Искусство умирать

Тэхи выпила много вина. Она совсем не помнила, в какой момент спокойная обстановка дорогого ресторана сменилась оглушающими битами клубной музыки. Было душно, тесно и совсем немного страшно. Их с Чонгуком далеко не самый романтичный ужин прервал мужчина лет сорока. Бизнесмен, кажется, его звали Фенг, Тэхи точно не помнила, приходился Чону деловым партнёром. Или он был просто его знакомым. Под градусом белого французского вина Тэхи несильно интересовал их короткий разговор, после которого им и пришлось резко покинуть ресторан, спустившись на этаж ниже. Её чистосердечное признание обезоружило обоих, после него они так и не заговорили, продолжая распивать бутыль вина в тишине и перебрасываться изредка недовольными взглядами. Единственное, что она ясно уловила из беседы Чонгука с его так называемым бизнес-партнёром, так это то, что сам Чон так же, как и она, не с особым воодушевлением воспринял предложение провести вечер в ночном увеселительном заведении. Фенг говорил что-то о деньгах, о людях, ждущих его в ВИП-зоне, о приятном времяпрепровождении. Только малышке Ким было далеко не приятно пробираться через толпы веселящихся и пьяных людей, что двигались в такт музыке и ни на секунду не отпускали из рук бокалы со спиртными напитками. Тэхи никогда в жизни не находилась в подобных заведениях. Громкая музыка разрывала барабанные перепонки, клубы сладкого дыма забивались в лёгкие, неоновые подсветки резали сетчатку глаза. В душном помещении, заполненном жаром беснующихся тел, она вдруг почувствовала, как побежал по коже холодок. Она сжала покрепче руку Чонгука, который вёл её за собой через толпу, и прижалась к его плечу, тут же ощущая, как его рука сжала её в ответ ещё сильнее. Тэхи в полной мере осознавала, что ей спокойнее от того, что Чонгук рядом, но не считала некомфортную обстановку достаточным для себя оправданием. И всё же рядом с Чонгуком никто не осмелится её потревожить. Она на это надеялась. Они поднимались по винтовой лестнице, что вела к приватной зоне отдыха, и Тэхи видела, как облизывались намалёванные девушки в коротких юбках, испепеляя её хищными взглядами. Однако сама Тэхи себе не завидовала. Она вообще не понимала, зачем Чонгук её сюда привёл. Ей, определённо, здесь не нравилось, клубная обстановка ей совсем не подходила. С первых минут у неё разболелась голова. Наверху их встретила целая компания солидно выглядящих мужчин. Большинство из них были значительно старше Чона. Фенг, который и привёл их за этот столик, казался моложе остальных. Все они были вовлечены в карточную игру, распивали дорогой бурбон и курили толстые сигары. Вокруг них, точно змеи, крутились девушки лёгкого поведения. И Тэхи вновь передёрнуло при мысли о том, что она ничем от них не отличалась. Только у неё был хозяин. И он единственный, вокруг кого она имела право крутиться. Все пары глаз тут же устремились на них, стоило им переступить порог просторной лоджии, выдержанной в изысканном европейском стиле. Тэхи чувствовала, как мерзкие мужские взгляды изучали каждый сантиметр её тела, скользили по груди и останавливались на уровне юбки. Её раздевали, сжирали глазами и сжигали на костре откровенной похоти. На неё смотрели с таким диким вожделением, что, окажись у неё в руках спичка, она бы загорелось от стыда синим пламенем. Количество разврата, что её окружало, быстро привело её в чувство. От лёгкой алкогольной дымки не осталось ни следа. Тэхи поёжилась и, передёрнув плечами, заступила за спину Чонгука, будто пытаясь спрятаться от этого кошмара. В эту же секунду он выпустил её руку из своей ладони и по-собственнически уместил свою кисть на её талии, прижимая оробевшее тело ещё ближе. — Добрый вечер. — твёрдо ответил Чон на полившиеся в следующую минуту приветствия и двинулся в сторону большого стола, ведя за собой малышку Ким. Тэхи в ответ на приветствия лишь выдавила сдержанную улыбку. Чон отодвинул для Тэхи свободный стул и, пожав всем присутствующим руки, уселся рядом с ней, тут же вовлекаясь в разговор и принимая карты для новой игры. Тэхи вдруг поняла, что подобная обстановка была для Чонгука самой что ни на есть привычной. Он был в своей тарелке. И пока Тэхи скручивало от неприязни, Чонгук наслаждался. Наверху музыка звучала не так громко, поэтому она слышала абсолютно всё, о чём говорили за столом. Китайский язык Тэхи понимала так же хорошо, как и Чонгук. А говорили мужчины в основном о делах, о процентах их прибыли в этом месяце, об оборотах их компаний и различных бизнес-предложениях, которые Тэхи никак не интересовали. Она скучающе сидела подле Чонгука, потягивала приторный «Секс на пляже» и плавала где-то в своих мыслях. Тэхи с недавних пор хорошо умела абстрагироваться от реальности даже в самых сокрушительных ситуациях. Она почти привыкла к новой обстановке, когда начали раздавать третью партию в покере. Её лишь смущал пытливый взгляд Фенга, на который она снова и снова натыкалась. Фенг пропускал уже второй круг, он жадно глотал виски и неотрывно следил за каждым её движением. В один момент прохладная рука Чона легла на её коленку и скользнула чуть выше, забравшись под край её лёгкого платья. Прежде чем перевести на Чонугка непонимающий взгляд, Тэхи заметила, как заискрились нездоровым блеском глаза Фенга, и его язык прошёлся по зубному ряду. Она лишь прикусила губу и накрыла своей ладонью мужскую руку, отчего-то занервничав. — Шао, не собираешься играть? — возмущённо заявил один из бизнесменов, обращаясь к Фенгу по фамилии и привлекая к себе его внимание. Мужчину звали Тайли, его седая борода выдавала возраст своего обладателя. Он казался расслабленнее остальных присутствующих, взгляд его был теплее, чем у других. Казалось, будто в складках его морщин залегли годы нелёгкой жизни. И именно они придавали его лицу живости. — Наши ставки столь ничтожны, что эта игра начинает мне надоедать. Не испытываю никакого азарта. — засмеялся Фенг в ответ и потянулся за очередным глотком своего напитка, который уже давно циркулировал в крови в огромных дозах. — Вот, скажем, если бы мы играли на что-то действительно ценное, игра обрела бы совсем другой окрас. Вы бы не сбрасывали свои фишки с такой лёгкостью, если бы на кону стояло что-то дороже денег. — Так установи свою цену. — вдруг пробасил Чонгук. — Что может быть дороже денег? — он был очевидно недоволен повышенным интересом Фенга к Ким Тэхи, он знал, к чему тот ведёт. И нарочно его провоцировал. За столом воцарилась тишина, разбавляемая лишь громкими битами клубной музыки за стеклянной перегородкой. Фенг ненадолго задумался и расплылся в хищной улыбке, когда решился озвучить гениальную, по его мнению, мысль, которая не покидала его голову последний час. — Сыграем на неё. — проскрипел он через зубы, одним взглядом указывая на Тэхи, которая в это же мгновение вся съёжилась, вжавшись в широкую спинку стула, когда все пары глаз уставились на неё. За столом начали перешёптываться. — Победитель сегодня уходит вместе с ней. — опасливые взгляды устремились на Чонгука, ожидая его ответа. Чон только этого и ждал. Всё-таки его боялись, перед ним пресмыкались даже те, кто был гораздо старше. Чонгук никогда не давал повода усомниться в своих словах. Он имел слишком большое влияние на работу каждого из здесь присутствующих. На кону стояли огромные деньги, которые каждый из них потерял бы, перейди они дорогу Чону. — Фенг, что ты такое говоришь? — воскликнул Тайли, нахмурившись и утерев салфеткой со лба испарину. — Тебе следует взять свои слова обратно. Господин Чон мог оскорбиться… — Да бросьте! — перебил Фенг. — Мы живём не в средневековье. Каждый из вас удавился слюной при виде неё. Вокруг господина Чона крутятся все топ-модели Азии. Ему ничего не стоит сыграть на девчонку! И всё-таки каждый