Джин, разворачиваясь и переводя взгляд на обескураженную Тэхи. — Какой догадливый. — улыбнулся Чонгук. Некрасиво, криво, так улыбнулся, что на психопата смахивал. — Чонгук, пожалуйста… — заскулила малышка Ким, одними глазами его умоляя не сходить с ума. — Ты всё не так понял! — спешила она оправдаться, тут же подлетая к нему и вцепляясь в его предплечье. — Ты меня не расслышала? И Тэхи летит пулей к дорогому внедорожнику Чона. Ким не идиотка и девушка далеко не строптивая. А ещё она отлично выучила все интонации его голоса. И та, с которой он проговорил последнюю фразу в её адрес, предвещала лишь беду. Тэхи не хотела скандалов, побоев и приливов его ярости. Сейчас выводить Чонгука вот вообще никак было нельзя. Потому что в университете она хотела задержаться чуть больше, чем на один день. Чонгук вернулся в машину через пару минут после Тэхи. Он с видом спокойного удава уселся за руль, завёл двигатель и тронулся с места. — Ты же ничего с ним не сделал? — настороженно поинтересовалась Тэхи, высматривая в мужчине намёки на обыкновенное для него недовольство и признаки каких-то побоев. — Ничего. — так же спокойно ответил Чонгук. — За кого ты меня принимаешь, мышонок? За не человека, убийцу, насильника, аморального ублюдка? За психа? Да список отрицательных образов, применимых на Чонгука, Тэхи может продолжать бесконечно. В моменты, наподобие этого, она его боится настолько, что страх теряет какое-либо значение, превращаясь в тошнотворную тахикардию. Тэхи знает, на что способен Чонгук, но не знает, когда его бомбанёт. От этого не по себе. Рядом с ней – бомба замедленного действия. Часики тикают, и когда она взорвётся, заденет и Тэхи. — Мы просто поговорили. — объясняет побелевшей от страха девушке Чонгук. — Я очень убедительно попросил его к тебе не приставать. Надеюсь, у него хватит мозгов послушаться меня. Если слова Чонгука – правда, то Тэхи спокойна. А она ему отчего-то верит. — Он ко мне не приставал. — мямлит Тэхи, а Чон всё ещё сдержан, отчего она смелеет. — Мы случайно столкнулись в холле университета утром. Он сильно торопился. А потом всего лишь хотел извиниться. У него и в мыслях не было… — Довольно. — всё-таки не сдержался, нахально оборвав её речь. Последнее, что хотел Чонгук – выслушивать о каком-то смазливом ублюдке, которому Тэхи так искренне и беззаботно улыбалась. Потому что Чонгук эту её улыбку видел лишь однажды, когда они оба, точно дети, сидели в луже разлитого чая. Только раз, один чёртов раз она ему улыбалась, как будто он был этого недостоин. — Не желаю видеть тебя в компании других мужчин. Разговор окончен. Тема закрыта. Пусть попробует ослушаться. Чонгук быстро приведёт в действие утренние обещания. Он не какой-то мальчишка, словами которого можно пренебречь. Тэхи снова мрачнеет, утыкаясь взглядом в пейзажи большого города за окном, но Чонгук заскучать ей не даёт, закидывая свободную от руля руку на заднее сиденье и через секунду аккуратно укладывая небольшой букет излюбленных малышкой Ким белых пионов ей на коленки. Тэхи удивлённо пялится на цветы и переводит смущённый взгляд на Чона. — Это мне? — спрашивает, покрываясь румянцем. — Нет. — только вздыхает Чонгук. — Для Хосока прикупил. — дёргает губы в полуулыбке и косится на сконфуженную Ким. — Ну конечно тебе! Поздравляю с первым учебным днём. Только на этот раз без глупостей! Рисуй у себя на учёбе, а не на стенах моего дома. И красками, а не кровью. Тэхи озадаченно смотрит на нежные пионы, потом берёт их в руки и подносит к лицу, зарываясь носом в свежие бутоны. Как же иронично, что он снова дарит ей именно эти цветы. Будто других не существует вовсе. Но Тэхи ведь они нравятся! А Чонгук заметил это ещё во Франции. И он готов усыпать свою сахарную девочку