Искусство умирать

— Мне нужен мастер сегодня же. Это не обсуждается. Это невозможно, чтобы во всём Сеуле не нашлось банки грёбаных белил! Голос Чонгука слышался отдалённо и сквозь утреннее просонье звучал слишком резко. Но ещё не просунувшийся мозг Тэхи сразу уловил суть его телефонного разговора. — Я не буду ждать до завтра эту сраную итальянскую краску! Закрасьте это хоть штукатуркой, мне плевать. Чтобы к вечеру этого художества не было на моей стене. Нет, я не… — Не надо закрашивать… — Тэхи, глаза толком не разлепив, хриплым ото сна голосом забормотала свои первые слова. Тишина повисла в комнате, и ей даже показалось на мгновение, что это всё нереальное, ей просто снится сон, в котором Чонгук хочет избавиться от её творения, но отмерший через полминуты Чон всё-таки опроверг зародившееся в её мутоном сознании предположение. — Я перезвоню. Он быстро сбросил вызов, убрал телефон в карман кашемировых брюк и за несколько шагов добрался до кровати, на которой распласталась ещё не до конца пробудившаяся Тэхи. — Проснулась? Край матраса по правую сторону от неё прогнулся под чужим весом. Чон медленно склонился над её лицом. В его чёрных глазах блеснула вселенская усталость, быстро сменившись ледяной пустотой. — Оставь рисунок, не надо… — А тебя кто-то спрашивал? — перебил он вмиг встрепенувшуюся Ким, нежно коснувшись костяшками татуированных пальцев её гладкой щеки. Тэхи окончательно распахнула глаза и надула бледные губки. Такая милая и сонная девочка, с ещё детскими чертами лица, с по-глупому застывшим непониманием в глазах. Чонгук мягко мазнул большим пальцем по её пересохшим за ночь губам, сдавленно улыбнулся, наклонил голову к левому плечу и переместил длинные пальцы на её подбородок. — Доброе утро, моя милая дрянь. — нескрываемое отвращение в голосе, смешанное с неподдельной яростью, вылилось на Тэхи ушатом смертоносного яда. Напуская нежность резко сменилась привычной грубостью: он скривил губы и брезгливо одёрнул руку от её лица, тут же поднимаясь с кровати. Снова он недоволен, холод по её венам пускает и Тэхи дышать через раз заставляет. — Быстро собирайся, надо ехать. У меня много дел сегодня, не заставляй себя ждать. — коротко скомандовал Чон и, не дав ей даже слова сказать, натянул пиджак и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Тэхи сглотнула вязкую слюну и крепко зажмурилась. Не такой реакции она ожидала от него увидеть. Она вообще от него ничего не ждала. Но в памяти рисовались обрывки его горячих рук, сомкнутых на её застуженном от ночной лихорадки теле. И это почему-то грело изнутри. Тэхи готова была хвататься за этот светлый огрызок воспоминаний о кошмарной ночи, будто он мог что-то значить. Потому что вот, ещё совсем недавно, буквально пару часов назад, Чонгук сжимал её в своих объятиях без желания разорвать её на куски. Тэхи бросила короткий взгляд на стену, где красным маревом сиял живописный рисунок, и её передёрнуло от боли. Она не планировала заходить так далеко, но уже после первых мазков по своему выдуманному полотну Тэхи поняла, что не сможет остановиться, не доведя дело до конца. Она писала картину не чувствуя боли, не замечая ход времени, не реагируя на реальный мир. Будто закончить начатое было самой важной её целью в этой жизни. Почти арт-терапия, если не брать в расчёт тот факт, что эта работа могла стоить ей жизни. Тэхи ухмыльнулась собственным мыслям, как ухмылялся иногда Чонгук, когда она делала или говорила что-то совершенно несуразное, и поднялась с кровати, тут же застонав. Тело ломило, перебинтованные руки зудели, и каждый задетый тупым стеклом нерв дрожал от боли. Но Тэхи лишь плотно сомкнула зубы и двинулась к гардеробу, чтобы, как и просил Чонгук, быстро собраться и не заставлять себя ждать. Он ясно дал понять, что не в духе. Она не нашла Чонгука ни в зале, ни на кухне, его не было и на площадке перед домом, поэтому, услышав доносящиеся с заднего двора звуки, Тэхи уверенно направилась в сторону небольшого пристроя к дому. Внутри пристрой оказался гораздо больше, чем показался Тэхи снаружи. За чёрной решёткой, запертой на замок, располагался просторный вольер, в котором нетерпеливо сновали туда-сюда две огромные чернющие, точно смоль, собаки. Оди торопко вставал на задние лапы и лез мордой в щели чугунной решётки; Амо, высунув язык и еле сдерживая инстинктивное желание наброситься на еду, суетливо носилась из стороны в сторону и изредка рычала. Справа от вольера, за прозрачным вакуумным стеклом находился настоящий домашний полигон – местное развлечение Чон Чонгука. На столешнице, ограждающей комнату от пустого пространства для тира, были разложены все существующие виды огнестрельного оружия. Тэхи столько стволов в жизни не видела, а потому подобное изобилие орудий смерти заставляло её глаза на лоб лезть, а губы нервно дрожать и сжиматься в тонкую полоску. Чонгук рылся в большом холодильнике, перебирая в чёрных латексные перчатках туши свежего мяса для своих псов. Заметив топчущуюся в проходе малышку Ким, что осматривала пространство хозяйственной будки, он смерил её холодным взглядом, электризующим пространство от нескрываемого недовольства, схватил две говяжьи вырезки и с характерным звуком захлопнул прозрачную дверцу холодильной камеры, привлекая к себе её внимание. Он уложил толстые куски красного мяса на подручный столик, выудил из кармана ключи от большого замка и, прежде чем открыть клетку, строго скомандовал псам: — Место. Собаки послушно рванули к противоположному углу своей комнаты и уселись напротив глубоких мисок с выгравированными на них именами. Каждый напротив своей. Чонгук, схватив подготовленный своим питомцам завтрак, медленно пересёк вольер и разложил по мискам свою заготовку. Почти дикие собаки в предвкушении облизывались и слюнявили бетонный пол, ожидая следующей команды хозяина. Тэхи завороженно смотрела, как два огромных зверя, скрипя клыками, терпеливо ждали разрешения, а Чонгук нарочно медлил, дрессировал в них выдержку, какой обладал сам. — Жрать. — вдруг раздалась команда, после которой голодные псы с рыком кинулись к кускам свежей дичи, вгрызаясь в неё массивными клыками и разрывая туши на куски. Тэхи вздрогнула и зажмурилась. Ей на мгновение показалось, что это было настоящим чудом, когда при первой их встрече собаки не разорвали её плоть на такие же куски. Чонгук ведь только этому их и учил – рвать на части, грызть до костей и глотать, не пережёвывая. По её коже побежали гусиные мурашки, волосы встали дыбом от осознания того, что звери были похожи на своего хозяина до такой степени. Чонгук неподвижно стоял позади своих псов, наблюдая строгим взглядом, как животные послушно выполняли его команду. Одно его присутствие в комнате заполняло её запахом пороха и крови, и Тэхи в подобную обстановку никак и никогда не вписывалась. Чонгук её вписывал насильно. Он её разобрал на части, а сейчас по-новой собирает, под себя делает. Накормив псов, Чонгук с чувством выполненного долга вышел из вольера, вновь заперев его на замок и пообещав питомцам поиграть с ними чуть позже. Он, слова ни проронив в адрес Тэхи, холодно глянул на неё, заставив поёжится, и направился в сторону гаража. Ким засеменила за ним. Чонгук минул выстроенные в ряд машины и, схватив с крючка ключи, подошёл к чёрному элитному байку. Тэхи подкралась к Чону как раз в тот момент, когда он застегивал на голове мотоциклетный шлем. Она с заставшим в глазах вопросом оглядела не реагирующего на неё мужчину и, поджав губы, спросила: — Куда мы едем? И как поеду я? Тэхи знала ответ на второй вопрос, но мольба в её голосе была настолько очевидна для Чона, насколько он сейчас был в состоянии реагировать на каждый её тяжёлый вздох так, как делал это раньше – без жалости, без желания разбиться в лепёшку, лишь бы ей было комфортно. Чонгук не понимал, откуда взялась в нём подобная мягкотелость, но уступать ей не собирался ни разу. Не в этот раз. Слишком закалён он был, чтобы так легко прогибаться под прихоти какой-то девчонки. Чон схватил второй шлем с кожаной сидушки байка и грубо впихнул его в руки малышки Ким. Та назад отшатнулась от резко переданного ей предмета и еле в руках его удержать смогла, раздосадовано опустив голову. В следующее мгновение Чонгук уселся на байк и толкнул ногой подножку мотоцикла. — Быстрее. — через сжатые зубы процедил он. — Или я запру тебя в клетке со своими псами на целый день. — добавил, хоть и понимал, что собаки навряд ли её тронут. Но он видел, с каким безмолвным ужасом она смотрела на глодающих мясо псов, он знал, что Тэхи определённо их боялась, а оттого поспешила нацепить головной убор и запрыгнуть на сиденье байка. Чонгук завёл байк и рванул вперёд без предупреждения. Тэхи дёрнуло назад, она взвизгнула и, чуть не свалившись с мотоцикла, крепко ухватилась за мужскую талию. Через пару минут они уже гнали по полупустой трассе в направлении, обратном от того, что вело в город. Чонгук выпускал пар, давил на газ и нарочно пролетал почти у самых боковин редко мелькающих на дороге машин. Он её не видел, но знал наверняка, что она жмурилась. Тэхи дрожала, и Чонгук каждой своей живой клеточкой чувствовал, что пугает и без того отчаявшуюся Тэхи. А она искренне верила, что Чонгук задумал сегодня распрощаться с жизнью. Куда они ехали спрашивать боялась, просить Чонгука вести аккуратнее – и подавно. В конце концов, это не самое ужасное, что мог сделать с ней Чон. По-настоящему ужасно было дальше. Он резко тормознул неподалёку от каменистого склона и быстро спрыгнул с мотоцикла, предварительно заглушив его. Он отошёл на пару шагов и остановился неподалёку от байка. Стоял, как вкопанный, придавливая тяжёлыми берцами и без того прижатую ветром к земле высокую зелень и будто время тянул, в голове диалог с собой вёл и остановиться, пока не поздно, самого себя просил. Чонгук будто со своими мыслями спорил и каждую частичку себя, прекратить всё это желающую, переспаривал. Тэхи непонимающе пялилась в его спину и заговорить не решалась, чувствовала, что хорошего ничего не произойдёт. Она виду не подавала, но внутри всё зажималось и плющилось. Северный ветер обдувал её пущенные по плечам волосы, забираясь под тёплый кремовый свитер, отчего-то ни черта не греющий. В голове роились мысли, но все до единой сбивались, никак не формируясь во внятные предложения. — Что происходит? — неожиданно сорвались с её губ слова, но Ким тут же притихла, вслушиваясь в ярый бой морских волн о серые скалы вдалеке. В густом утреннем тумане мало что было видно, но тёмная морская гладь, раскинувшаяся у подножия остро-заточенного каменного свода, отчётливо плыла по сетчатке её карамельных глаз. — Ты в порядке? Чонгук не отвечал так долго, что Тэхи наконец-то поняла, что отвечать он не собирался вовсе. — Подойди сюда. — скомандовал он. Его ледяной тон, ровный настолько, что почти безжизненный, пустил волны мурашек по её телу. Тэхи не хотела слезать с мотоцикла. Ей казалось, что, сойди она с него, лишится невидимой защиты. Этот островок – единственное безопасное место для неё. И она была права, но толку в её правоте не было никакого, Чонгук в этот раз не церемонился, в несколько движений оказался рядом с байком и сдернул с него резко начавшую сопротивляться Тэхи. Она на ноги твёрдо встать не успела, как получила грубый толчок в спину, на пару шагов вперёд пролетела и, не успев сгруппироваться, шмякнулась грудью на сырую траву, переваривая очередную порцию боли, заготовленную в теле за ночь и любезно присыпанную грубым движением Чона. — За что ты злишься на меня?! — Тэхи хотела спросить, но получилось только выпалить слова с въевшейся в язык досадой и не отпускающей голос обидой. Она тут же, превозмогая окутавший тело мандраж, обернулась и колени поджала, на него снизу в верх смотря. Он возвышался над ней, как коршун, смотрел на неё, как на запуганную, загнанную в угол добычу. Внушал настоящий ужас своим отстранённым видом. Но в антрацитовых зрачках плескалось не только это, было что-то ещё. То, что явно доставляло ему большее удовольствие. Унижение. Он смотрел на неё, как на ничтожество. С таким больным азартом в глазах, спрятанным за мертвецки спокойным выражением лица. Будто смаковал это чувство по-новому, будто успел забыть, какого это – не задумываться о том, что происходит в её светлой головке в моменты её глубочайшей безысходности. — Поднимайся. — стальным басом. Без тени сомнения в голосе. Он думал, что сомневался. Но понял, что пойдёт на это ещё тогда, когда решил привезти её сюда. В его голове не было обратной дороги. — Чего ты хочешь от меня? — не выдержав нервного напряжения, запищала малышка Ким и инстинктивно поползла назад, царапая ладони о сухую траву, когда он сделал шаг к ней навстречу. Его взгляд был похож на тот, с каким он на провинившихся перед ним предателей смотрел. Но Тэхи не предательница. Она его не предавала. Однако в его чёрнющих зрачках уже магма ярости плескалась, её кожу лизала, жгла и сдирала. И Тэхи искренне не понимала, за что сейчас глотает всю эту безмолвную желчь. Он ничего не делает просто так. Он предупреждал её, всегда предупреждает. За всё надо платить. Как часто он повторял это? «Ты моя игрушка», «Ты в моей власти», «Ты должна заплатить», «Ты должна заслужить». — Я хочу, чтобы ты отвечала за свои идиотские поступки. — его голос хриплым басом разнёсся по округе, смешиваясь с шумом бурного прибоя. — Чтобы ты наконец поняла. У всего. Своя. Цена. — отчеканил он слова по-отдельности. — И ты будешь платить, пока не научишься вести себя покорно. Покорно. Вести себя так, чтобы не вызвать в нём ни одну эмоцию. Чтобы он не чувствовал к ней ничего, что могло бы спровоцировать его на действия. Слиться со стенами, запереть в себе всё человечное, доброе, светлое, спрятать подальше возмущения, слёзы, очевидный страх. Закрыть это всё в себе настолько, чтобы её было не различить от пустого сосуда. Но в Тэхи ведь и так осталось слишком мало, почти ничего. Малышке Ким казалось, что в ней было задавлено абсолютно всё, и Чонгук свободно мог лепить из неё какую-то неоднородную массу, прогнутую исключительно под его желания. Чонгук рисовал из её крови какой-то совершенно новый жизненный сюжет, не проходящий ни под одну правильную формулировку счастья, не подходящий вообще ни под что. Но идеально вписывающийся в него самого. И этого ему было достаточно. Достаточно для того, чтобы не отпускать её. — Я не понимаю… — истерично зашептала Ким, начав дёргаться на сырой земле и сучить ногами по скользкой траве, когда его пальцы окольцевали её щиколотку, притягивая ближе. Чонгук был непредсказуем, и паника, клокочущая где-то в горле затравленным на корню криком, набирала обороты. Страх перед неизвестностью пугал. А Чонгук был сплошной неизвестностью. — О, не бойся, мышонок, я всего лишь хочу тебе помочь. — прошипел через плотно сжатые зубы Чонгук, наконец заставив её подняться. Но только чтобы снова толкнуть. Чонгук обещал не делать ей больно. А он держал свои обещания. Потому что в постели он и правда будет осторожней. Но только в ней. За пределами спальни это правило не работает. Ещё он говорил, что не будет больше её мучать. И здесь он тоже оставался с чистой совестью. Потому что не мучал, а учил. Преподавал ей урок. Дрессировал свою мышь. И цена её ошибки была её жизнь, как и обычно. В действительности он всего лишь помогал закончить ею же начатое – толкал её к краю обрыва. А Тэхи готова была свихнуться, потому что её вопросы игнорировались с диким раздражением, будто она и правда строила из себя дуру, ничего не понимая. — Разве ты не этого хотела? — ещё один толчок, Тэхи вновь отшатывается назад, чувствуя, как редеет зелень под ногами, уступая пыльной земле. Они же совсем близко к обрыву. — Ты правда думала, — толчок, шаг назад. —что у тебя получится отделаться от меня… — толчок, шаг назад. — смертью? Голос дрогнул на последнем