из них оставался не больше, чем животным. Особенно в глазах Тэхи. Потому что смотрели они на неё дикими глазами. Будто видели не человека, а добычу. И хотели разорвать её на куски. Её сердце застучало, как бешеное. Она даже рот приоткрыла, тут же метнув взгляд на Чонгука. Он же не станет этого делать… — Что я получу в случае выигрыша? — он не поступит с ней так… Так бесчеловечно. Она не вещь. Он не может просто сыграть на неё. — Если победишь, я отсосу тебе и спою национальный гимн на площади. Идёт? — загоготал Фенг, услышав за столом смешки. Алкоголь в крови толкал его на безрассудства. Чону это было только на руку. — Нет. Ты не в моём вкусе. — понизил голос Чонгук. Он оставался невозмутимым. Его нисколько не задевал пафосный говор китайца. Это даже смешило. — Всё гораздо проще. Раз уж мы играем на чью-то жизнь и тело, то в случае победы я хочу твою душу. Себе. — Какая глупость! — воскликнул Шао. — Кто в наше время торгует душами? Но если вам так угодно, не смею возражать. — проговорил Фенг, склонив голову в наигранном поклоне и расплывшись в самодовольной пьяной улыбке. Он уже смотрел на Тэхи, смакуя на кончике языка вкус победы. Ему отчего-то казалось, что в этот раз все козыри окажутся в его рукаве. Чонгук этот его взгляд видел. И лицо его становилось всё более и более жёстким, грубым. Проглядывал привычный оскал. На дне его бездонных зрачков разгоралось всепоглощающее пламя. И каждый знал, что в случае его победы, сгорят в этом пламени все до единого. Пальцы Чонгука впились в бархатную кожу. Он даже ни разу не взглянул на неё. Ему был безразличен её умоляющий взгляд. Тэхи готова была разрыдаться на этом самом месте. Он сдавил её ляжку с ещё большей силой, оставляя на чувствительной коже полумесяцы ногтей, а потом ослабил хватку, пригладив следы большим пальцем. — Чонгук… — проскулила она, коснувшись его предплечья. — Играем. — резко одёрнув руку с её бедра, пробасил Чонгук, пригвоздив своими словами малышку Ким обратно к замшевой спинке стула. Тэхи просто размазывало на части от каждого его движения, от каждого взмаха руки. Он повышал ставки. Он следил за игроками за столом. Он смотрел прямо в глаза, и казалось, будто до самой души его стеклянные зрачки пробирались. Настолько холодно становилось от его взгляда, что только умалишённый пожелал бы победы в этой игре. Выиграет Чонгук или проиграет, какая вообще была в этом разница, если он вновь доказал Тэхи свою принципиальную жестокость. У неё реальность по швам расходилась. А она сидела, не смея пошевелиться, и улыбалась так раздавлено, так криво, что на улыбку это похоже даже не было. Не более, чем оскал. Такой же, каким всегда улыбался Чонгук. Тэхи чувствовала себя умалишённой. Чонгук не хотел, чтобы она видела в нём хорошее. Он уничтожал каждую кроху света, которую с огромным трудом отыскивала в нём Тэхи. Как он мог так поступать после всех его слов о том, что он никогда не позволит ей уйти? Существовала ли та черта, которую он никогда не посмел бы переступить? Было ли вообще что-то, что смогло бы остановить его безумие? Хотел ли он останавливаться? Тэхи задыхалась от вопросов. Ей хотелось спрятаться от всей этой грязи, что происходила вокруг. Но она не могла даже пальцем пошевелить от страха. Страх того, что она не вынесет последствий, сковал её по рукам и ногам, страх его проигрыша стал настолько сильным, что малышка Ким опустила голову и, сжав края своего шёлкового платья, начала считать камни на подаренном Чонгуком браслете. Это отвлекало. Тэхи не надеялась сбежать. Не надеялась просто улизнуть, оставшись незамеченной. Она хотела бунтовать и кричать ему в лицо о несправедливости, но слишком чётко в её память въелись слова о том, что дышит она лишь потому, что Чонгук ей это позволяет. — Рейз. — только и слышала она его голос. — Рейз. — Тэхи ни черта не понимала в покере. — Рейз. — снова и снова поднимал он