этими воздушными лепестками, лишь бы она не смотрела на него с ужасом и очевидным отвращением. Как будто парочка букетов может что-то изменить в её отношении к нему. Парочка – нет. А вот целый сад… Чонгук ведь только поэтому и подарил ей ту белую оранжерею. Хотел показать, как ему нравится её тепло. Конечно, всё вышло из-под контроля. Тэхи перемкнуло, и получилось то, что получилось. Но это не меняет ровным счётом ничего, потому что Тэхи всё ещё рядом. Можно подумать, что у неё был или есть выбор. Теперь точно нет. Она, чёрт возьми, поклялась ему в верности до гроба. Она не собиралась уходить, потому что знала наверняка, что её никто не отпустит. Бороться с ним была не в силах. С Чонгуком вообще сложно кому-либо тягаться. Ненависть Тэхи к Чону давным давно обесценилась. Тэхи не умела ненавидеть. Она могла лишь выказывать свою неприязнь. И та за последние недели сходила на нет. Чонгук её не трогал, а значит поводов для раздражения не было. — Ты голодна? Давай пообедаем. — говорит Чонгук. И через несколько минут они уже сидят в дорогом французском ресторанчике, который, к счастью, не имеет абсолютно никакого отношения к компании её бывшего жениха. Точнее, теперь к её компании, о делах которой Тэхи не осведомлена от слова совсем. За всеми процессами следит Чонгук. Ким своих прав не заявляет, потому что попросту не знает, как управлять подобным механизмом. Да и Чон навряд ли бы позволил ей лезть в это. Если бы залезла – привет, свободная от Чонгука жизнь. А такой расклад ну совсем в голове Чона не проходит. Да и далека Тэхи от такого рода деятельности, как бизнес. Эта работа явно не для неё. Её дело – мольберт, краски и кисти. Она даже задумывается о том, что делала бы с семейным бизнесом, если бы не Чонгук. А потом с грустью понимает, что даже не думала б об этом, если бы не Чонгук. Официант разливает в бокал Чона терпкое красное вино и ставит перед Тэхи заказанный ею молочный коктейль. Чонгук, до этого изучавший присланные на почту рабочие материалы, откладывает в сторону планшет и переводит взгляд на малышку Ким, впившуюся губами в розовую трубочку своего напитка. — Как прошёл твой день в университете? — спрашивает, отпивая из бокала вино и вгрызаясь взглядом в сомкнутые на трубочке розовые губки. Воспоминания о том, как эти же самые губы буквально неделю назад в слишком непристойной манере касались его тела, разливаются по телу приятными мурашками. — Хорошо. Мне понравилось. — кивая, бурчит Тэхи. — Я так скучала по этому. Правда, сегодня весь день писала только тесты… Результаты обещали прислать к концу недели. — немного подавлено. — Но уже завтра меня должны допустить до практики! — снова задоринка в голосе. И Чонгук не замечает, как эмоции на его лице в точности повторяют те, что сменяются на лице малышки Ким по ходу её рассказа. Тэхи хочется с кем-то поделиться своими мыслями. Но кроме Чонгука у неё никого нет. А он ещё и сам проявляет интерес, поэтому Тэхи, не задумываясь, заводит активный монолог, иногда по-детски вскидывая брови, иногда морща аккуратный носик. — Чонгук, — тихо обращается к нему, отводя взгляд и сжимая пальцы на стакане со своим милкшейком, и он понимает, что сейчас она будет просить его о чём-то. — в следующем месяце, перед Рождеством, моя группа отправляется на два дня в Пусан. Там будет проходить выставка работ одного выдающегося художника, который некогда обучался в моём университете. И я была бы рада, если бы смогла поехать туда со всеми. — под конец совсем теряется от пытливого взгляда Чона. — Не хочу тебя обнадёживать. — Я буду послушной! — говорит его любимую фразу. — Это само собой разумеется. — Пожалуйста… — Мой ответ – нет. — категорично, но правдиво и по делу. Тэхи тяжело вздыхает. Его отказ был ожидаем настолько, что она бы хотела сказать, что даже не расстраивается. Но она расстраивается. Тэхи же не просит слишком много? Всего лишь выставка. Пусан не так далеко от Сеула. Она не сбежит, никуда от него не денется. Пусть хоть караван своих телохранителей к ней приставит, она даже слова не скажет. Почему нет? — Почему нет? — спрашивает вслух, вторя своим мыслям. — А тебе разве нужны причины? — Что ты имеешь в виду? — Мышонок, просто признай, что за тебя всю жизнь всё решали. Мать, отец, даже братец твой… Кто угодно! Тебя всегда держали в ежовых рукавицах. Но ты особо не противилась, росла в тепличных условиях. На тебе никогда не лежала ответственность за собственную жизнь. И тебя это устраивало. То, что ты пытаешься вырваться на свободу – бессмысленно. Потому что по итогу всё равно приползёшь к тому, кто сможет решать твои вопросы. Ответственность давит человека. Ты это знаешь и боишься её. Неосознанно, возможно. Тебя устраивает и тот факт, что твоей жизнью распоряжаюсь я. Тебе комфортно, что твоя жизнь – моя, в моих руках. Скажи, что я не прав, и я заберу свои слова назад. Тэхи давится воздухом от такого заявления. Да кто в здравом уме и по собственной воле вручит свою перекошенную судьбу в кровожадные лапы такого человека, который иногда будто и не человек вовсе? Кто пойдёт на такое? Тот, кто лишён рассудка и гордости? Или тот, для кого эти понятия настолько обесценены на фоне травмирующих событий, что являются не больше, чем пустым звуком? Тэхи на такое пойдёт. Потому что Чонгук прав. Она не самостоятельна. И никогда таковой не была. Её жизнь не принадлежала ей с самого начала. За неё решали абсолютно всё. И Тэхи особо не жаловалась, потому что имела слишком много, чтобы капризничать. И ещё потому, что была к этому приучена с пелёнок. Настолько было задавлено в ней стремление к мнимой свободе от чужих решений, насколько пугала её порой собственная покорность. Тэхи краснеет от обиды и надувает губы. — Не обижайся на мои слова, Мини. — Чонгук находит её ручонку, крепко сжимающую высокий стакан с коктейлем, и накрывает костяшки, заставляя отцепиться от холодного стекла. — На правду не обижаются. — улыбается лукаво и перехватывает её кисть, поглаживая большим пальцем венки на тыльной стороне её ладони. Её кожа такая нежная и тёплая, что Чона невольно тянет прикоснуться к ней губами. Но он себя в руках держит, провоцировать не хочет. — Это не правда! — обиженно восклицает Ким просто потому, что Чонгук раздражает своей проницательностью и давящей улыбкой. Руку одёргивать не смеет, но голос повышает. — Меня не пугает ответственность! Официант, поднесший в этот момент блюда, замирает подле столика, боясь помешать вздорящей парочке. Чонгук руки не убирает и недовольно косится на парнишку с подносом, застывшего над их головами. Через секунду перед ними расставляют горячие блюда. — Хорошо. Давай обсудим это. — спокойно говорит Чон, наконец отлипая от малышки Ким и принимаясь разрезать филе миньон с ревенем в своей тарелке. — Ты сама решила, что хочешь заниматься живописью? — Причём тут это?! — Отвечай, когда я спрашиваю. Его приказной тон действовал на Тэхи как оголённый провод, приложенный к шее. Стоило Чону понизить голос на пару децибел, и у малышки Ким выступала испарина на лбу. Да, она не боялась Чонгука так сильно, как при их первой встрече, даже смелела время от времени, но махать красной тряпкой перед раздраконенным зверем не хотела. А потому отвечала: — Ну… почти. Тэхён-и всегда говорил, что ему нравится то, что я создаю! — Прекрасно. Твой брат натолкнул тебя на мысли об искусстве. А университет ты сама выбирала? — Нет. — замявшись. — Родители выбирали место учёбы, которое подходило бы нашей фамилии по