слове. Она точно слышала, как звук оборвался. Что? Щелчок в её голове. Всё встало на свои места. Теперь понятно. Толчок. Шаг назад. — Ты ненормальный! — выдохнула Тэхи изнеможённый шёпот, что растворился в морских волнах, обрушившихся на крепкие скалы. — Ты до сих пор не поняла? — ледяные пальцы вцепились мёртвой хваткой в тонкую шею. Такой привычный жест, уже почти не пугающий. — Я – твоя смерть. Яд в его словах выбил из неё весь дух. Он слегка дёрнул рукой, и Тэхи оступилась, скользнув пяткой по самому краю каменистого выступа. Отступать было некуда. Ей всегда было некуда от него бежать. Поэтому Тэхи даже не пыталась. Она перевела зрачки на кривой разрез между лоскутком земли и серой невесомостью. Пара сантиметров, отделяющих её от свободного падения на заточенные скалы, тонущие в наплывах беснующихся волн. Пара сантиметров между жизнью и вечным сном. Тэхи чувствовала, как смерть, перемешанная с солью, незаметно подкралась сзади и царапала её плечи, нашёптывая молитвы. И только сейчас её охватила настоящая истерия. Она вцепилась в его руку, сжимающую её горло, как за последний канат, держащий её в этом мире. Глаза забегали по натуженному мужскому лицу, выискивая в нём хотя бы зацепку на то, что он это не серьёзно. — Ты сдохнешь, только если я разрешу. И сейчас я разрешаю. Дарю тебе такой шанс, ты должна быть рада. — Всё не так… — Чего ты трусишь? — оборвал он её слова, сжав руку на шее покрепче, будто не хотел даже слушать. — Просто шагни назад. Поверь, это гораздо приятнее вскрытых вен. Болезненные надрывы в её прояснившемся сознании клацали зубами, кусая тело колючими мурашками. Тэхи начинало колотить только сейчас, будто организм реагировал на опасность постепенно, набирая обороты паники с каждым произнесённым им слово. Но больше, чем от понимания верной смерти в трехста метрах под ногами, кровь стыла от того чёрного огня, что горел в больных зрачках напротив. Тэхи видела Чонгука разным: злым, нетерпеливым, агрессивным, решительным, угрожающим, но ещё ни разу таким свихнувшимися. — Ты не имеешь права забирать жизнь, которая тебе не принадлежит. Чонгук рычал, но Тэхи слышала отчётливо скользящую в его словах горечь, и почему-то именно она заставляла тело содрогаться, как от приливов чистейшего крошенного стекла, пущенного по её венам вперемешку с ледокоином. — Я бы не стала этого делать. Ты не понимаешь! Это вышло случайно! — Тэхи кричала, ей казалось, что она кричит. Но в действительности её губы раскрывались в задушенном хрипе, а голос еле слышно шипел. — Хочешь, полетим вместе? — вдруг предложил Чонгук, будто сменив гнев на милость в своём голосе. В порядке ли он? Определено, нет. Он был не в себе, чертовски не в себе. Больная, кривая улыбка рассекла его оскал. И Тэхи поняла, что он и правда готов сорваться вниз. Но он не сделал и шагу. Вряд ли он вообще ещё пошевелится. Просто это выше его… нет, не сил. Выше его желания. Желания оставить Тэхи себе не просто до конца их жизней, пока смерть не разлучит их. Навечно. Потому что даже смерть не сможет отнять Ким Тэхи у Чон Чонгука. — Хватит, прекрати! — её коротенькие ноготки вонзились в заполненную чернилами кожу его рук, оставляя кровавые подтеки полумесяцев. — Я бы не стала… Это было порывом вдохновения. — Тогде считай это тоже порывом вдохновения. — прошипел Чонгук, приблизившись к её лицу. — Это просто искусство! — Это самоубийство! — взрывается он окончательно, хватая Тэхи за плечи и начиная трясти её и без того робеющее тело. — Ты, сука, не сбежишь от меня даже на тот свет. — на жилистой шее выступает синеватая вена, его скулы скованы жутким напряжением, и слова вылетают из глотки вместе с тяжелым дыханием и горьким комом. — Не после того, что ты мне сказала в ту ночь! И тогда Тэхи понимает ещё одну вещь. — Чонгук, — усмиряя свою дрожь, шепчет Ким, начиная елозить руками по его плечам. — Чонгук! — зовёт его чуть громче, будто молит прекратить весь этот ужас. — Тебе больно. — вымученно, почти стон. Её ладони накрывают холодные щёки Чона, и он вмиг стихает. Волна безумия и ярости медленно спадает, уступая место капле здравого рассудка. Чонгуку больно. И это правда. Это единственная мысль, которая имеет место в его голове, которая оседает в сознании. Чонгуку больно, но он не чувствует боли. Его боль чувствует Тэхи. Теперь она – его не выплаканные слёзы, его дерущая грудину истерика, его надорванные раны и лопнувшие мозоли. Она – все его колотые и резанные, все ожоги и переломы, каждый шрам и каждый призрак прошлого. Тэхи за него всё это переживает, его боль себе забирает и усмиряет её, делает не такой острой, сглаживает все углы. Потому что Тэхи может позволить и позволяет себе её чувствовать, а Чонгук – нет. Чонгук каждый раз зубы стискивает и глаза закрывает, игнорирует и идёт вперёд. Тэхи теряет части себя, отдаётся ощущениям сполна, пережёвывает горесть и глотает её, в себе хороня. — Ты никуда от меня не уйдёшь. Тэхи Чонгуку необходима. Она нужна ему, как воздух. Нужна, чтобы каждый раз перемалывать все ужасы его реальности, чтобы дарить мнимый покой, забирать у него всё самое худшее, отдавая взамен что-то светлое, тёплое. Распробовав однажды её нежность на вкус, Чонгук стал зависимым. Из-за этого так тянет, из-за этого он не в силах делиться ею с кем-то. И это его убивает. Осознание того, что без Тэхи ему тяжело. Потому что Чонгук не нужен Тэхи вообще. Он уничтожает её жизнь, дарит ей столько мук, сколько нормальный человек вынести не в состоянии. И всё же у Тэхи сжимается сердце, потому что своё Чонгук превратил в лёд, но продолжал мечтать о тепле. А Тэхи была теплом, искренне и отчаянно желавшим стать лютым морозом, но по воле рока превратившимся в ещё более яркий свет, способный греть их обоих. Это ненадолго. Это когда-то закончится. Один маленький человек не в силах выносить двойную порцию боли, не способен сострадать тому, кто эту боль дарит и чувствовать заставляет. Но Тэхи слишком жаль. Жаль себя, Чонгука и эти мерзкие обстоятельства, при которых они встретились. — Я не уйду. — подтверждает Тэхи его слова, чувствуя, как горят изнутри лёгкие. — Поклянись мне. — всё ещё разъярённо звучит его голос, но он наконец-то отступает назад, Тэхи к себе подтягивает и в глаза ей заглядывает, осторожно убирая за уши растрёпанные волосы. Тэхи притихла. Чонгук скользнул ладонями по линии её челюсти и огладил большими пальцами белые щёки. Он всматривался в её глаза, ожидая ответа, но Тэхи продолжала молчать, испытывала его терпение и не на шутку начинала заводить по-новой. — Поклянись. — процедил Чон, стирая в крошку сомкнутые зубы. — Ну же! Тэхи всё ещё ничего не говорила, наблюдала за тем, как резко меняется его взгляд, как пальцы на щеках начинают сжиматься, и он медленно начинает свирепеть от собственной беспомощности. — Тэхи. — так убедительно и глубоко звучит его голос, смешиваясь с солёными брызгами вдалеке. Он приближается к её лицу настолько, что их сбитые дыхания начинают работать в унисон. — Если не моя, то ничья. Тэхи ведь уже дала ему второй шанс. И третий даст. И ещё сто таких же шансов ему подарит. Потому что она слишком мягкая, сердобольная, наивная. А ещё потому, что Тэхи должна двигаться дальше. И она двигается. Тэхи должна подстроиться под реальность, создаваемую для неё Чонгуком. И она подстраивается. Уже давно делает это. Но сейчас он просит проговорить то, что и так очевидно. И это чертовски больно произносить вслух. Это будто ставить точку в дописанном романе, чтобы потом сжечь его на адском кострище, забыть и никогда больше не вспоминать, чтобы не ворошить затянувшиеся раны. — Если не с тобой, то ни с кем. Клянусь.

***

— Джису, нам надо поговорить. Это было первое, что сказал Хосок, подорвавшись с постели, когда Джису, перевернувшись с одного бока на другой, коснулась прохладной рукой его моментально напрягшегося торса и скользнула по рельефной поверхности вниз. Джису приподнялась на локтях и склонила голову вбок, оглядывая раздражённо натягивающего на бёдра боксеры Чона. — Как мило, что ты снизошёл до разговора со мной. — хмыкнула Джису. — Мне казалось, тебе нравится только трахаться. И молчать. Хосок тут же оскалился, его глаза заискрились от злости, и младшая даже стушевалась на мгновенье от ядовитой ярости, чётко отпечатавшейся на его лице. Она сама его спровоцировала, а Хосок просто идиот, потому что повёлся. Опять. — Выбирай выражения. — сжал зубы. Давно ему так открыто и бездумно никто не дерзил, Хосок от такого отвык. А слышать подобные слова из уст своей милой, прелестной сестрёнки ему порядком начинало надоедать. — Или распрощаешься не только со своей блядской школой, но и с контрактами в модельном. Джису задрала нос ещё выше. Этот разговор не хотелось начинать, ибо его конец был очевидно неприятным. — Ты не посмеешь. — А ты не посмеешь помыкать мною. По крайней мере, пока находишься под моей опекой. — вялый аргумент. Нормальный опекун не вылизывает своего подопечного под покровом ночи, не стонет до стёртых губ его имя и не искрится в блаженном оргазме. — Ты просто ахерительный папочка. — ядовито цокает Джису. — Кажется, ты меня немного не понимаешь, сестрёнка. Его лицо скривилось, голос стал на три тона ниже, а глаза вновь приобрели леденящий душу оттенок безразличия. Джису ненавидела, когда он так на неё смотрел. Будто на неживую или прозрачную, несуществующую на физическом уровне. В такие моменты хотелось броситься брату на шею, умоляя его прекратить, остановиться, взглянуть на неё не с сокрушительным безразличием, а с давно забытым тёплом. Только Джису знала, если ринется к нему в слезах, уговаривая, Хосок её оттолкнёт и сделается ещё более хмурым и равнодушным. Это работало только в детстве. И момент, когда он обрёл такое страшное качество, как хладнокровие, был безвозвратно упущен. А потому в жизни Джису после слова «детство» была только пропасть. Такой огромный пробел: вот она маленькая, любимая и огретая его заботой, потом полноценное ничего, и вот они снова вместе. Только теперь в извращённой и жестокой форме, насильно скомпрометированной самой Чон Джису. — Я желаю тебе только самого лучшего. — монотонно говорит Хосок. — Поэтому мы сделаем вид, что ничего не было. Забудь эту ночь. И прошлую тоже забудь. Ты переведёшься на домашнее обучение и займёшься своими играми в модель. У Джису дёргаются губы в нервном смешке. — У нас всё было. Даже больше, чем нужно. Ты предлагаешь мне сделать вид, что ничего не было, убеждаешь, что это ошибка, и хочешь, чтобы я всё забыла. — она начинает смеяться. Истерично. Смахивает на психопатку, но у Джису ведь и правда не всё в порядке с головой. — Я не хочу забывать. Мне нравится. — Ты отдаёшь отчёт своим словам? Что тебе нравится? Ты умом тронулась? Определённо, да. Тронулась. Как и Хосок. Они оба сбрендели. От пьянящей ночной неги не осталось и следа. Обстановка в комнате резко сменилась с мягко дурманящей на агрессивно накалённую. Отчаянно хотелось повернуть время вспять, оставшись на разнеженных от плотских утех простынях ещё хотя бы на пару минуточек, ещё разочек ощутить своё тело в крепкой мужской хватке и не страдать, не думать, не искать ответов на скопившиеся за дамбой разочаровывающей реальности вопросов. Хосок брал её всю без остатка – значит, был рядом. А ей этого было достаточно. Ночь накрыла их безумным притяжением, скрывая лица и вытесняя здравый рассудок. Но животный секс, охватившая страсть, самая простая похоть… Ничего из этого не поможет их уродской ситуации. — Мне нравишься ты. Нравится, когда ты рядом, когда мы вместе… — перечисляла Джису, нисколько не гнушаясь тем фактом, что Хосок, вообще-то, её родная плоть и кровь. К старшему брату она никогда романтических чувств не питала. Джису вообще ни к кому никаких чувств не испытывала, всю жизнь зацикливаясь лишь на тараканах в собственной голове, на ярлыках, навешанных на неё обществом, на социальном статусе собственной персоны… Единственное, что она ощущала отчётливо – это перманентную ненависть к собственному существованию. Но к старшему брату всё-таки было особенно трепетное отношение. Какое-то неестественно нежное, от которого щемило в груди. Как и у самого Хосока к ней. — Прекрати говорить такое. Тебе химия последние клетки мозга отравила, у тебя бред, и ты не понимаешь, что несёшь. — Хосок, кажется, говорил это для себя. Себя убеждал, уговаривал. — Я, значит, наркоманка, а ты весь такой белый и пушистый? — вспылила младшая, резко подавшись вперёд. Невесомое сатиновое одеяло сползло до пупка, оголяя ни чем не прикрытую грудь. Холодок побежал по коже, когда тусклый взгляд брата невольно упал на её ключицы, разукрашенные синеватой россыпью его безрассудства. — Может, проблема не во мне? Ты во всём виноват! Это было твоим решением – закрыться от меня, отдалиться, исчезнуть из моей жизни. Мне было одиннадцать, чёрт возьми, когда ты начал молчать. Что я должна была думать? Что я должна была делать? Ты всё решил за меня. Ты ни разу не спросил, что чувствую я! Всё, чего я хотела, чтобы ты просто был рядом. Так ответь мне, я настолько тебе ненавистна, что схожу только за девочку на одну ночь? Яростная тирада оскорблений вырвалась из Джису, как птичка из клетки. У неё для брата было припасено достаточно плевков и обид, и все они были колючими, задевающими за живое. Чон могла весь день без остановки корить брата, и всё равно ругательства бы не закончились, потому что в глазах Джису Хосок был повинен чуть ли не во всех её болячках. Но это и было правдой. Её мир начинался и заканчивался на Хосоке. Только вот ему самому ей сказать было нечего. — Прикройся. — сухо бросил он, переведя стеклянный взгляд на панорамное окно за её спиной. Будто смотрел сквозь неё, не замечая. — Не спорь со мной, так будет легче. Легче для кого? Для Джису, которой, оказывается, нужен этот разговор, как воздух, чтобы расставить все точки над i? Или для самого Хосока, чтобы он и дальше припеваюче смог бегать от образовавшейся проблемы, никак не желая её решать. — Всё будет как раньше. — бесцветным голосом произносит Чон. И Джису готова разрыдаться, потому что «как раньше» – это значит никак. Это значит без него. Не родные. Не родственники. Не семья. Как и говорила Джису, он ей не брат. Потому что её Хосок так бы не поступил. Но её Хосока больше нет. И его Джису нет тоже. Вот и парадокс – она ищет своего тёплого и доброго брата, а он желает приласкать свою милую и лучезарную сестрёнку. И оба они забывают, что стёрли этих людей с лица земли. Каждый собственноручно. — Почему? — шепчет Джису. — Почему ты снова уходишь? — Я не могу остаться. — Что тебе мешает? — Я люблю тебя. И Джису начинает смеяться. Господи, да если любишь человека, надо ли уходить от него? Какой в этом смысл? Зачем бросать её, оставлять разлагаться от перекашивающего одиночества? Наедине с собой Джису чувствует себя неполноценной, неживой, испорченной куклой. Рядом с ним – всё не так. Она нужная. Конечно, он любит её. Он и должен её любить. От того она и смеётся, не замечая слёз, скривившихся уголков губ и надломленных бровей. А потом оказывается, что это не смех вовсе. Джису рыдает, улыбаясь. Потому что тоже его любит. Только она не понимает, что любовь Хосока – другая. Не невинная, не братская, не такая, какой его любит она. А вот сам Хосок это знает прекрасно. И ненавидит себя за это. Хосок ушёл. Джису обессилено упала обратно на подушку. Ей всё ещё было ни черта не ясно, что между ними происходит. Их связь противоестественна, ибо у них, чёрт подери, одна кровь. Они даже не сводные. У них и отец общий, и мать одна. Но Джису в их действиях не видит ничего рокового. Они предоставлены самим себе. Они только и есть друг у друга. Так что же такого неправильного в том, что они будут чуточку ближе, чем обычные брат с сестрой. Проблема остаётся нерешённой. Доброе утро, о котором она так мечтала, оказалось одним из самых отвратительных.