ставки. А лицо его всё больше и больше принимало очертания леденящего душу спокойствия. Даже в глазах мертвецов не сквозило таким безжизненным холодом. — Ставлю всё. — он сдвинул гору собственных фишек в середину стола. — Он готов потратить на неё около трёх миллионов? — шепнул кто-то за столом. — Я готов потратить больше. — изрёк Чон в ответ, и в голосе его скользнула первородная ярость. Азарт блестел в его глазах, он ловил кайф от каждой секунды, проведённой за игрой. Особенно, когда ставки были столь высоки. — Уж поверьте, она стоит дороже всех денег мира. — Вскрывайте карты. — заявил один из мужчин, что выступал в роли крупье. Тэхи только сейчас поняла, что Чон с Фенгом остались в игре вдвоём. Остальные игроки сбросили карты ещё в начале или середине партии, когда Чонгук забросил в банк слишком дорогие фишки, начав играть на бешеные суммы денег. — Как вы относитесь к поражениям, господин Чон? — засмеялся Фенг, почёсывая руки от предвкушения. — Я не проигрываю. Особенно таким лицемерным ублюдкам, как ты. Прошу, господин Шао, откройте карты первыми. Фенг покраснел от злости, шикнул и скинул в центр стола два красных валета. — Каре. — гордо заявил он, уже приготовившись собирать с середины все фишки. — Вскрывайтесь, у вас наверняка не больше двух пар. Я бы сказал, что вы умеете блефовать, но это не так, господин Чон. Конечно, рынок нынче капризный, но кто бы дал за девушку на одну ночь больше трёх миллионов долларов? Давайте же, покажите ваши карты… Уверен, ваши оскорбления основаны на досаде от проигрыша. — не унимался Фенг. Только стоило Чонгуку сделать вдох, подняв на него взгляд, и он наконец-то заткнулся, сжав от напряжения руки в кулаки. Вся его напускная уверенность раскалывалась на части, когда, не сказав ни слова, Чонгук приказывал ему замолчать. Чон слегка нахмурился, и взгляд его сделался настолько угрожающим, что не было сомнения в том, что он готов подорвать это место со всеми присутствующими и ни разу не пожалеть о содеянном. Доказательства его зверских поступков всегда висели на кончиках его ресниц, количество грехов проступало в глубокой складке между бровей, а неистовое изуверство прослеживалось в его крепкой хватке, с которой он держал карты в руках. Напряжение начинало медленно разрывать всех присутствующих на куски. Чонгук умело манипулировал своими соперниками. Он выдержал длительную паузу, прежде чем впервые за всю игру проявил малейшую толику эмоции. Чонгук хмыкнул. Уверенная, наглая полуулыбка застыла на его лице. — Стрит флеш. — скинул он последовательные карты одной масти и растянул губы в такой злорадной улыбке, что Фенгу осталось лишь ошарашено вжаться в спинку мягкого стула под охающие возгласы всех игроков. — Как же… — Я очень везучий, я не предупреждал? — засмеялся Чон. — Умерь своё самодовольство, Фенг. — вмиг сменил он тон голоса. — Тебе не сравниться со мной. И иметь то, что имею я, ты никогда не сможешь, потому что ты глуп и беспечен. А ещё ты кусок дерьма, который не знает цену деньгам, потому что всю жизнь вытирал свой зад золотой бумагой. — Чонгук смотрел на Фенга так, будто вот-вот готов был сорваться с места и разорвать того на куски. — Тебе, сопливому придурку, совсем недавно перешла компания твоего покойного отца, а ты уже влезаешь в карточные долги. Смотри, как бы папочка в гробу не перевернулся. Ты сорок лет готовился к тому, чтобы потерять абсолютно всё в один миг. — Что ты несёшь? Кто ты такой, чтобы оскорблять меня и честь, и достоинство, и светлую память моего отца! — вспылил Фенг, подорвавшись с места. Проигрыш оказался для него столь неожиданным, что эмоции за долю секунды разорвали его лицо на мелкие морщины. — Я твой хозяин, которому ты душу свою проиграл, уже забыл? — ещё громче засмеялся Чон. Он ликовал, уничтожая другого человека, оборачивая его ошибку в им же срежиссированный кошмар. Чонгук питался человеческой