статусу. — Ладно. Тогда, может, ты была до одури влюблена в Пак Чимина? — Мы были друзьями с детства. — И выйти за него замуж ты, конечно же, собиралась исключительно по собственной воле. — Нет… — Правильно, нет. За тебя снова решила семья. Теперь ты видишь, мышонок? Твоей жизнью всегда искусно управлял кто-то другой. И в твоей голове ни разу не появилась мысль исправить это. Так почему же сейчас для тебя так принципиален вопрос свободы? Тэхи утыкается носом в тарелку, рассматривая поджаренные креветки в устричном соусе на горке из овощей. Она поджимает губы и берётся за вилку, начиная ковырять салат. Спорить с Чонгуком просто бесполезно, он всегда выворачивает всё в свою пользу. Причём делает это так умело, что его слова кажутся правдой в последней инстанции. — Тэхи, пожалуйста, ешь. — заметив её тусклый взгляд на еду, мягко говорит Чон и перекладывает в её тарелку кусочки разделанного стейка. — Попробуй. Здесь вкусно готовят. — тянет к её лицу вилку с наколотым на неё филе. — И, прошу, забудь о выставке. Поездка куда-либо без моего присутствия, как минимум, может оказаться небезопасной. Наслаждайся своими студенческими буднями в Сеуле. — Тебе просто нравится меня контролировать. — задрав носик, выпалила Ким и показательно отказалась от предложенного кусочка мяса. Чонгука это веселит. Она похожа на ребёнка, который пыхтит от злости, бунтует и протестует. Выглядит умилительно настолько, что Чону хочется прижать малышку Ким к себе, приласкать её и успокоить. От такой правды она сдувается на глазах. А Чонгуку это не нравится. Ему много не надо, только пусть улыбается ему беззаботно, как будто они оба нормальные, обычные. Как будто он и правда может кормить её с золотой вилки и наслаждаться тем, что ей от этого комфортно. Что она не гнётся в рвотных позывах от его подачек. Что он и правда может заботиться о ней. Но всё, что делает Чонгук – хмыкает и убирает руку, закидывая в рот отвергнутый кусочек мяса. — Тебе нравится, чтобы тебя контролировали. Давай уже сменим тему. — У нас нет общих тем для разговора. — По-твоему, нас объединяет только общая постель? — Это твоя постель. — И твоя тоже. — Я в ней не по собственной воле. — Ты хочешь ругаться? — Чон прекратил орудовать ножом в своей тарелке и поднял предупреждающий взгляд на девушку. Тэхи сжала зубы и отвела глаза. Куда более приятно было рассматривать позолоченные светильники в углах небольшого ресторанчика, чем ссориться с Чонгуком на пустом месте, цепляясь за слова. — Вот и я не хочу. — продолжил мужчина, возвращая внимание стейку. — И, к слову, спишь ты в нашей постели, как младенец. Выглядит очень умилительно, малышка Ким. — Это комплимент? — Это факт. — Ты тоже выглядишь куда более приятным, когда спишь. — Так ты всё-таки признаёшь, что я тебе приятен? — Я не это имела в виду. — Я знаю, что ты имела в виду, но важно совсем не это. Ты наблюдаешь за мной, когда я сплю? — спросил Чон, глотнув терпкого вина из большого бокала на тонкой ножке. — Не специально! — тут же поспешила оправдаться Тэхи, боясь того, что Чонгук поймёт её слова неправильно. — Ты сильно ворочаешься во сне. И просыпаешься часто, почти каждые полчаса. Ложишься поздно и встаёшь рано, это сложно не заметить. Тебе снится что-то плохое? — Тэхи взглянула на него с некой жалостью, и Чон тут же заиграл желваками. Малышка Ким притихла, смекнув, что сказала о чём-то, о чём ей не следовало. Но Чонгук лишь хмыкнул, растянув губы в своей любимой наглой манере. — Мне снятся ужасные вещи. — Это плата за все ужасы, которые ты совершил. — Это плата за все ужасы, которые я пережил. Чонгук отпил ещё немного вина и с характерным стуком поставил бокал на поверхность стола, всем своим видом показывая, что разговаривать об этом он не намерен.