***

По настоянию доктора Хвана Тэхи сдала все необходимые анализы, провела полное обследование организма и потратила полдня, бегая по врачам из кабинета в кабинет. Ей провели перевязку, сделали забор крови, электрокардиограмму, узи и прочие процедуры, проведение которых потребовал лечащий врач Чонгука. Сам же Чон от малышки Ким не отлипал всё утро, ходил по пятам и терпеливо ждал её под дверями врачебных кабинетов. К счастью, основные показатели её жизнеспособности находились в относительной норме, однако у Тэхи с самого её рождения иммунная система функционировала слабо, и оттого любую болезнь она переносила тяжело. Как, связавшись с Чонгуком, она пережила огнестрельное ранение, вскрытую вену и сломанную психику – оставалось настоящей загадкой. В конце концов, Тэхи поставили в качестве диагноза кахексию на фоне нервного расстройства, прописали необходимые препараты для лечения и отправили домой блюсти постельный режим ближайшие пару недель, а лучше – месяц. И всё бы Чонгука устраивало в её вынужденном нахождении дома, и особенно в постели, если бы гинеколог, выписав гормональные препараты, не запретил Тэхи на какое-то время вести активную половую жизнь. Это стало, пожалуй, самым большим разочарованием для Чонгука. Удар ниже пояса во всех смыслах, удар по его либидо и самости. Ибо как вынести отсутствие её ласкающих слух стонов так долго, Чон не имел ни малейшего представления. Тяжёлое утро наконец-то близилось к своему логическому завершению. Тэхи была жутко вымотана, и Чонгук видел, как глубокие синие впадины залегли под её глазами. Она всё ещё была слаба, но продолжала достойно держаться, делая вид, что вот-вот не свалится ничком на больничный пол. Состояние ухудшал нескончаемый поток мыслей о данной Чонгуку клятве. Она не выходила из головы. Сложно о таком не думать. Господи, она же теперь и правда до конца своей жизни будет скакать вокруг него на задних лапках. Не то, что бы она это и так не знала, но клятва делала её ему должной, обязанной, привязанной. В любом случае, мозг Тэхи повернулся настолько, что она воспринимала это без драматичных терзаний. Чонгук отправил малышку Ким обратно в особняк сразу же, как она вышла за двери последнего врачебного кабинета, а сам направился в компанию, дела в которой в последнее время не радовали совсем. Не потому, что он был недоволен проделываемой работой, а потому, что ему всегда было мало. Сегодня секретарша Чонгука сообщила, что с последней поставки снова пропал товар. Какой-то гадёныш уже не первый месяц обворовывал его склады с порошком, причём делал это с таким наглым постоянством, что вызывал безмолвное восхищение. Впрочем, это был вопрос времени, которого у Чона навалом. Рано или поздно голова провинившегося окажется на гильотине. Чонгук такое не прощает. Сейчас по расписанию Чонгук должен провести две встречи с представителями власти в стране. Несговорчивость государства начала надоедать Чонгуку ещё в то время, когда тот самый Кан Хонсок был живее всех живых. Впрочем, этот идиот сам перечеркнул линию своей жизни, когда решил избавиться от Чонгука таким банальным способом. Он мог просто согласиться на условия, предлагаемые Чоном, но нет же! Хонсок оказался грёбанным моралистом, за что и поплатился. Чонгука мораль никогда не заботила, он был жесток и принципиален в вопросах бизнеса. Поэтому все, кто вставали у него на пути, либо подминались под него, либо лишались головы. Такая участь ждала каждого, Кан Хонсок был не исключением, но вёл себя так, будто и правда мог положить конец выстроенной Чоном империи, будто у него были невидимые силы, способные одолеть его могущество. Наивный. Его шавки, притащившиеся за головой Чонгука во Францию, только потешили самодовольство Чона. В Восточной Азии не осталось никого, кто мог бы противостоять Чонгуку. Ему принадлежала большая часть выстроенных в столицах высоток, под ним работал весь чёрный рынок, Чоном были оккупированы все торговые пути и точки. А в самой Корее не осталось ни одного клочка, куда бы не просочилось его влияние. И если бы Чонгуку случайно пришло в голову развязать войну, он бы это сделал. Потому что вооруженные силы, любезно одолженные государству, контролировались тоже им. Это была его армия, его люди. Да что уж там, Чонгук элементарно спонсировал все самые тупые законопроекты государства. И без его финансовой поддержки страна бы переживала сильнейший кризис всех времён. Особенно сейчас, когда не осталось ни Пака, ни Кима, поддерживающих продажное правительство. Теперь вся власть в стране окончательно и бесповоротно сконцентрировалась в его руках. Но и этого ему было мало. Европа казалась Чонгуку лакомым кусочком, который хотелось урвать, распробовать на вкус и сожрать полностью, ни разу не подавившись. Глаза горели от одной только мысли об этом. Как там говорится, власть опьяняет? Возможно. Но это одно из немного, что вызывало в нём истинную эйфорию. То, что разжигало интерес к жизни. Пожалуй, только это и… И ещё её глаза. Её ласковый взгляд, когда она смотрела на него не со страхом и ужасом, а с разбитым пониманием и обессиленным спокойствием. Смотрела не как на самое чудовищное, что произошло с ней в этой жизни, а как на простого человека, немного потерянного и очень, очень, очень сломленного. Тэхи его раскусила, и хоть Чонгуку это не нравилось, она была к нему ближе, чем кто-либо на этом свете. Потому что видела его травмы и запертые где-то очень глубоко боли. Потому что она была его болью. Потому что она забирала себе её. И дарила обволакивающий экстаз. Чонгука марило от её мягкости, ванильности, чистоты. Стук в дверь его кабинета резко оборвал мысли. Чонгук отогнал наваждение и, прочистив горло, проговорил: — Войдите. На пороге появился мужчина преклонного возраста в выглаженном деловом костюме. Новое лицо, назначенное на пост главы международных отношений вместо Хонсока. Конечно же, получил он данный пост не без помощи Чонгука. Оттого и выглядел немного нервным, но не менее уверенным в себе. Он коротко поздоровался, подошёл к столу, за которым в президентском кресле скучающе сидел Чон, и сразу же перешёл к делу. — Господин Чон, Интерпол требует объяснений за инцидент, произошедший под Каннами. Чонгук хмыкнул. — Оставьте разговоры про Интерпол. Я устраню эту проблему самостоятельно. А если будут задавать лишние вопросы, то напомните им, что это на мою жизнь покушались. Я лишь оборонялся. — Зная вашу политику расширения власти, поддержка Интерпола будет не лишней… — начал было тараторить дипломат. — Я сказал, что решу это сам. — процедил Чон, оборвав резко начавшего раздражать мужлана. — Или вы сомневаетесь в моей компетентности? — подавшись вперёд, спросил Чонгук, резанув строгим взглядом по собеседнику. — Нет. Конечно, нет… — осажено ответил политик, тут же стушевавшись и утерев проступившие на шее капли пота. — Вот и славно. Расскажите лучше, как обстоят дела с моим дипломатическим иммунитетом. В верхушке ещё идут разговоры? — Нет. После смерти Хонсока все притихли. — Трусливые крысы. — выдохнул Чонгук, брезгливо поморщившись. — Однако власти Франции сильно обеспокоены нашим резким дружелюбным настроем. — Мне не надо, чтобы вы дружили. Всё, чего я прошу – это вытащить меня, как примерного гражданина нашей великой Республики, из дерьма, если что-то пойдёт не по плану. — Но, господин Чон, вы насильно ввязываете нашу страну в политические передряги. — Я уже говорил, что политика меня не интересует. Это ваша работа. — сделал акцент на предпоследнем слове Чон. — Всё может закончиться плачевно. — вновь затараторил политик, раздражая Чонгука окончательно. — Это огромный риск. Европа влепит нам штрафные санкции. Или, что ещё хуже, может захотеть развязать вооружённый конфликт… — не успокаивался мужчина, будто не замечал начинающуюся бурю в глазах своего оппонента. — У нас хватит сил, чтобы дать отпор. — огрызнулся Чон, сжав руки в кулаки. — Или вы забыли, под чьим руководством находится армия. Вы считаете, что я идиот и не предвидел такого развития событий? И вообще, европейцы не настолько глупы, чтобы развязывать войну из-за одного иностранного наркобарона. — Но вы ведь не остановитесь на одних только поставках порошка! — воскликнул мужчина, нервно замахав руками. — Когда дело дойдёт до оружия, это может обернуться войной! — Для этого есть вы! — повысил голос Чонгук. — Умоляю, задумайтесь над моими словами. — покачав головой, тише добавил политик. — Народ будет бунтовать, будет против войны. Вы жадны до власти… — А опьянение властью, как вы знаете, заглушает эмпатию. — перебил собеседника Чонгук. Волны раздражения накатывали всё с большей и большей силой. Тяжёлая ночь и не более приятное утро давали о себе знать. Разговор начинал выводить Чонгука из себя. Его голос скрипел, оставаясь еле вежливым. — Мне плевать на народ и их мнения. Но я повторяю, я не политик. Если бы хотел управлять людьми, подался бы в президенты. Я хочу власти, но не той, о которой вы думаете. Деньги – вот, что действительно имеет значение. Всё, чего я хочу – иметь влияние в экономическом секторе Европы. Это не так уж и сложно. И если вы не в состоянии обеспечить мне безопасность, я найду кого-нибудь другого. — заключил Чонгук, в открытую намекая на то, что за подаренное им место дипломату придётся попотеть. Или он попрощается с креслом так же быстро, как и оказался в нём. — Что вы, господин Чон… — вновь замялся дипломат. — Я лишь предупреждаю вас о возможных последствиях. — Уверяю, дело не дойдёт до вооружённого конфликта. Продолжайте убеждать верхушку в моих исключительно благих намерениях. Вы же понимаете, богатею я – богатеет страна. Думаю, наш разговор на сегодня окончен. Мужчина напротив Чона скривил губы, согнулся в уважительном поклоне и быстро удалился из кабинета, ещё долго после их разговора чувствуя на себе тяжёлый взгляд Чонгука. Чонгук смотрел так на всех. От его взгляда становилось дискомфортно, будто он душу голыми руками из человека вынимал. А, зная, на какие ужасы он был способен и насколько дёшево оценивал человеческую жизнь, становилось поистине страшно. Для Чонгука не существовало ничего святого, грань между хорошим и плохим в его голове отсутствовала, а понимание реальности всегда было искажённым до такой степени, что ничего не могло его напугать, оттолкнуть или вынудить действовать как-то иначе. Ничего, кроме вида её умирающего тела. — Блять… — обречённо выдохнул Чонгук, поняв, что мысли в очередной раз вернулись к малышке Ким. Чонгук будто разучился существовать без постоянных рассуждений о ней. Он был зависим от многих вещей: от работы, от алкоголя, сигарет, дорогого порошка… От Ким Тэхи. И от неё больше всего. Чон резко дёрнул галстук на шее, вдруг начавший душить, ослабил его и злостно выдохнул. — Джиа! — заорал Чонгук имя своей секретарши, не удосужившись даже нажать на кнопку вызова. — Да, господин Чон. — брюнетка как штык появилась в проходе. — Отмени вторую встречу. Я сегодня не в настроении, проедусь до казино. — поднявшись из-за стола, Чонгук проговаривал указания, пока миловидная секретарша с пышной грудью записывала все его слова. — Скажи водителю, чтобы подогнал машину. Я поеду сам. И, блять, приготовь мне другую рубашку, эта какая-то неудобная. — раздражённо продолжал мужчина, на ходу стягивая с шеи галстук и расстёгивая пуговицы на предмете одежды. — Также составь сводку доходностей за последние несколько месяцев со всех официальных предприятий, оформленных на мышон… — осёкся, резко замолчав. — Госпожу Ким. — продолжил, сжав зубы и мысленно простонав ещё одно душераздирающее «блять». — И в целом отчёт о том, как идут дела в компании её братца. Ещё мне нужны все бумаги по объёмам наших поставок в этом месяце к концу недели. — заключил Чонгук, наконец избавляясь от рубашки и задерживая взгляд на секретарше. — Ещё что-то, господин Чон? — прервала воцарившуюся в кабинете тишину девушка, заметив пристальный взгляд президента на своём глубоком декольте. — Подойди. — вдруг скомандовал Чонгук. Такое уже бывало. Чонгук был не в настроении, а у смазливой секретарши была чертовски привлекательная грудь. Она без лишних слов отсасывала президенту компании и получала приличную надбавку к зарплате. Иногда Чонгук даже имел её на собственном рабочем столе. И Джиа никогда не была против, потому что господин Чон был слишком хорош собой, чтобы отказываться. Но Чонгук никогда не делал это мягко, всегда доходило до сорванных связок или стёртых в кровь коленок. И Джиа это даже в какой-то степени нравилось. Поэтому и сейчас она без замедления сократила между ними расстояние, примерно понимая, чего ещё хотел от неё господин Чон. Он оценивающе прошёлся взглядом по её телу и чуть склонился вперёд, чтобы коснуться губами её губ. Джиа замерла и прикрыла глаза, но тёплого касания на губах так и не ощутила. Чонгук глубоко втянул воздух, еле задев кончиком носа её щёку, и… чуть не блеванул. То ли от тяжёлого аромата на теле девушки, то ли от собственного действия. Чонгук не целовался. Вообще никогда. Он ненавидел целоваться. И собственное движение, сделанное на автомате, вызвало в нём ещё больший гнев. Потому что целоваться хотелось только с Тэхи. Один раз он попробовал на вкус эту сахарную вишню, и теперь она мерещилась ему даже во снах. А этот запах… Чёрт, его никогда так не тошнило от чужого аромата. Тэхи всегда пахла чем-то свежим, сладким, но не навязчивым. Как тягучая карамель вперемешку с пионами или что-то в этом духе. Чонгук резко дёрнулся назад, пытаясь избавиться от параллелей в собственной голове и яростно прошипел: — Выполнять.