***

Хосок не хотел просыпаться. Во сне ему виделось, как он растирает пухлые щёчки своей ещё совсем маленькой сестрёнки. Она к нему лезет под свитер, желая согреть ручонки от сквозящего по комнате холода, а он и не сопротивляется. Наоборот, заигрывает с ней, начиная щекотать босые ступни, а потом смеётся с её поросячьего визга, расцеловывая при этом маленькие розовые коленки. Во сне нет ни холода, ни агрессии, ни правды. Нет его обличённых чувств. Во сне приятно. Да и не сон это вовсе. Это отголоски воспоминаний, когда Джису была к нему ближе собственного сердца. Хосок сердце потерял. Джису вот-вот лишится тоже. Обрывки воспоминаний покрываются рябью, когда назойливый звонок в дверь продолжает орать на весь дом вторую минуту подряд. Хосок нехотя разлепляет веки и, оторвав присохший к небу язык, материт головную боль за непрошеный визит в его черепную коробку. На пороге квартиры самым неожиданным для Хосока образом оказывается фигура его давней знакомой. Сыльги недовольным взглядом осматривает еле держащегося на ногах Чона и в своей нагловатой манере проходит внутрь, задев плечом парня и ни сказав при этом ни слова. — И тебе доброе утро. — хмыкает Чон и осторожно прикрывает дверь, чтобы не создавать лишнего шума. — Какими судьбами в наших краях? — Вот только давай без этого, Чон Хосок! — зарычала Кан, проходя в гостиную и скидывая плащ вместе с сумочкой на диван в центре залы. — Какой же ты засранец, я не просила вытаскивать меня из лап Интерпола! — Т-ш-ш… — шипит Хосок и морщится, схватившись за голову. — Не кричи так, у меня сейчас башка взорвётся. — Пить меньше надо! — намеренно громче восклицает Сыльги, уставившись на опухшего ото сна друга. — Чувствую, разговор будет тяжелым. Я в душ, а ты располагайся. Чувствуй себя как дома. И через пятнадцать минут Чон с улыбкой мартовского кота вальяжно выплывает из дверей ванной комнаты, расположенной на первом этаже его огромной квартиры. Доползти до своей спальни ему не хватило бы ни сил, ни желания. Хосок, обмотав бёдра одним лишь полотенцем, двигается прямиком в сторону кухни. Сыльги как раз заваривает кофе. Стоит Чону показаться на горизонте, как она тут же ставит перед его носом стакан с прохладной водой и таблетку от головной боли. В утренней тишине обнажаются истинные чувства. У Сыльги – откровенное негодование. Хосок же разбит. Просто разбит. И никакая маска улыбчивого парня не спасает его очевидного отчаяния. Кан слишком хорошо знает друга. Чем сильнее натянуты уголки его губ, тем крепче степень его душевной нестабильности. — То, что надо. Ты такая заботливая, нуна. И выглядишь просто сногсшибательно. — почти мурлычет Хосок, строя щенячью моську и наигранно улыбаясь не реагирующей на подобные выпады Кан в лицо. Чон заглотнул обезболивающее, осушил стакан и проследовал взглядом за девушкой, ни капельки не поддавшейся обаятельному взору Чона. Хосок умеет быть обольстительным, без лишних слов располагая к себе женскую аудиторию. Любая девушка на её месте давно бы растаяла. Кан Сыльги – не любая. Она усаживается на нагретое парнем местечко на диване с чашкой кофе в руках и, сделав глоток, тяжело вздыхает. Хосок неисправим. Кажется, она скучала. Хосок следовать примеру нуны не спешит. Он распахивает холодильник и выуживает оттуда стеклянную бутылку холодного пива, тут же открывая её и делая пару глотков. От головной боли не спасёт, но после попойки самое то. — Не знала, что ты способен на то, чтобы завести питомца. — вдруг подала голос Кан. — Какого питомца? — непонимающе переспросил Чон, перекидывая бутылку из одной руки в другую и опускаясь на кресло перед журнальным столиком. — Кота, по всей видимости. — хмыкнула Сыльги и одним лишь взглядом указала на чёрный комок шерсти, прячущийся за тюлевыми занавесками. — Что за херня? — Это не херня. Это Нуар. — одной рукой поманив к себе кота, строго проговорила Кан. Хосок уставился на Сыльги с абсолютным непониманием в глазах. Он даже не знал, что его больше удивляет: наличие в его доме кота или знание Сыльги его имени. — У него на ошейнике написано. Нуар. — пояснила Кан, отставив кружку с дымящимся кофе в сторону и потрепав питомца за ушком. — Ты не знал? — Не знал. — Ты вообще дома не появляешься? — Это, наверное, Джису притащила. — Как она? Такой простой, банальный вопрос ввёл Чона в тупой ступор. Он припал губами к стеклянному горлышку бутылки и, хоть и не сразу, но сделал несколько больших глотков. — Стала стервой. — поморщился Чон. — Разбаловал. — Сыльги лукаво улыбнулась и вновь взяла в руки кружку с кофе, оставляя на белой кромке фарфора след своей красной помады. Сыльги не понаслышке знала о том, какое место в сердце Чона отведено его младшей сестрёнке. Джису забирала абсолютно всё внимание брата и всегда была жадной до его присутствия рядом. Любовь Хосока к сестре всегда казалась Кан нездоровой. Чон когда-то был буквально одержим младшей, не позволяя даже волосу упасть с её головы. Однако Сыльги было невдомёк, во что переродилась откровенная одержимость старшего братца. В бесконечные страдания. В уродливую плотскую любовь, которой нет места. Если бы Сыльги знала, втащила бы Чону. И не раз. Может, даже колено прострелила. Или что у него находится повыше. Она бы не одобрила такое. Никто бы не одобрил. Даже Чонгуку это не понравилось, а у него мораль отсутствовала вовсе. Это уже должно было говорить о многом. От подобных размышлений у Хосока вновь запульсировали виски, а в желудке встал тошнотворный ком. Буйства собственных чувств хотелось вытащить наружу. Внутри всё крошилось на части от одной только мысли о сестре. Поэтому Хосоку хотелось не думать. — У нас в команде завелась крыса. — резко перевёл тему Чон, откидываясь на спинку мягкого кресла и скидывая руки с подлокотников. — У нас? — возразила Кан, стукнув чашкой об блюдце и выдержав напряжённую паузу. — У вас, Хосок. Если ты думал, что, отделавшись от легавых, вернёшь меня в команду, ты сильно ошибался. Я не вернусь. Я одиночка. Я не работаю в команде. — Тогда будем считать, что я тебя нанимаю. — Я отказываюсь. — Сыльги… — тяжело вздохнул Чон, крепко зажмурившись. Это утро начинало бередить его и без того расшатанные нервы. — У Чонгука навязчивая идея завоевать французские берега. Он бредит этим не первый год и останавливаться на Франции не собирается. А я не собираюсь ему препятствовать, просто потому, что это Чонгук. Париж – это только начало. Ты же знаешь, кто заправляет в Европе. Осядет Намиэль, сдадутся и другие. Искать новые кадры в такой ситуации слишком рискованно. Ты и сама прекрасно понимаешь, что доверие у нас скорее роскошь, чем обыденность. На нас точат зубы многие. Кто-то уже умудряется сливать информацию. — Довольно. — остановила Кан чистосердечное Чона. Не то, чтобы Сыльги была сердобольной и жалостливой… И Хосок определённо не умел уговаривать. Дипломатом