***

Чонгук пробирался к барной стойке под звон игровых аппаратов, стук игральных костей, скрежет рулеток и монет. На фоне звучала джазовая музыка, но вся мелодия глохла от непрекращающегося гогота гостей. Для вечера четверга народу в казино было больше, чем обычно. Отовсюду слышался шорох купюр, привлекательные официантки в коротких юбках разносили алкогольные напитки, а в воздухе стоял густой туман и стойкий запах дорогих сигар. Обитель похоти и разврата, дом лёгких и грязных денег. Место, где Чонгук чувствовал себя максимально комфортно. Этакое уютное гнёздышко наркобарона. Он завидел вдалеке знакомую чернильную макушку, прошёлся вдоль барной стойки и, подкравшись со спины, хлопнул друга по плечу, привлекая к себе внимание. — Вот ты ж, сучара, где. Я не мог дозвониться до тебя весь день. Хосок даже глазом не повёл. Он развалился на барном стуле с высокими ножками, крутил в руке, по всей видимости, далеко не первый бокал с янтарной жидкостью на дне и сверлил взглядом одну точку. — Лиши меня зарплаты, босс. — даже не оборачиваясь в сторону Чона, лениво проговорил парень. — Завали, Хосок. — усаживаясь на стул рядом с другом, бросил ему в ответ Чонгук. — Ты же знаешь, они беспомощны без тебя, ничего не могут сделать в твоё отсутсвие. — Приятно слышать, что я хоть кому-то нужен. — монотонно басил Чон. — Кстати, Интерпол копал под тебя, хотели провести экспертизу и завести дело. — Блять, да пусть хоть могилу мне выроют. В яме всё равно окажутся они сами. Сраные нытики… Ты же замял дело? — Ещё как замял! — протянул Хосок. — Я раскрыл им парочку подпольных китайских компаний, проспонсировал их идиотский фонд и потребовал, чтобы они отвяли от Сыльги. — Одиночкам нынче сложно. Возвращаешь её в команду без её согласия? — Работать на меня гораздо приятнее, чем на этих ублюдков. — Эй, Ронни! — окликнул бармена Чонгук, подзывая его к себе коротким жестом руки. — Здравствуйте, господин Чон. — тут же подскочил к нему подкаченный паренёк, с ног до головы забитый татуировками и натирающий бокалы под шампанское. — Вам как обычно? — Нет, налей мне то же, что у него. — указал Чонгук на стакан друга, в котором уже таял лёд. — Это, получается, как обычно. — хохотнул парень, тут же принявшись выполнять заказ. — Хорош. — удовлетворённо улыбнулся Чонгук, глянув на друга. — И мне повтори! — крикнул Хосок бармену вдогонку и заглотнул остатки жидкости, пережёвывая кубик льда. — Как давно ты тут сидишь? — вдруг поинтересовался Чон. — Э… с обеда, кажется. — неохотно протянул Хосок в ответ. — Уже два раза протрезвел и по-новой накидался. — Что с тобой творится в последнее время? — вспыхнул Чонгук, оглядывая раскисшего друга. — А с тобой? — Ты уходишь от ответа. — Как там Тэхи? В нокаут. Хосок, сука, знал, куда бить. Через мгновение лицо Чона стало таким же кислым, как и у младшего. Хосок медленно перевёл поплывший взгляд на друга, уставившегося в одну точку, как и он несколькими минутами ранее. По одному этому его тупому взгляду в никуда Хосок понял, что пиздец. — Я чуть не скинул её с обрыва сегодня. А потом отвёз в клинику. — Джентельмен. — хмыкнул Хосок, и кривая улыбка так и застыла на его лице. Псих, всегда улыбается, когда вот-вот разорвётся на части. — Это вышло случайно. — О, нет, я так не думаю. — возразил Хосок, прикрывая глаза. — Ладно, ты прав. Она меня разозлила. — Бедняжка, даже на тот свет от тебя сбежать не смогла. — пьяно парировал Чон, намеренно раздражая друга. — Она сказала, что это вышло случайно. — Чонгук на зло другу держал себя в руках, не показывая, что бесится. Знал ведь, что Хосок развлекается. — М-м-м… Если бы мне приказали с тобой трахаться, я бы тоже хотел покончить с жизнью. — Я был бы нежен. Поверь, тебе бы понравилось. — поддержал друга Чонгук, наигранно вздохнув. Они переглянулись и, замолчав на пару секунд, затряслись в коротких смешках. Хосок и Чонгук — друзья по болезни. У них общие раны. Они переломы делили на двоих, спелись, сработались, как механизмы швейцарских часов, помогая, поддерживая без слов. Действиями. Они рано научились летать. Наверное, зря. Но выбора у них не было – пришлось. Чонгук был компасом, вёл младшего за собой, намечал ориентиры, строил планы и мыслил смело. Хосок не задавал лишних вопросов, рвался в бой и горел идеей положить к своим ногам этот мир, точно пламя в сухой пустыне. Flashback Чонгук готов был бежать, пока не сорвётся дыхалка, пока лёгкие не откажут, свернувшись. Он удирал с такой скоростью, что ноги уже почти не ныли – занемели от боли и напряжения. Всё, что угодно, лишь бы его не поймали. Он облажался. Он жёстко проебался, когда его, скидывающего заначку на несколько сотен баксов, засекли местные барыги. И теперь он нёсся по грязным улицам, залитым дерьмом и холодными каплями осеннего дождя, не видя перед собой ничего, кроме черноты. — Лови его! — орал кто-то позади, и Чон спиной чувствовал, как за края его драной толстовки почти ухватилась чья-то рука. Он ловко перепрыгнул бетонную перекладину и свернул за угол, прокляв эту ночь и этот мир в сотый раз за последний час. Тупик. Конец. Завершение его дороги. Дальше только могила, потому что те, на чью территорию он залез – не церемонящиеся жестокие ублюдки. А ценность его жизни настолько ничтожна, что даже плакать по нему никто не будет. Некому. Чонгук не жил – перебивался, перекантовывался, переламывался, переслаивался, перешибался. Делал что угодно, но только не жил. Он с трудом сводил концы с концами, бился как рыба об лёд в попытках вылезти из захлестнувшего его с головой дерьма и бесконечно бедствовал. Существовал впроголодь и очень, очень много убегал. От тупоголовых полицаев, желающих вернуть отброс общества в детский дом, от местных хулиганов, точащих ножи на удачный случай перерезать глотку какому-нибудь отчаянному по типу Чона, от приспешников Кима, держащих под собой все беднейшие районы города, и, наконец, Чонгук удирал от смерти. На пальцах не пересчитать, сколько раз он был в шаге от вечного сна. Но эта сука, по всей видимости, слишком его любила, играла с ним и прекращать не собиралась. — Попался, сучоныш. — гадко рассмеялся мужик за спиной. Чонгук тут же дёрнулся, развернувшись, и начал прикидывать варианты отступления. Но все они растворялись в воздухе, когда за спиной погнавшегося за ним дилера находилось всё больше и больше людей, подчиняющихся законам Кима. Торговать самостоятельно выращиваемой травкой на территории, где всем заправлял уважаемый глава первой нелегальной империи в стране, было самоубийством. Но Чонгук не особо думал о собственной безопасности. Всё, чего он хотел – заработать на ещё один день своего жалкого существования, не попасться уродам из детского дома и доползти до фургончика, точнее, до его остатков, именуемых домом. — Что, уже не такой борзый? — подал голос всё тот же бугай с уродливым и кривым шрамом на щеке и, рассмеявшись, зашагал навстречу загнанному в угол пареньку. Чонгук оскалился и заглянул противнику в глаза, находя в них своё не менее уродливое, чем щетина бандюгана, отражение. Наверное, если он переживёт сегодняшнюю ночь, через пару десятков лет он будет точно таким же. Больным безжалостным уродом, лижущим задницы богатеньким ублюдкам. Шрам от старого ожога запылал на щеке Чонгука, и он даже потянулся к нему, желая коснуться и проверить, не залито ли его лицо алой кровью прошлого. Но мужик напротив него, расценивший короткое движение руки паренька, полу-дохлого и меньшего его раза в два, как нападение, кинулся на Чона. Он даже вздохнуть не успел, как оказался прижатым лопатками к сырой земле и еле успел увернуться от бойкого удара по челюсти. Всё закрутилось слишком быстро. Чонгук даже слова не сказал, как на него обрушилась орава приспешников Кима. Он отбивался, он отчаянно пытался вырваться из кровожадных лап, но их было слишком много для одного семнадцатилетнего парня, голодного и замученного жизнью. И все они смеялись над ним, ржали в голос над его беспомощностью. Это было уже не обидно. Это только заставляло до слепого остервенения желать смерти. Но не себе. Им. Чонгук, получая всё больше и больше ударов, хлебая собственную кровь, льющуюся с каждого клочка его тела, уже даже не сопротивляясь очередному пинку по окровавленному лицу, клялся себе в том, что без наркоза сердце каждому из них вырежет. Задушит, замучает их до такой степени, что они на коленях умолять его будут убить их. Ещё один удар тяжёлым ботинком по челюсти, и Чонгука на секунду выкидывает из реальности, перекрывая кислород и застилая непроглядной чернотой с трудом видящие через кровавую пелену глаза. Вздох. Почти последний. — Шавка подзаборная, — удар. Хрустит плечо. — хотя бы знаешь, на кого замахнулся? — Удар. Снова небытие на полсекунды. — Из-за таких, как ты, страдают люди. — Удар. И снова его выбрасывает обратно в агонию. Не отключаться. Не отключаться. Не отключаться. Чонгук хватается за обрывки реальности, не позволяя себе закрывать глаза, заставляя себя чувствовать эту боль. Потому что, если даже она растворится, у него ничего не останется. Чонгука не останется. — Урод. — шипит чьей-то голос над его ухом. Он нутром чувствует, что сейчас его ударят в последний раз. Но порции новой боли в теле не ощущает. Чонгук не понимает, что происходит, потому что вокруг начинают перешёптываться. И ему даже кажется, что это смерть напевает ему колыбельную, но мозг хватается за вскользь брошенную кем-то фразу: — Валим! Легавые. И после этого новый приступ паники хватает Чона за горло. Сейчас его найдут, приведут в чувство, вылечат и отправят обратно в детский дом. Настоящий Ад на Земле. Переломанные кости не самое страшное, что может случиться в жизни. Хуже, чем когда тебя ломают физически, может быть только то, когда тебя ломают морально. Перемалывают и выплёвывают твою и без того нестабильную психику, рушат мечты и надежды. А что может быть важнее надежды для утопающего в болоте мальчугана? Высокие силуэты растворяются в ночной дымке, и Чонгук видит вдалеке красно-синюю мигалку и приглушённо слышит звук полицейской сирены. Ему надо поскорее убираться отсюда. Он пытается пошевелить хотя бы пальцем, но тело отказывается слушать, прошибая нутро крупной дрожью. Чонгука бы вырвало, если б было чем. Он лежит ничком на холодной земле, в месиве из грязи и крови. И ничего не может сделать, слыша только приближающийся вой сирены. Ему конец. Ещё одно возвращение в приют он не переживёт. Но сирена вдруг стихает. И в свете тусклых уличных фонарей появляется чей-то силуэт. Чонгук прикрывает глаза, сглатывая горький ком в горле, и открывает их только тогда, когда слышит голос, обращающийся к нему без явного враждебного настроя. — Ты как, парень? На Чонгука смотрят с жалостью и разбитым понимаем. Но это далеко не легавый. На нём нет формы. И вообще это какой-то щупловатый мальчишка с не по-детски серьёзным выражением лица. Он, кажется, моложе Чонгука на пару лет, но на его лбу уже залегла тяжёлая морщина, как у глубокого старца. Чонгук бы ответил ему, что всё в порядке. Но всё далеко не в порядке. Он не смог даже губы разомкнуть, только простонал что-то невнятное, снова пытаясь подняться. — Давай помогу. — тут же подскочил к нему паренёк, содействуя тому, чтобы Чонгук принял вертикальное положение. — Кто такой? — прохрипел Чонгук, когда наконец уселся и, сплюнув сгусток крови, сконцентрировал взгляд на парне. — Хосок. — коротко ответил он. — Чон Хосок. — и протянул Чонгуку руку. Чон глянул на мальчугана, как на умалишённого. После полуночи самый нищий район города замирал. Никто в здравом уме на улицу не совался. Люди чуть ли окна не заколачивали в попытках избежать лишних проблем. А этот странный тип сейчас стоял тут, глупо улыбаясь, и протягивал ему руку. Улица учила Чонгука бегать, обороняться, драться, урывать у жизни, но никак