в их с Чонгуком дуэте был далеко не младший. Хосок был скорее по части «вырезать ублюдкам сердца». Просто Кан знала, что согласится на это ещё в тот момент, когда подошла к дверям его дома. И ещё она знала, что, пусть она и одиночка, но друзей на поле боя не оставит. Точно так же, как когда-то не оставили и они её, вытаскивая из очередной задницы, в которой ей довелось побывать далеко не от лёгкой жизни, и предлагая работать вместе. Жаль, что специфика их работы – слизывать кровь с заточенных ножей. Встреться они при других обстоятельствах, не в том месте, не в то время, и не будь они теми, кем являются, наверное, жили бы сейчас спокойной и мирной жизнью, выпивая по четвергам и наведываясь друг к другу в гости по субботам. — Только на период, пока Чонгук не решит вопросы с этим французом. — Другого ответа я бы и не принял. — хмыкнул Чон, добив наконец-то бутылку прохладного пива и отставив её в сторону. — Так, говоришь, крыса завелась. Доносчик? — Хуже. — улыбнулся Хосок, обнажив свои клыки. Адреналин подскочил в крови, перемежаясь с радостью от того, что Кан снова в деле. — Воришка. — Ух… Чонгук их обожает. — Обожает ломать им пальцы и рубить руки. — Дай мне несколько дней. Чон лишь прикрывает веки и, вскинув брови, качает головой в знак согласия. А после в зале воцаряется тишина. Долгая, тягучая и совсем немного напряжённая. Сыльги рассматривает новых чернильных змеев на рёбрах Чона. А Хосок скользит взглядом по приоткрытым красным губам своей давней подруги. Он проходится языком по ряду белоснежных зубов и толкает его за щёку. И оба знают наверняка, что будет дальше. — Выпьем вина? — будто невзначай предлагает Чон. Сыльги смотрит на него, как на идиота, и отвечает, хищно улыбаясь: — Нам не по пятнадцать. Мы уже не дети. — Понял. Они друзья, но… Но трахается Хосок отменно. И Сыльги это знает не понаслышке. Секс без обязательств – это, пожалуй, любимая часть их дружбы.

***

Джису вернулась домой после изнурительной съемки для дорогого бренда. Она украсит обложку предновогоднего выпуска VOUGE. Не то, чтобы она мечтала быть моделью. Просто когда-то её примечательную мордашку заметил не малоизвестный в узких кругах продюсер, предложив ей устроиться в его модельное агенство. С того момента и посыпались контракты. Джису стала узнаваема, к ней подходили на улицах, чтобы сделать фотку или взять автограф, количество подписчиков в социальных сетях неумолимо росло, а гонорары становились всё больше и больше. Но Чон никогда не прилагала особых усилий в попытках обрести известность. В модельное она пошла скорее из вредности, чтобы брату жилось тяжелее. Хосок, ввиду своей работы, был личностью скрытной, о его делах информации числилось катастрофически мало. Подобного он требовал и от сестры. А когда она, в очередной раз стараясь привлечь к себе внимание, покрутила перед его носом журналом с собственным лицом на обложке, он лишь поручил семейному адвокату проверять контракты на съёмки, предлагаемые младшей Чон. А Джису от того факта, что Хосоку от её действий ни холодно ни горячо, лишь сильнее впала в отчаяние. Она твёрдо для себя решила: если старшему братцу до неё дела никакого нет, она сделает что угодно, пойдёт на любые жертвы, чтобы вывести его на эмоции. И с тех пор началась их игра «тяни-толкай». Джису Хосока изводила как могла: то юбку покороче наденет, провоцируя на то, что ни один из них вывезти не сможет, то на