не заводить друзей. Хосок сжал губы и одёрнул руку, когда понял, что пострадавший отдавать ему рукопожатие не собирается. — Это ты? — вдруг спросил незнакомец Хосока. — М? — непонимающе протянул он в ответ. — Мигалка… Ты включил сирену? — Да! — тут же ответил Чон, сунув руку в карман лёгкой ветровки и выудив оттуда небольшую мигалку. — Это муляж. Конечно, не такой мощный, как настоящий, но всё же полезная штука. Чонгук плотно сжал зубы и уставился на свои поджатые ноги. — Я бы и сам справился. — О, нет, они бы порвали тебя на куски. За что они так с тобой? — Не твоё дело. — А ты не сильно-то благодарен за своё спасение. — Я не просил меня спасать. — огрызнулся Чонгук, тут же закашлявшись и сжавшись от приступа разлившейся по телу боли. — Ты сможешь идти? — смягчился младший, настороженно поглядывая на хмурого парня. Чонгук снова промолчал в ответ. Но то, что он был не в состоянии даже разговаривать нормально, было и так очевидно. Хосок от парня не отвязался, ему определённо нужна была помощь. И Хосок ему помог. Помог подняться на ноги, помог дотащиться до своей убогой, как и всё в этом районе, квартирки, помог отмыться от крови и грязи, помог залатать раны. Помог. Чонгук сидел на обшарпанной и маленькой кухоньке Хосока, пока тот копошился в холодильнике, выискивая что-то съедобное. — Кажется, где-то была пачка рамёна… — приговаривал паренёк, переключаясь с холодильника на скрипучие шкафчики. — Забей. Я не голодный. — Чонгук пялился на развалившегося на диване в паре шагов от него мужлана. Скорее всего, причина, по которой Хосок ещё не подыхал в приюте – вот этот брюхастый урод. Включённый телевизор раздражал своим шорохом. Его никто даже не смотрел. Рядом с мужиком валялось пару бутылок от соджу, и данная картина Чонгуку мозолила глаза, подогревая запечатанные воспоминания о своём прошлом. — Не парься. Он в отключке. — прервал его Хосок, проследив за выжигающим одну точку взглядом своего нового знакомого. — Отец? — тихо задал вопрос Чонгук. — Отчим. Чонгук поднял погрустневшие глаза на Хосока и горько ухмыльнулся. — Оппа… — раздался детский голос за спиной Чонгука, и он тут же обернулся, нахмурившись. Девчушка лет пяти стояла в проходе, топчась босыми ногами на холодном полу и потирая крошечными ладошками сонные глазки. Она была похожа на маленького ангелочка, которого толкнули с неба в объятия всепоглощающей черни. Чонгук готов был поклясться, что она светилась. И над её кудрявой макушкой почти сиял нимб. — Джису! — вдруг запаниковав, подорвался в её сторону Хосок. — Ты почему не спишь? — Там монстлы… — захныкала девочка, тут же потянувшись на руки к брату. — Монстры только в сказках, принцесса. — подняв девочку на руки и прижав к себе, шептал Хосок, успокаивая её и сразу же понимая, о каких монстрах она говорит. — Это просто гроза. — унося малышку обратно в комнату, из которой она вышла. Когда Хосок вернулся на кухню, Чонгук стоял около настежь распахнутого окна и подставлял лицо под ледяные капли разбушевавшейся стихии. — Ты совсем больной! — воскликнул младший Чон, подлетев к незнакомцу, и, грубо пихнув его в ноющее плечо, оттащил от окна. — Заморозишь весь дом. — ворчал он, закрывая ветхую и пропускающую холод оконную раму. — Батареи и так не топят… — Ты ошибся, Хосок. — монотонно прохрипел Чонгук, отшатываясь назад и вновь обессилено плюхаясь на скрипучий деревянный стул. — Монстры существуют не только в сказках. Монстры – это люди, которые решают, кому жить, а кому умирать. — Ага, только ей это знать не обязательно. — Твоя сестрёнка? — вдруг задал вопрос Чонгук, глянув на расклеившегося паренька. Хосок коротко кивнул. — Красивая. — тут же получил яростный взгляд в ответ. — Она ещё ребёнок. — оскалился Хосок, смотря на парня так, будто без слов предупреждал его – «дай только повод, и я вырою тебе могилу собственными зубами». — Я не маньяк-педофил. — сморщился Чон, считывая волны смертельно опасной агрессии в глазах напротив и поднимая руки в воздух. — А она похожа на ангела, и её хочется защищать, но ты не сможешь. — Я костями лягу… — не прекращал щетиниться младший. — Ляжешь. — оборвал его Чонгук, заиграв желваками. — Только в свою могилу. Она не увидит прекрасной жизни точно так же, как её не видим мы. Потому что монстры повсюду. Но ты не переживай. Я приду по их души. Рано или поздно. Поздно или рано. Я доберусь до них, разделаюсь с каждым, кто имеет хоть какое-то отношение к империи Кима. — Ты не справишься с этими ублюдками в одиночку. — А кто сказал, что я буду один? Он улыбнулся и, превозмогая агонию во всём теле, вновь поднялся со стула. Выглядел ужасно. Так, будто вот-вот развалился бы на части. Но не разваливался, держался, дышал, глотал грязь своей реальности и невидящими глазами смотрел в будущее. Чёрное, затянутое кровавыми подтёками судьбы будущее. — Чонгук. — он протянул руку своему первому и последнему другу в этой жизни и в следующую же секунду ощутил крепкую хватку на своей кисти. — Чон Чонгук. End of flashback Хосок поджог самостоятельно скрученную сигару, забитую минутой ранее марихуаной и ещё какой-то травкой, название которой он даже не помнил. Он сделал глубокую затяжку и передал самокрутку другу. — Ваш заказ. — прервал их полупьяную идиллию бармен, поставив перед парнями два стакана с ирландским виски. Чонгук втянул тяжёлый дым в лёгкие и обхватил стекло татуированными пальцами, покрутил в руках бокал и осушил его ровно наполовину. — Я переспал с Джису. — вдруг сказал Хосок, и Чонгук, кажется, подавился, закалявшись. Чёрт, он сказал это так, будто ничего особенного не произошло. Будто это норма – трахаться с родной сестрёнкой. Просто это вырвалось из его рта, просто так получилось. И только вновь перенятая из рук друга самокрутка, подрагивающая между трясущимися пальцами, говорила о том, что Хосок на грани. Он давно хотел поделиться, но никак не решался, понимая, как дико прозвучат его слова даже для беспринципного Чонгука. — Ты сделал что? — Чонгуку точно это послышалось. Или… в мире же дохера девушек с таким же именем, правда? Хосок же не мог… — Я трахнул родную сестру. — чётко повторил Чон, будто не в его желудке сейчас плескалось пол-литра вискаря. — Нет. — сконфуженно протянул Чонгук, не веря в слова друга. — Ты этого не сделал. — Я сделал это. — раздражённо фыркнул Хосок. — Ты, блять, больной? — А по мне не видно? — Это случайность… — начал было искать другу оправдания старший. — Такое иногда случается… — Три раза. Или, кажется, больше. Смотря как считать… — Ублюдок. Правда, конченый! У тебя недотрах какой-то? Снял бы себе шлюху или… — будто заведённый говорил Чонгук, пока младший его снова не прервал. — Я не хотел шлюху. Я хотел её. Осознанно. — Хосок, мать твою, ты хотя бы понимаешь, что творишь? Она же, блять… — замялся на секунду Чон. — твоя принцесса. Твоя сестра. — Я ненавижу это. — Она же ангел. — Она настоящая стерва, просто дьяволица какая-то. — Пиздец, сколько ей вообще? Пятнадцать!? — не успокаивался Чонгук, продолжая по-настоящему ахуевать от ситуации. — Семнадцать. — злобно поправил его Хосок. — Да плевать, она даже не совершеннолетняя! — Она зовёт меня папочкой. — В чём-то она права… — Я готов кончить от одного этого слова. — Реально, пиздец. Мне жаль. — А мне, кажется, нет. — Мерзость. — скривился Чон, припав губами к стакану. — Тебе хоть понравилось? — вдруг задал вопрос, заранее понимая, что он идиотский. Хосок вскинул брови и посмотрел на друга, как на одноклеточное существо. — Ты угораешь? Конечно, блять, мне понравилось. Даже хуже, я теперь пиздецки одержим! — Сексом? — Сексом с ней. А она вообще слетела с катушек, сама напрашивается, будто не понимает, что это неправильно. Ещё на амфетамины подсела… — Ситуация всё краше… Надеюсь, хоть, наше производство? — Ты совсем еблан? — Каюсь, глупость сморозил. — подняв обе руки в воздух. — И что будешь делать? Хосок глотнул виски и зажмурился. Потом снова затянулся тяжёлой травой. Слишком сложный вопрос. — Что бы ты сделал на моём месте? — Лёг в психушку. — Ты на своём ложись. Тебе тоже полезно будет. Сам трахаешься с малолеткой, насилуешь её, а потом в сопли растекаешься от одного только взгляда в её сторону. — Откуда ты знаешь, что я… — Ой, ты бы видел, с каким ужасом она смотрит на тебя. — перебил Хосок друга, опережая ответ на его вопрос. — Я столько страха в одном человеке ещё никогда не видел. Ты всю жизнь ей разрушил, хочу напомнить. — Невозможно догадаться по одному взгляду… — недоверчиво зашипел Чон. — Чонгук, она живёт в твоём доме, носит твою одежду и пахнет твоим одеколоном. Вы явно не в салочки вместе играете. И, примерно понимая, каких взглядов придерживается Тэхи на твой счёт, не сложно догадаться, что ложится она под тебя не по собственной воле. — Я пообещал ей больше так не делать. — процедил Чонгук, вновь возвращаясь к мыслям о своём мышонке. — А ты выдержишь? — Мы договорились. Я держу обещания. — А если она попросит больше никогда к себе не прикасаться? Поверь, она имеет на это право. Что тогда ты будешь делать? Сдержишь слово, не тронешь её? — Я… — замешкал Чон, представляя на секунду, что бы он делал, если б ему и правда больше никогда не довелось ощущать под собственными пальцами изгибы её тела. — Я не знаю. — Вот и я не знаю, хён.

***

Хосок напился до состояния полного «несостояния». Он не мог даже пальцами шевелить, когда Чонгук тащил на себе его тушу до двери его пентхауса. — Какой пароль, Хосок? — задал вопрос Чонгук, зная наверняка, что Хосок ему вряд ли ответит что-то внятное. Он, наверное, даже имя своё не помнил, не то что пароль от входа в квартиру, в которой бывал реже, чем в ясном уме. А в нём Хосок находился по-настоящему редко, потому что психика, не справляясь с перебором всех устрашающих картин его реальности, в какой-то момент отключилась окончательно. И Чон просто плавал в этом дерьме, даже не пытаясь из него выбраться. Такая уж была у него работа – пачкать руки. — Я серьезно, Хосок, мне нужна хотя бы ключ-карта! — шипел Чонгук отнюдь не самым трезвым голосом. Но он определённо понимал больше, чем его вдрызг пьяный друг. Неожиданно для обоих дверь в квартиру распахнулась, и на пороге показалась миловидная мордашка младшей Чон. Она не спала и, услышав непонятные шорохи за дверью, пошла проверять камеры. — Чонгук? — немного хриплым от долгого молчания голосом пробормотала Джису. — Чёрт, что с ним? Она тут же подскочила к брату и, заглянув в его затянутые алкогольной дымкой глаза, скривилась. — Просто перепил. — коротко бросил Чонгук, втаскивая парня в квартиру. — Джису! — вдруг заорал Хосок не своим голосом. — Твой папочка дома… — еле выговаривал он слова, пока друг тащил его до дивана. — Заткнись, ловелас. Ты пиздецки тяжёлый… — только раздражался Чонгук на шизоидные выпады друга. — Давай, клади головку… — бурчал Чон, точно ребёнку, укладывая беснующегося Хосока на диван. — Умница. Чон наконец-то избавился от тяжести чужого тела. Он стянул с тут же отключившегося друга ботинки, накинул на него плед и, осмотревшись, двинулся к выходу, как вдруг его остановил тихий женский голос. — Чонгук-оппа! — Джису настигла его в дверях. Она удивлённо поглядывала на Чонгука и настороженно косилась назад. — Спасибо, что ли… Чонгук оглядел Джису и вдруг понял, в чём конкретно заключался геморой её старшего брата. Он помнил её ещё совсем малышкой, забавной и жутко смазливой. Сейчас она выглядела, мягко говоря, магнитом для всех уебков страны. Непозволительно красиво и чрезмерно притягательно. Чонгук, как мужчина, этого не заметить просто не мог. Но, кажется, даже он больше относился к малышке Чон, как к сестрёнке, чем её родной брат. Впрочем, не мудрено, что у Хосока поехала крыша. Возможно, дело было и правда в её красоте. — Спокойной ночи, Джису. — Чонгук сдержанно улыбнулся и коротко кивнул на прощанье.