всю ночь нарочно пропадёт, зная наверняка, что старший брат сегодня дома. Хосок в этой игре не отставал: становился холоднее и отстранённее, забивал, зажимал в кулак ноющее сердце и игнорировал. Как же профессионально он её игнорировал, не показывая засохшие корки новых ран. Ему бы по столу стукнуть следовало, приструнить младшую сестрёнку, но даже короткие разговоры с ней выводили Чона на эмоции. Далеко не позитивные. Далеко не нежные и заботливые. Он хотел только грязь. Изначально. Теперь пришла его очередь «толкать». И он толкнул слишком сильно, сделал это ненамеренно, не рассчитал силы. Сердце малышки Чон каменеет, переставая стучать, когда она замирает в коридоре второго этажа, слыша откровенные стоны из спальни старшего брата и видя за приоткрытой дверью его фигуру, вжимающую в постель чьё-то женское тело. В постель, запах которой она так любит. В постель, на которой ещё пару дней назад он точно так же ласкал её тело. В постель, из которой она не хотела выбираться, наслаждаясь короткой близостью. Джису так дёргается на месте, будто к ней прикладывают электрошокер. Закусив до крови губу, тянет в лёгкие воздух, никак вдоха сделать не может. Как будто из неё жизнь по крупицам высасывают. Но самое обидное, что Хосок её замечает. Замечает осунувшуюся и застывшую на месте фигуру сестры, её стеклянные глаза и раскрытый в немой истерике рот. Хосок замечает и взгляда не отводит намеренно. Он показывает Джису всю сущность собственного отношения к ней. Сущность самого себя. Хосок – блядь. И этого не отрицал никогда. Но Джису об этом никогда не знала. На что способен настоящий Хосок – не знала. Не знала. Не знала. Не знала. Что может быть так больно. Что мысли оборвутся. Что тело перестанет слушаться. Что слёзы побегут по щекам бесконтрольно. Это как предательство. Хосок предавал не её тело. Он душу её продавал дьяволу, сам того не понимая. А Джису всё думала и думала, когда же они дойдут до точки невозврата. Когда отношения разрушатся окончательно. Когда настанет момент, в который ей придётся вычеркнуть старшего брата из своей жизни. Когда игра закончится. Момент настал. И вычеркнуть уже пора давно. И хочется это сделать. Но остатки воспоминаний о светлых моментах из прошлого не позволяют, якорем на месте держат. Камнем на сердце лежат. И огонь тухнет в её зрачках окончательно, унося с собой остатки здравого рассудка. Джису надо закурить или выпить. Может, закинуть таблетку под язык, вкус которой за последние дни она забыла. Потому что Хосок сказал, что это под запретом. Но сам Чон – ходячая масса, накачанная невесть пойми чем в моменты особого отчаяния. Да и плевать теперь ей на все его слова, завёрнутые в красивую обёртку ненастоящей заботы. Если бы правда беспокоился (а Джису на совсем немного показалось, что старшему не плевать), не вытворял бы подобного у неё на глазах. Джису лишь прикрывает глаза и сглатывает. Вот-вот грохнется в приступе истерики, но делает шаг назад. А потом разворачивается и уходит, хлопая дверью собственного дома. Теперь это не её дом. Ей мерзко в нём находиться. Конечно, она и до этого знала, что старший братец не вылезал из борделей и клубов, однако в дом он никого не приводил, в свою кровать не укладывал и уж тем более не ставил никого раком у неё на глазах. Джису думала, что её душевная боль наконец-то начала растворяться. Наивная. Боль лишь сделала шаг назад, чтобы после ударить посильнее.