***

Чон переступил порог особняка примерно в полночь. Внутри сидело какое-то болезненное желание того, чтобы Тэхи уже спала сладким и безмятежным сном, потому что в планах у Чонгука было ещё немного покопаться в бумагах и отчётах, а малышка Ким наверняка мешала бы. Но дело было далеко не в том, что она бы его отвлекала. Она делала это даже без своего физического присутствия. Ситуация становилась хуже, когда он осознавал её нездоровое состояние. А понимание того, что ему придётся воздерживаться весь следующий месяц, натягивало нервы в струнку и выводило на не самые приятные эмоции. Чонгук следовал к лестнице, когда услышал доносящиеся из-за прикрытой двери в обеденную комнату голоса. Он слегка нахмурился и тут же сменил своё направление, перебирая в голове варианты того, что там происходит. Но долго думать не пришлось, он бесшумно коснулся кончиками пальцев гладкой поверхности двери и, слегка приоткрыв её, осторожно заглянул внутрь комнаты. — Я… больше не могу. — раздосадовано шипела Тэхи. — Мерзкая сучка, разве я не говорила тебе, чтобы ты доедала всю еду до конца. — буйствовала Тайоки, нависая над уткнувшейся носом в тарелку девушкой. Тэхи сжимала вилку в кулаке и, скрипя зубами, пережёвывала насильно впихиваемую в неё пищу. Домработница уничижающе глядела на девушку и гадко ухмылялась, будто чувствовала своё превосходство над ней. — Я не голодная! — громче огрызалась Тэхи, продолжая пялиться в тарелку. Чёрт, она даже не в состоянии отстоять собственные интересы. — Жри! Или я впихну в тебя еду насильно. Тэхи начинало скручивать от рвотных позывов. Её желудок не вмещал в себя столько мяса, салатов, закусок… А принимаемые ею препараты напрочь отбивали чувство голода. Тайоки это, скорее всего, знала, но ей чрезвычайно нравилось издеваться над девушкой. Она просто чувствовала, что малышка Ким в её власти. И избалованную роскошной жизнью принцессу совсем не жалела. — Меня стошнит! Я больше не буду. — назло кухарке сопротивлялась Тэхи ещё больше. — Какая же ты дрянь! — воскликнула женщина, замахнувшись рукой, чтобы отвесить Тэхи смачную оплеуху. Малышка Ким зажмурилась и в сторону дёрнулась. Но тяжёлой руки домработницы на себе так и не ощутила. — Господин Чон… — ошарашено забормотала Тайоки, когда её запястье прям на лету перехватили мужские пальцы. — Что здесь происходит? — злобно выдавил Чон, переведя взгляд с подрагивающей Тэхи на разбушевавшуюся домработницу. — Господин Чон, вы всё не так поняли. Она отказывалась есть, а вы говорили, чтобы она хорошо питалась… — в панике тараторила Тайоки, надеясь оправдаться. Но оправданий ей Чонгук не искал. Смотрел на неё с диким желанием разодрать на куски. И это желание отчётливо читалось на сетчатке его потемневших глаз. Теперь Чонгуку просьба Тэхи сменить домработницу казалась не такой уж и странной. Всё встало на свои места и имело смысл. Никто не смеет поднимать на его Тэхи руку. Никто не смеет её обижать, ущемлять и принуждать. Кроме самого Чонгука, конечно же. — Что ты себе позволяешь? — сжимая пухлое запястье японки, скалился Чонгук. — Она сказала, что не голодна. Так в чём проблема? Тебе нравится издеваться над людьми? Мне показать, как на самом деле выглядят издёвки? — Чонгук смыкал пальцы вокруг толстого запястья всё сильнее и сильнее. Чувствовал, как под слоем жира начинали трещать кости, и Тайоки начинало перекашивать от боли. — Я… п-прошу прощения… — завыла женщина, резко вскрикнув, когда Чонгук одним движением вывернул пухлую руку в неестественное положение. — Чонгук, хватит! — воскликнула Тэхи, подпрыгнув с места и подлетев к Чону. — Ей же больно! Она коснулась его предплечья, но он быстро одёрнул её руку, слегка оттолкнув девушку от себя. — О, мышонок, перестань строить из себя святую! — вспыхнул Чонгук, злобно оскалившись и сверкнув затуманенным от ярости взглядом на Тэхи. — Разве тебе не нравится смотреть на боль человека, который измывался над тобой столько времени? — он резко толкнул японку в плечо, и та вновь завизжала, упав на колени. — П-пожалуйста, пожалуйста, господин… — скулила Тайоки, шмыгая носом и слизывая с сухих губ брызнувшие из глаз солёные дорожки. — Прекрати скулить. — схватив домработницу за капну растрепавшихся волос, пробасил Чонгук. — Как ты смеешь так обращаться с госпожой в её же доме? — дёрнул женщину за волосы, и она завыла с большей силой. — Или ты не знаешь, как выглядит голод? Тогда я покажу тебе его истинную форму. Ледяной тон эхом разнёсся по огромной столовой, ещё долго отбиваясь от её стен даже после ухода его владельца. Тэхи не сразу поняла, что Чонгук выволок Тайоки из комнаты, выдирая при этом с её головы новые клочья волос. А когда она опомнилась, когда смысл сказанных Чонгуком слов осел в её затуманенном паникой сознании, было уже поздно. Тэхи влетела в пристрой на заднем дворе особняка как раз в тот момент, когда Чонгук вталкивал сопротивляющуюся и бьющуюся в истерике женщину в вольер к своим псам. Тайоки была знакома с собаками Чона лично, она собственноручно кормила животных, купала их и вычёсывала, но буйные звери всегда скалились и не терпели её присутствия, хоть в открытую на домработницу никогда не нападали. И всё же Тайоки не понаслышке знала, чьим приказам безоговорочно подчинялись эти животные. Тэхи замерла в проходе, слыша в ушах только биты заходящегося сердца и наблюдая за тем, как тут же притихла домработница, оказавшись запертой в клетке с огромными псами. — Кажется, они не ужинали сегодня. — саркастично протянул Чонгук. Чонгук самостоятельно ухаживал за питомцами в дни, когда находился в своём загородном особняке, а потому знал наверняка, что собаки голодны. — Господин Чон, — зашептала Тайоки, почти не разлепляя губы, боясь шевелить даже ими при виде пары сверкающих чёрных глаз. — вы же хороший человек… — Вы так давно на меня работаете, госпожа Тайоки, и так плохо меня знаете. — цокнул Чонгук, закатив глаза. — Отпустите меня. Клянусь, я больше не появлюсь в вашей жизни. — истерично бормотала женщина. Казалось, одно неверное движение, и псы накинутся на неё, как на самую настоящую добычу. Но Оди и Амо не смели двигаться с места, они чесали массивным лапами по ледяному бетонному полу, приглушённо рычали, чувствуя враждебный настрой хозяина, и ждали его команды. — Жрать. — чётко проговорил Чон. В момент, когда псы накинулись на толстую домработницу, сшибая её с ног, Тэхи вздрогнула и зажмурилась. Точно так же, как и утром. Только теперь псы рвали на куски не пушечное мясо, а живого человека. И от этого начинало тошнить и перекашивать. По мере того, как набирал обороты истошный вопль Тайоки, заживо раздираемой на куски острыми клыками, крупная дрожь прошибала тело девушки всё больше и больше. Это было ужасное зрелище. Смотреть, как когти животных вонзаются в горячую плоть человека, а точёные клыки отрывают пласты некогда здоровых мышц, без крика было просто невозможно. И Тэхи кричала. Но только её никто не слышал. Малышку Ким переламывало от ужаса, но по-настоящему пугала даже не брызнувшая кровь японки. Пугало то, с каким безжизненным хладнокровием за этим наблюдал Чонгук. Он почти улыбался. Почти. Потому что это было не сильно впечатляюще. Он видал картины и похуже этой. — Стой! Хватит! Останови их. — подлетев к Чонгуку, завыла Тэхи, вцепившись в его плечи. — Они раздерут её на куски. — пытаясь затрясти его, чтобы привести в чувство. — Она это заслужила. — даже не взглянув на девушку, пробасил он. — Возвращайся в дом. — Чонгук, пожалуйста! — заколотив его в грудь, умоляла Тэхи, чувствуя, как трещит сердце от нечеловеческого крика женщины. — Это неправильно. — она обессилено вцепилась в ворот его рубашки. — Никто такого не заслуживает. Мне страшно. — добавила совсем тихо, пряча лицо на его груди и роняя на неё горячие слезинки. Чонгук ощутил прилив тепла. Пожалуй, на сегодня и правда хватит игр. Потому что Тэхи страшно. А ей не должно быть страшно. Её страх раздражал. Он ещё немного помедлил, сконфуженно глянул на трясущуюся в слезах подле него девушку и, вздохнув, наконец проговорил: — Оди, Амо, место. Чонгук, отодвинув от себя вмиг притихшую Тэхи, вновь подошёл к вольеру, отпирая его. Собаки ринулись к своим насиженным подушкам в другой конец клетки, так и не закончив с ужином. Окровавленное тело японки выглядело омерзительно и не вызывало в Чоне ничего, кроме раздражения. — Госпожа Ким такая добрая. Тебе стоило относиться к ней с большим уважением. — язвил Чонгук, вглядываясь в еле живые глаза женщины. — Проваливай из моего дома. И, если дорога жизнь, никогда больше не попадайся на глаза. В следующий раз твоей спасительницы может не оказаться поблизости. Японка еле поднялась на ноги и, держа окровавленное плечо и хромая на левую ногу, медленно двинулась к выходу. Чонгук проводил недовольным взглядом расклеившуюся женщину, тяжело вздохнул и, облизав пересохшие от недавно выпитого алкоголя губы, развернулся к Тэхи, замершей на месте в нескольких шагах от него и виновато уставившейся в пол. — Мышонок, — мягко проговорил Чонгук, и от этого обращения у неё внутри все органы перевернулись. Как он мог минутой ранее чуть не уничтожить человека, оставив его инвалидом на всю жизнь, а сейчас так ласково подзывать её к себе? Такое вообще было возможно? — Это была моя ошибка. — он приблизился к ней и, обхватив пальцами подбородок, заставил посмотреть на себя. — Мне стоило раньше разобраться с этим. Она тебя больше не побеспокоит. Хочешь, сама выбери себе домработницу, любую, с какой будет комфортно. Идёт? — Верни госпожу Ин Минсо, она показалась мне хорошим человеком, она ни в чём не виновата. — сдавленно улыбнувшись, ответила малышка Ким. — Как скажешь, Мини. — Чонгук замер на мгновение, когда его нос коснулся её макушки, а взгляд мазнул по пухленьким губкам. Чон выдохнул, и Тэхи видела, что он хотел потянуться к ней, но насильно удерживал себя на месте. Чонгук знал, если коснётся её губ, вряд ли сможет остановиться. — Иди спать. Уже поздно. Мне надо немного поработать. — он коротко чмокнул Тэхи в кончик носа и быстро отстранился, сразу же направившись в свой кабинет. Чонгук засиживался уже около часа или двух в своём кожаном кресле, изучая отправленные ему по факсу бумаги, когда на пороге просторного кабинета появилась знакомая фигура. Тэхи в этой комнате ещё ни разу не была, а потому стояла в дверях, с неподдельным интересом осматривая пространство. — Почему ты не спишь? — Чонгук перевёл усталый взгляд на малышку Ким, отложил в сторону отчёты и, протерев глаза, откинулся на спинку стула, осматривая её из-под полуприкрытых век. Её ночная рубашка глупо свисала на плечах и будто назло Чону намеревалась вот-вот соскользнуть с них, оголив острые линии точёных ключиц. Он тяжело вздохнул и прикрыл глаза. — Я спала весь день. Теперь не могу заснуть. Тем более после того, что произошло. — спокойно отозвалась Тэхи и уставилась на расслабившегося Чонгука. Сейчас он выглядел таким обычным. Не пугающим, не доводящим до истерики, не убийцей, не наркодиллером, не Чонгуком. Не таким, каким она привыкла его видеть. А таким, каким он был в редкие моменты их коротких разговор, развеянных дымками чёрных ночей. У Чона же в голове крутились совсем другие мысли. У него под веками рисовались картинки того, чем они могли бы сейчас заниматься, если бы не этот договор… И не гинеколог, конечно же. — Ты что-то хотела? — прервал тишину Чонгук, распахнув глаза и подавшись вперёд. Ему нельзя надолго отключаться от реальности. Фантазия работала отнюдь не на него, а скребущиеся внутри демоны требовали хлеба и зрелищ. Зрелищ, пожалуй, больше. — Мне просто стало интересно… — Тэхи мягко облокотилась о дверной косяк и уткнулась взглядом в пол. — Я долго думала о том, что ты говорил про Тэхёна. В моих глазах он никогда не был плохим человеком. Но то, что он… торговал детскими органами и… — было очевидно, что слова давались ей с трудом. Тема с братом всегда была, есть и будет для неё болезненной. — И я просто хотела бы знать, если ты… — она сминала пальцы и говорила с придыханием, будто вся сжималась в агонической боли от собственных мыслей. — Если ты тоже… — Нет. — оборвал её неуверенный монолог Чонгук. — Ты не дослушал. — она удивлённо вскинула брови и резко перевела взгляд на Чона. — Нет. — ещё более твёрдо повторил мужчина. — Я не втягиваю в свой бизнес торговлю человеческими органами. А тем более – детскими. Тэхи выдохнула, услышав чёткий ответ на свой вопрос. Стало немного легче. И она по-глупому улыбнулась, потому что наваждение отпустило. — Я лапочка, скажи же. — хмыкнул Чон, заметив её сменившееся выражение лица. — Ещё вопросы будут? — саркастично поинтересовался он. — Да. Когда я смогу вернуться в университет? Блять, снова эта тема. Чонгук облокотился на стол и подпёр подбородок руками, в душе громко простонав и в мыслях показательно закатив глаза. — Какой, к чёрту, универ, Мини? Ты на ногах еле стоишь. — Я чувствую себя прекрасно! — тут же возразила Тэхи, смело шагнув вперёд. — Ты на таблетках! — А ты обещал! — Я сказал, что подумаю. — Так ты подумал? — не унималась малышка Ким. — Тебе стоит забыть эту идею. — скривился Чон. — Почему? — вспыхнула Тэхи, незаметно приближаясь к Чонгуку. — Что в этом такого? — Просто забудь! — раздражённо прошипел Чонгук, полагая, что она тут же осядет от тона его голоса. Но Тэхи, точно не замечая ничего вокруг, продолжала наступать. — Я не понимаю! — дёрнувшись вперёд и поправив сползший край сатиновой рубашки, раздосадовано заскулила девушка. — Мышонок! — рявкнул Чонгук, нахмурившись. — Пожалуйста… — застонала малышка Ким, зажмурившись и откинув голову назад. А вот так ей точно не стоило делать. Потому что взгляд Чонгука вгрызся в манящие изгибы её шеи, а ладони взмокли, как от предвкушения. Его мысли тут же оборвались, спутавшись. И в голове полярной звездой засияла идея-фикс – «Хочу её». — Подойди. — неожиданно для девушки сдавленно и тихо проговорил Чонгук. Тэхи непонимающе насупилась и, обогнув стол, послушно сократила между ними расстояние. Она знала, что Чонгук ей ничего не сделает, она была в этом уверена даже больше, чем в самой себе. Потому что врач запретил. Потому что они договорились. Потому что он пообещал. А он не был похож на человека, бросающего слова на ветер. Чонгук толкнулся рукой, и кресло бесшумно отъехало от письменного стола на приличное расстояние. Тэхи замерла в паре шагов от Чона, и он, протянув руку, мягко коснулся её перебинтованного запястья. Его пальцы подтянули безжизненно висящую кисть к лицу Чона. Он скользнул кончиком носа по тыльной стороне её ладони и коротко чмокнул мягкие костяшки. Запах стерильных бинтов смешался с еле уловимыми нотками его любимого плавленого сахара, и он про себя отметил, что, несмотря на больничные марли, пахло всё ещё приятно. Вслед за кистью Чонгук потянул на себя её тело и, окольцевав левой рукой женскую талию, уткнулся в её живот, ползая щекой по приятной ткани ночной рубашки и вырисовывая свободной правой незамысловатые узоры на её бедре. — Тэхи, — немного отстранившись и заглянув ей в глаза. — насколько сильно ты хочешь вернуться в университет? — Очень сильно. — тут же ответила Тэхи, почти взвизгнув от собственного желания. — Тогда заслужи. Тэхи всё ещё не до конца понимала, к чему клонил Чонгук. — Как? — робко спросила Ким, заметив черноту, резко заполнившую и без того тёмные радужки Чона. Чонгук поднялся на ноги. Его пальцы заскользили по изгибам её талии, опускаясь к бёдрам и поддевая края ночной рубашки. — Чонгук! — будто очнувшись, попыталась отскочить Тэхи, но оказалась только сильнее прижата к мужскому торсу. — Н-нельзя… Врач сказала… — Я знаю. — возвращая руки на её плечи, спокойно мурлыкал он. — Я знаю… — говорил ещё тише, осторожно скользя кончиком носа по неприкрытым ключицам и откидывая назад мешающие пряди густых волос. Его губы мягко коснулись ложбинки на её шее. Он втянул ненавязчивый аромат в лёгкие и тут же переключился на вишнёвые губки малышки Ким. Тэхи, к его удивлению, почти не сопротивлялась. Она вообще ничего не делала. Просто податливо отзывалась на его поцелуй, приоткрывая рот. И когда его язык, скользнув по сладким дёснам, добрался до её, он резко отстранился. Чёрт, ему хватило пары касаний и одного жалкого поцелуя, чтобы возбудиться. От Тэхи и правда вставляло получше, чем от порошка. — Встань на колени. — прошептал Чонгук в её приоткрытые губки. — Что? — На колени. — грубее приказал Чон, положив руку ей на плечо и слегка надавив. — Но… — Ты же хочешь в универ? — раздражённо бросил он, чувствуя, как в штанах резко стало тесно. — Не таким способом… — растерянно шикнула Ким, когда давление на плечо стало сложно терпеть, и она, поддавшись ему, опустилась. — Ты же хочешь туда очень сильно. — повторил он сказанные ею несколькими минутами ранее слова. — Ты, конечно, можешь отказаться, но тогда тебе точно придётся забыть об учёбе. Шантаж. Самый настоящий. И провокация. Если она сейчас откажется, Чонгука разорвёт на части. Если она скажет «нет», он просто будет мучаться от обжигающего низ живота возбуждения всю ночь. Он не выдержит этот месяц. Ему нельзя даже в её сторону смотреть. Это почти всегда заканчивается её слезами и его неконтролируемой злобой. — В чём проблема просто взять в рот? — не выдержал Чонгук, нервно дёрнув руками. — Чонгук, я… — её ресницы подрагивали, а голос звучал уже не так уверенно, как раньше. — Я не смогу. Я же… — она запнулась, замолчав на секунду. — Я же не умею… — уставившись прямо ему в лицо своими оленьими глазками. Чонгук еле выдохнул и удовлетворённо улыбнулся. Она не сказала «нет». — Я помогу. — он вновь смягчился, осторожно проведя рукой по её волосам. Она неуверенно кивнула и перевела взгляд на уже прилично выпирающий бугор в его штанах, сглотнув застрявший в горле ком. — Расстегни. — коротко скомандовал Чон, в следующее же мгновение ощущая чужие пальцы на своём ремне. Они отчего-то дрожали, и Тэхи приходилось по несколько раз цепляться за железную пряжку ремня, пытаясь вытянуть язычок. А когда она справилась и с ремнём, и с застёжкой брюк вообще замерла, боясь потянуть штаны вниз. Уверенность растерялась окончательно, и она вновь отстранилась, жалостливо поглядывая на Чонгука снизу вверх. Последнему такая картина нравилась до мурашек, и он неожиданно даже для самого себя ловко расправился с пуговицами на своей рубашке, оголяя взмокшую грудину. — Чонгук, может, не стоит… — вновь засомневалась Тэхи в голос, прикусив губу. — Мини, — еле выдохнул Чон, почти застонав. Она ненормальная, если считает, что может зайти так далеко и в последний момент захлопнуть дверь перед его носом. То безумие, что движет Чонгуком, неуправляемо, он не всегда в силах себя контролировать. Особенно, когда это касается Тэхи. — уже поздно отказываться. Если не сделаешь сама, я тебя заставлю. Ты же не хочешь, чтобы я тебя заставлял? — Нет! — тут же выпалила Тэхи, испугавшись того, что Чонгуку в действительности ничего не стоит найти другие способы оказать на неё давление. — Я… Хорошо. Я сама. Но… — замолчала ненадолго. — Я правда смогу вернуться на учёбу? — Правда. — раздражённо выдохнул Чонгук. Им уже двигал далеко не трезвый и холодный рассудок. Он коснулся чёрной кромки боксеров и слегка потянул её вниз. Тэхи проследила взглядом за редкой дорожкой чёрных волос, начинающейся у пупка и обрывающейся у линии его нижнего белья. Его косые мышцы выглядели напряжёнными, тазовые кости слегка выпирали, а на чёрной ткани проступило влажное пятнышко от выделившейся смазки. Она робко коснулась еле тёплыми пальцами резинки боксеров и, помогая Чонгуку, медленно потянула их вниз, случайно задевая руками покрывшуюся испариной смуглую кожу и начиная кусать губы при этом ещё сильнее. Чон шумно втянул отяжелевший воздух и, так и не выдохнув, отшатнулся назад, садясь обратно в рабочее кресло, чтобы Тэхи было удобно, ибо даже до уровня его ширинки из-за своего роста она нормально не дотягивала. — Мини, это просто стояк, он тебя не убьёт. — вдруг усмехнулся Чонгук, увидев откровенную панику в глазах девушки на своё оголённое достоинство и отчаянно подумав, что Тэхи, стояк, может быть, и не убьёт, но вот самого Чонгука – определённо. Потому что она медлила, не знала, что делать и как реагировать. И осознание того, что она боялась сделать что-то не так, превращало Чонгука в полное ничтожество, впаивало в его желудок щекотливую негу и распаляло желание в разы сильнее. — Ты когда-нибудь смотрела порно? — сорвался с губ вопрос, и Чонгук притих, дышать даже перестал, ожидая ответа. — Нет… — она аж покраснела, зажевав губу. Ну конечно же нет. Будь на её месте кто-то другой, Чонгук бы рассмеялся этому человеку в лицо. Кто в этом мире не смотрит его? Какой-то вымирающий вид набожных святош. Впрочем, зная Тэхи, это было логично. — Тогда у тебя будет наглядное пособие. — расплылся в глупой улыбке Чонгук. — Сначала руками. — сдавленно просипел он, кивая на собственную эрекцию. Тэхи коротко дёрнула подбородком в знак согласия и, в последний раз боязливо покосившись на прижатый к животу член, осторожно окольцевала его пальцами. Тэхи не могла знать наверняка, но его мужское достоинство не выглядело мерзко или отталкивающе. Ей было не с чем сравнивать, однако малышке Ким казалось, что его эрегированный фаллос выглядел в какой-то мере красиво. Она провела рукой по стволу, чувствуя под пальцами каждую выступающую венку и неровность, и услышала тихое шипение над своей головой, тут же одёрнув руку. — Прости! — запищала Тэхи, растерянно поглядывая на сдвинутые брови Чона и прикушенную губы. — Я сделала не так? Прости… — Нет. — оборвал он её бессмысленные извинения, снова заулыбавшись от её робости. — Ты сделала очень хорошо. — беря её руку в свою и возвращая на член. — Так и надо. Тэхи повторила движение, и ещё один стон чуть не сорвался с его губ. Чонгука косило от возбуждения от одного взгляда на её маленькую ладошку, водящую вверх-вниз по напряжённому стволу, и он даже представить боялся те ощущения, которые сожрут его с головой, когда она возьмёт в рот. Тэхи коснулась большим пальцем головки члена, надавив, и размазала выступившую смазку по всей длине, а Чонгук вновь подавил стон, дёрнувшись и сцепив окутанные спазмами фаланги на ручке кожаного кресла. Тэхи продолжала осторожно двигать рукой, когда его пальцы коснулись её подбородка, подтягивая его вверх и заставляя девушку посмотреть ему в глаза. Чон мазнул большим пальцем по её припухшим от постоянных терзаний губкам и надавил на нижнюю, оттягивая. — Открой рот. — хрипло пробасил мужчина, и малышка Ким послушно распахнула дутые губки. Его палец скользнул внутрь, прошёлся по кончику горячего языка и юркнул глубже. Чонгук надавил на самую середину мягкого языка и резко задрал её подбородок ещё выше, протолкнув палец дальше и окончательно потеряв контроль над своим телом, когда её влажные губки сомкнулись вокруг его фаланги, посасывая и втягивая, создавая тягучий вакуум вокруг. Он пару раз толкнулся пальцем внутри её разгорячённого ротика, ощущая острые зубки, и резко его вытащил, не в силах больше ждать и терпеть. — Будет почти так же. — заверил её Чонгук, но Тэхи, глянув на его очевидный стояк, отчаянно подумала, что будет далеко не так просто, как с пальцем. Она приблизилась губами к скользкой головке и прикоснулась к ней кончиком языка, будто пробуя на вкус. Тэхи взглянула на Чонгука, сосредоточенно наблюдающего за её действиями, и, распахнув губки, обхватила головку члена полностью, мазнув по ней языком. Чонгук аккуратно собрал мешающие пряди волос с её лица и уместил руку на затылке. — Хватит. Это запрещённый приём. — процедил Чон сквозь сжатые зубы, когда она начала активнее водить кончиком языка по набухшей головке члена. — Я кончу слишком быстро. Возьми глубже. Сказал и тут же слегка надавил на её затылок, заставляя вобрать в себя больше. Тэхи ощутила, как горячая плоть заполнила всё пространство во рту, начиная мешать дышать. Чонгук нетерпеливо потянул её за волосы назад и снова надавил на затылок, имитируя первый толчок и вместе с ним помогая Тэхи подстроиться под выбранный им темп. И все бы было хорошо, если бы Чон с каждым движением её головы не заставлял её брать глубже и опускаться ниже. Он тяжело вздохнул и, не удержавшись, двинул бёдрами вперёд, коснувшись нёбного язычка. Тэхи, чуть не подавившись, тут же отстранилась и закашлялась. — Всё нормально, так бывает. — еле выдавил он. — Расслабь горло и дыши носом. Тэхи вновь припала губами к напряжённому стволу, пытаясь взять его как можно глубже, но не доходя даже до середины. И тогда рука Чона вновь начала давить на её затылок, на этот раз не позволяя девушке отстраниться. — Терпи. — приказал. Как же он любит командовать… Тэхи чувствовала, как начали стекать по её подбородку слюни, как загорелась глотка, удушливо сжимаясь и сбивая дыхание, а в уголках миндалевидных глаз непроизвольно собрались слёзы. Чонгук заставлял её ускоряться, сам загнанно дышал и еле сдерживал стоны. Её милое личико, сомкнутые вокруг члена губы, дрожащие ресницы, вцепившиеся и царапающие бёдра пальцы… Всё это выглядело нереально. Чонгук почти дрожал от одного вида на неё. Тэхи делала это неумело, с долей сопротивления и неуверенности, но чертовски тягуче и нежно. И Чонгук готов был разорваться от собственных ощущений. Каждое её движение отзывалось в теле табунами колючих мурашек. Чону казалось это каким-то невозможным – поставить её на колени и заставить отсосать ему. Но она согласилась, она правда сейчас делала это. Доставляла ему удовольствие так, как ни одна лучшая шлюха в мире не смогла бы. И Чонгук это чувствовал. Чувствовал свою зависимость и слабость от её касаний. Чувствовал то, что с Тэхи это обретало какие-то новые смыслы и краски, было по-особенному болезненно и приятно. Как будто его желудок был до отвала забит грёбаными дохлыми бабочками, а Тэхи делала их живыми, заставляя рваться наружу и щекотать внутренности тонкими крылышками. — Тэхи… — вырвался мучительный стон из самой его грудины, прозвучал почти как рык. — Закрой глаза. Он резко дёрнул её за волосы назад, сжал их покрепче сведёнными от напряжения пальцами и, мазнув один раз по члену свободной рукой, приложил его к её распухшим губкам. Чонгук застонал, содрогнувшись. Его пресс свело в болезненном спазме, в следующую же секунду подарившем ему ощущение нескончаемой эйфории, и Тэхи ощутила горячую и вязкую жидкость на своих губах, стекающую на подбородок. Она тут же распахнула глазки, в недоумении уставившись на обмякшего в кресле Чонгука. — Слизывай и глотай. — грубо приказал мужчина, немного сощурившись. Тэхи сама не поняла, как начала выполнять его приказ, вздрогнув от ледяного тона. Она прошлась языком по губам, собрав с них белые капли, и тут же сглотнула их вперемешку со слюной, немного поморщившись. — Умница. — растянув ублюдскую улыбку на всё лицо, прошептал Чонгук. Он стёр остатки спермы с её подбородка краем своей рубашки, нежно погладил Тэхи по голове, оставил руку на её щеке и, подавшись вперёд, коротко чмокнул сахарную девочку в налившиеся вишней губы. Тэхи устало вздохнула, поднялась со стёртых колен и сразу направилась к выходу, желая поскорее умыться и лечь спать. Взгляд Чонгука кричал о его невидимой, но ясно ощущаемой победе, и от этого становилось гадко на душе. Он был прав, бесконечно прав, когда говорил, что она просто его шлюха. Сейчас это чувствовалось как никогда сильно. — Куда собралась? — рыкнул Чонгук, натягивая боксеры вместе с брюками обратно на талию. Тэхи застыла на месте и, скрипя сердцем, заставила развернуться себя на месте, вопросительно глянув на Чона. — Ты думала, мы закончили? — он за пару шагов сократил между ними расстояние и окольцевал её предплечье. — Ну, что ещё? — недовольно застонала девушка, когда Чонгук потянул её в сторону мягкого замшевого дивана, усаживая на него. Он ничего не ответил. Стянул с себя мешающую влажную рубашку, и малышка Ким в панике забегала глазами по его оголённой грудине, опасливо откидываясь назад. — Чонгук, доктор Хван… — поняв, к чему снова он клонил, зашипела Тэхи. — Да, блять, знаю я! — вспыхнул Чонгук, оскалившись, и малышка Ким тут же притихла, нахмурившись. — Думаешь, секс ограничивается несколькими позами и одним способом проникновения? — возможно, секс с кем-то другим для Чонгука именно этим и ограничивался, но Тэхи уже давно разрушила все привычные Чону паттерны. Он сощурился, приблизившись к её лицу. — Что ты хочешь сделать? — недоверчиво прошептала малышка Ким, вжимаясь в мягкую диванную подушку ещё сильнее. — Хочу сделать тебе приятно. — приглушённо проговорил Чонгук в ответ, медленно опустившись на колени. — Не надо. Я не хочу. — тут же пробормотала Тэхи, вцепившись в лёгшие на её плечи мужские руки. — Доверься мне, мышонок. — сдавленно просипел Чон, понимая, что Тэхи от него не нужно никакого интима. Ей вообще от него ничего не нужно. Ей противно. — Если не понравится, я остановлюсь. Но самому Чонгуку так хочется видеть её заломленные брови, раскрытый в томном полу-крике ротик, вздымающуюся от эйфории грудь и дрожащие от наслаждения коленки, что он просто не в силах отказывать самому себе в этом наслаждении. Это тешит его самолюбие. А ещё это делает её ниже в собственных глазах, но Чонгук об этом даже не задумывается, потому что желание сделать Тэхи приятно физически накрывает его резко, не давая какой-либо другой мысли проскользнуть в его голове. Тэхи поджала губы и тихо угукнула на слова Чонгука, зная наверняка, что, если начнёт вредничать и сопротивляться, он взбесится. А ей не нравилось, когда он злился. Это всегда выходило ей боком. — Расслабься. — промурлыкал Чонгук, осторожно отцепляя её руки с собственных кистей и перекладывая их на свою грудину, забитую чернильными рисунками. — Я не сделаю больно. — подчеркнул он последнее слово, хмыкнув. В последнее время он слишком часто обещал ей то, что выполнить не всегда был в состоянии. Но не сейчас. Сейчас Чонгук не хотел ничего, кроме её удовлетворённых стонов. Его руки огладили узкие плечи и перебрались к груди, спрятанной под небесно-голубой сатиновой тканью, лёгкой и почти прозрачной. Чонгук аккуратно подхватил небольшие полушария и тут же заметил очертания острых сосков, обретших форму от мягких прикосновений. Мужские ладони нетерпеливо заскользили ниже, проходясь по талии и наконец спускаясь к бёдрам. Ночная рубашка задралась, слегка оголяя ляжки, а плотно сведённые розовые коленки подрагивали, упираясь в мужской торс и мешая Чонгуку. Он подхватил её за поясницу и дёрнул на себя, заставляя улечься на копчик. Татуированные пальцы ловко собрали остатки ткани и, задрав рубашку почти до самого горла, нырнули в просвет между худыми женскими ляжками, поглаживая их с внутренней стороны. — Мне так нравится твоё тело. — вдруг прошептал Чонгук скорее себе, чем самой Тэхи, заворожённо рассматривая очертания её фигуры. Всё в ней привлекало Чонгука, ни разу не являясь его идеалом. Она будто просто была создана под изгибы его рук. Её аккуратная грудь, округлые бёдра, линии тонких костей, укрытых молочной кожей… Он восхищался этим каждый раз, когда видел. Тэхи была настолько невинна в своей женственности, что невольно гипнотизировала абсолютно каждого мужчину. Чонгук её гипноз переживал особенно тяжело. Она была хрупкой. Только надави – и ещё одна трещина заляжет на её теле. Она была мягкой. Коснись её – и утонешь в тягучей пене. Она была очаровательной. Взгляни на неё хотя бы раз – и забудешь всё, что знал о красоте до этого. Но хуже всего было то, что она светилась. Изнутри, из самого её сердца шли волны обжигающего света, от которых у Чонгука кружилась голова. Как-будто этот свет никакая чернь, сидящая в нём, не могла запачкать, затмить. Что-то, благодаря чему она ещё держалась на ногах, двигалась дальше, барахталась на поверхности болота, отказываясь тонуть в грязи. У Тэхи был внутренний стержень. И пусть внешне она была на сто раз переломана, её внутренности жёг свет, который дарил ей надежду на хорошее будущее. Как-будто она была конченой оптимисткой. Но Тэхи больше не строила воздушных замков, розовые очки безвозвратно слетели с её лица. Она просто продолжала искать хорошее в самом плохом. И от этого казалась Чонгуку нереальной, невозможной, несуществующей, неземной. Чонгук больше не хотел её ломать. Он, точно глупый, любопытный малец, хотел, чтобы она раскрывалась перед ним, цвела и топила его в своём очаровании. Чтобы её свет касался и его, обволакивая, убаюкивая, успокаивая. Он подался вперёд и коснулся губами ложбинки между оголёнными грудями, оставляя на шелковистой коже мягкий и влажный поцелуй. Его пальцы впились в чётко очерченные рёбра, поглаживая их и пуская первые табуны мурашек, пока взглядом Чонгук скользил по её телу всё ниже и ниже, вырисовывая в голове созвездия из её родинок. Никакой грубости, Тэхи не нравилось, когда он делал что-то резко, поэтому он себя сдерживал, действовал постепенно. Фаланги холодных пальцев очертили талию, спускаясь к бёдрам, касаясь кромки белого кружева, и Чонгук вновь припал губами к её коже, прокладывая дорожку из коротких поцелуев к её пупку, отвлекая малышку Ким от своего следующего действия. Татуированные пальцы ловко сцепились на кромке кружевного белья, беспрепятственно стягивая его с женских бёдер, и в следующую же секунду его руки вновь оказались в просвете между её стройными ляжками, чуть надавливая, раздвигая их. Тэхи громко вздохнула, чуть не подавившись накалившимся в комнате воздухом, и задержала дыхание, чувствуя, как прилила кровь к лицу и как зарозовели её щёки и уши, когда Чонгук коснулся губами внутренней стороны её бедра, слегка прикусывая, втягивая во влажный рот участок молочной кожи и проходясь по нему горячим языком. Чонгук глянул на неё исподлобья и растянул губы в хищной улыбке, заметив её стыдливо закушенную нижнюю губу и часто вздымающуюся грудину. Тэхи уже давно не чувствовала такой неловкости, как раньше, когда Чонгук беспардонно сжирал её взглядом, придумывал в своей голове всё больше и больше больных извращений с её участием и почти всегда осуществлял задуманное. В ней не было прежней скованности, потому что то, что вытворял Чонгук с её телом не вызывало в ней ничего, кроме отвращения. И даже оно в какой-то момент растворилось в его механических действиях. Поэтому Тэхи каждый раз лишь боязливо отпиралась, зная наверняка, что это не спасёт её от его кровожадных лап. Каждый раз, ложась под Чона, Тэхи думала лишь о том, чтобы это поскорее закончилось. Сейчас же Тэхи, напротив, чувствовала такой дикий стыд, что почти горела на этом самом диване, будто впервые Чонгук так пристально рассматривал её обнажённое тело. Кожа покрывалась испариной, начиная плавиться. А пальцы на руках подрагивали, царапая замшевую обивку дивана. Низ живота тянуло, и Тэхи нравилась эта щекотка внутри. От этого было стыдно вдвойне. — Ты так часто лжёшь, Тэхи. — хмыкнул Чонгук, подушечками пальцев скользнув по её выпирающим тазовым косточкам вниз и уложив два холодных пальца на розовые складки. — Ты возбуждена. — констатировал он, проведя прохладными фалангами по горячей плоти, и Тэхи вздрогнула, дёрнув тазом от такого контраста температур. — Ты мокрая. И ты хочешь меня. — удовлетворённо шептал мужчина, рассматривая поблёскивающую в полутьме смазку между половыми губами. Чонгук определённо с ней игрался. Дразнил, распалял. Своего рода пытка. Чонгуку нравились пытки. Чонгуку нравилась Тэхи. А в сочетании такая комбинация становилась настоящим мучением и для самого Чона. Но и Тэхи под его напором было не просто. Они оба медленно сходили с ума, когда понимали, что в какой-то момент обстановка в комнате накалилась настолько, что перестала быть просто интимной. Это было искреннее, неумолимое, бесконечно безумие. Тэхи хотела, чтобы Чонгук продолжал. Чонгук хотел, чтобы Тэхи было хорошо. Всё переворачивалось с ног на голову, когда она смотрела на него с отчаянной мольбой в глазах, ибо не видела больше в его касаниях роковой опасности. Её страх растворялся в воздухе, плавясь от температуры их тел. Его прикосновения ощущались по-другому. В них не было агрессии, не чувствовалось желание покалечить, подчинить своей воле, разодрать на куски, как безжизненное мясо. Чонгук оставлял на её бёдрах такие кроткие и ласковые поцелуи, его руки сжимали её грудь, талию, ягодицы с такой осторожностью, что не было сомнения в том, какую цену он платил за это, себя сдерживая, одёргивая, приструнивая скребущихся внутри демонов. Потому что он не любил мягко. Ему нравилось грубо, без прелюдий, без ласк и даже без лишних касаний. Но Тэхи всегда хотелось касаться. Навязчивое желание пометить собой каждый миллиметр её кожи сидело внутри Чонгука с их самой первой встречи и каждый раз находило выход, оставаясь синяками, багровыми отметинами, царапинами и гематомами на её ещё совсем юном теле. Но не сегодня. Не сейчас. Потому что сейчас Чонгук делал это не ради себя и своего удовлетворения. Он делал это ради неё. Для неё. — Чонгук… — дрожащим голосом заскулила Тэхи, когда холодные пальцы очертили маленький круг, задевая все чувствительные точки, и она вновь впилась зубами в несчастную губу, прокусывая её до крови. — М? — тихо буркнул Чон, чувствуя, как от его массирующих движений она вся подбиралась, напрягая мышцы, втягивала воздух, задерживая дыхание, и даже дёргала плечами. — Ты..? Я… Мне… — она сама не знала, что хотела сказать, лишь выдыхала обрывки слов, чувствуя, как стекаются все ощущения в теле к низу живота и мозг перестаёт работать, не слушаясь команд. Всё резко поплыло, картинка смазалась, и она видела только его сосредоточенный взгляд, следящий за каждым её рваным вдохом и выдохом, за каждой эмоцией на её лице. Его пальцы размеренно и плавно скользили по кругу, касаясь налившегося кровью розового бугорка, слегка давя на него и оттягивая. — Хочешь, чтобы было ещё лучше? — подавшись вперёд, прошептал Чонгук ей на ухо и тут же оставил горячий поцелуй на её дрожащей скуле. — Ага-х! — одобрительно качнув головой, протянула Тэхи, сжёвывая почти вырвавшийся наружу стон, когда палец Чона с лёгкостью скользнул внутрь и вынырнул обратно. Чонгук медленно двигал рукой, чувствуя, как плотно смыкались вокруг его пальца горячие стенки её плоти. Тэхи охотно насаживалась на мужскую фалангу, нетерпеливо двигала бёдрами и одними лишь глазами умоляла его не останавливаться, прося больше. В момент, когда к среднему пальцу добавился безымянный, Чонгук коснулся влажным языком её взмокшей шеи, слизывая с неё невидимую соль. Тэхи вцепилась зубами в собравшуюся на плече ткань ночной рубашки и подавила чуть не сорвавшийся с её опухших от постоянных терзаний губ истомлённый стон. — Не сдерживай себя. — вновь зашептал Чонгук ей на ухо, свободной рукой сначала оттягивая ткань от её лица, вынуждая разомкнуть зубы на и без того трещащей по швам рубашке, а после опуская ладонь на левое полушарие её груди, сжимая его и оглаживая вставший сосок. — Стони. Скули. Кричи. — заглянул в её отравленные желанием глаза и сдержанно улыбнулся, ощущая прилив чистейшего кайфа от того, как она портилась у него на глазах, совращаясь, превращаясь в плохую похотливую девочку. Он слишком сильно хотел видеть её такой. — Тебя никто не услышит. Никто, кроме него. Никто, кроме самого Чонгука это никогда не услышит. Он растворялся в экстазе от этой одержимой, неадекватной, маразматической жажды обладания. Как-будто владеть Ким Тэхи – первая и последняя вещь, которую он хотел в этой жизни. И она наконец-то ему уступала, отдаваясь без остатка. Чонгук вновь впился губами в её шею, но не кусал, не сжирал, не ставил меток, как делал это обычно. Он выцеловывал, вылизывал каждый лоскуток её солёной, как карамель, кожи. Вновь опускался дорожкой поцелуев к упавшему к позвоночнику животу, но на этот раз целовал не коротко, а долго, пошло, мокро. Чонгук усыпал её поцелуями, ему это нравилось настолько, что казалось, будто на её гладкой коже был рассыпан дорогой порошок, а он его жадно слизывал, упиваясь своим конкретным передозом. Тэхи вздрогнула, когда горячие губы коснулись лобка, оставляя на нём полыхающий след. Раскалённый язык скользнул меж влажных складок её промежности, задерживаясь на её верхней точке, и пронзительный стон разлился по комнате, отдаваясь от стен звонким эхом. — Громче, мышонок. — ласково уговаривал её Чонгук, сгибая внутри её лона пальцы и вновь проводя языком между краснеющими складочками. Протяжный стон в ответ. И правда почти крик, но, наконец-то, не от боли. От наслаждения. Нега, блаженство, истома. Всё это от неё. Не брезгливость, не отвращение, не горделиво задранный в нежелании подбородок. Упоение. Жажда. Довольство. Она даже взгляд не отводила, брезгливо морщась, как делала это обычно. Смотрела на него неотрывно, за каждым его движением следила. — Попроси меня не останавливаться. — нашёптывал Чонгук. Один чёрт знал, насколько сильно он хотел, чтобы на месте его пальцев оказался по-новой наливающийся кровью член. — Ne t’arrête pas… — зашептала Тэхи, точно в бреду, прикрывая веки и выгибаясь, млея от его ласки. — J’aime! Je vais bien! — не помня себя, не помня человека, так чувственно ублажающего её, не помня, где она и зачем, Тэхи зарылась пальцами в смоляные волосы Чона, чувствуя, как ускоряются его поступательные движения, доводя до исступления. — J’en veux encore… — скулила Тэхи на звучном французском. Чёрт, французский… Чонгук ни слова не понимал, но ему и не надо было. Всё и так было понятно. Ей приятно. Ей нравится. Она хочет ещё. Она хочет его. Чонгук чувствовал, как начинал дрожать её впалый живот; слышал, как откровенные стоны становились громче. Она почти кричала от каждого его толчка, и её глаза слезились от ласковых движений его языка. Чонгук готов был стонать вместе с ней. По его пальцам обильно стекала прозрачная смазка, капая на шероховатую поверхность дивана. Она путала пальцы в его сбившихся волосах, царапала загривок и оставляла полосы на покрытых испариной лопатках. Её грудь часто вздымалась, биение сердца становилось настолько быстрым, что Тэхи колотило. Она дрожала, полностью растворяясь в ощущениях, а Чонгук только масло в огонь подливал, умело двигал языком и пальцами, доводя её до изнеможения и стирая в порошок все её сомнения и страхи. Вспышка наслаждении охватила её неожиданно, разлившись по телу короткими импульсами. Тэхи вскрикнула и, вцепившись пальцами в его мускулистые татуированные плечи, ослабла, откинув голову назад. Чонгук чувствовал, как часто и сильно сжимала Тэхи его внутри себя. Она загнано дышала и часто облизывала губы, стараясь восстановить пульс. Чон ещё пару раз двинул в ней пальцами и, собрав стекающую по розовым складкам вязкую белую ниточку выделившегося секрета, коротко чмокнул пульсирующий бугорок, наконец отстранившись. — Хорошая девочка. — проговорил он, довольно улыбаясь и поднимаясь с затёкших колен, вновь нависая над её расплывшимся в глупой ухмылке лицом. — Ты сегодня очень послушная. Скажи, тебе ведь понравилось? — Да… — устало тянет она в ответ, прикрывая глаза и тут же получая от него такой же ленивый и изнеможённый поцелуй, в котором смешиваются её соль, слюни и сок, всё ещё обволакивающие его язык. Тэхи резко начинает клонить в сон. Она так и не разлепляет прикрытых век и почти перестаёт отвечать ему на поцелуй, когда Чон сам наконец отстраняется, оглядывая засыпающую на месте малышку Ким. Всё-таки ни черта она не в порядке, болезненная хандра всё так же перемежается с её кровью, а таблетки просто помогают унять боли в мышцах. Тэхи нужен покой, отдых физический и эмоциональный. Он не должен позволять себе даже таких, казалось бы, безобидных ласк. И он не позволит. Дождётся момента, когда ей станет лучше. Чонгук осторожно стягивает её задранную рубашку обратно на бёдра, подтягивает Тэхи на широкую часть дивана и стаскивает висящий на ручке стоящего рядом кресла плед, накрывая её разнеженное тело. — Чонгук… — совсем тихо бормочет Тэхи, почти не разлепляя губы. — Я же не плохая? — задаёт в тяжёлой полудрёме вопрос, и Чон знает наверняка, что наутро она этого даже не вспомнит. — Я не подстилка? — Нет. — так же тихо отвечает ей Чон, плюхаясь на мягкие подушки рядом с ней и подползая к её свернувшемуся в комок телу. — Ты не плохая. Ты совсем не такая, как я. — шепчет ей на ухо, утыкаясь носом в макушку и окольцовывая талию. — И уж точно ты не подстилка. Пауза. — Ты лучшая из всех ошибок, что я совершал. — говорит, когда она окончательно проваливается в сон, не слыша шёпота его искренности.