яростью, он упивался отчаянием и страданиями, которые приносил людям. Чон не терпел неуважения. — И теперь я решаю, как распоряжаться твоей жизнью. Тебе стоит сидеть тихо. Я могу заставить тебя лизать мои ботинки. Могу бизнес твой уничтожить. Могу трахнуть тебя. — выдержал недолгую паузу, снова заулыбался. — И я трахну. Если не будешь знать своё место. — Это угроза? — склонился Шао над столом. — Что ты… — Чон вскинул руки, состроив максимально возмущённый вид. — Это нападение. — и снова больной оскал, от которого органы внутри в трубочку сворачиваются и мурашки табунами бегут по коже. А Тэхи смотрит на весь этот ужас и медленно закипает от ярости. Наблюдать за тем, как Чонгук в очередной раз переступает границы морали – невыносимо. Морали для Чонгука не существует вовсе. Он живёт безбожно. Творит столько ужасов, сколько не снится ни одному человеку даже в самом страшном сне. И об этом знает каждый, кто имеет малейшее представление о криминальном бизнесе. Только, видимо, Фенг посчитал себя достаточно компетентным, чтобы ввязаться в игру, из которой выйти он сможет только ногами вперёд. — Сукин сын! — взорвался Шао, выбравшись из-за стола и тут же накалив обстановку до критически опасной. — Поклянись, что играл честно! — орал он, пока Чонгук, раскинувшись на стуле, прикуривал сигарету. — Успокойся, Фенг! — воскликнул Тайли в попытке сгладить углы. — Ты уже проиграл. Ты пьян, отправляйся домой. — мужчина кивнул огромным бугаям, что стояли в дверях ВИП-зоны на страже порядка, чтобы те проводили Фенга к выходу. — Я не уйду! — встал в стойку Фенг, уклоняясь от крепкой хватки секьюрити. — Вы не можете прогнать меня отсюда! Это я пригласил за стол этого ублюдка! — заорал он не своим голосом, всё ещё не понимая, что Чонгуку это приглашение и не нужно было. Фенг скалился и хмурился, отбивался, но охранникам таки удалось его присмирить, заломив бедолаге руки. — И сам же оказался за этим столом лишним. — ровным тоном пробасил Чонгук. Фенг материл Чона и проклинал всех здесь присутствующих, пока два бугая силком тащили его в сторону выхода. Бизнесмены ещё с минуту после его ухода сидели в удушливом молчании, не смея заговорить. Все знали, Чон мог сжечь это место дотла, и назвать этот несчастный случай наводнением. — У кого-то ещё остались претензии в мой адрес? — скривив губы, первым нарушил тишину Чонгук. — Может, кто-то ещё считает, что я играл нечестно? — сделал глубокую затяжку, тут же выпустив клубы дыма. — Я так и думал. — в ответ на молчание одобрительно кивнул Чон. И все выдохнули. — Господин Чон, Шао в этом бизнесе недавно, он ещё многого не знает. Не держите на него зла… — Не старайтесь обелить его в моих глазах, Тайли. — прервал он старшего. — Ему это не поможет. То, что я уважал его отца, не означает, что я должен терпеть его выходки. И я не злюсь. Лишь показываю всем присутствующим важность того, что любая псина должна знать своё место. Он кичится передо мной моими же деньгами. Вскоре после ухода Фенга обстановка вновь сделалась расслабленной. Все веселились, выпивали, мужские руки блуждали по женским телам, бокалы звенели, клубы сигаретного дыма заполняли пространство. Разврат и грязь не прекращались. У Тэхи таки получилось слиться со стеной. Она тихо сидела на своём месте, изредка ловя на себе взгляды Чонгука. Казалось, все напрочь забыли о её существовании. Наивная. Просто никто даже смотреть в её сторону боле не осмеливался. От скуки её начало клонить в сон, и она, дабы не уткнуться носом в тарелку с салатом, снова принялась считать камни на браслете. Зачем он вообще делает ей подарки, которые ничего не значат? Кто вообще дарит что-то просто так? Тэхи его не понимала. А ещё она злилась. Злилась настолько, что в какой-то момент сорвала эту чёртову побрякушку с собственного запястья, бросив её в свою сумочку. — Мне надо отойти. — одними губами проговорила она Чонгуку, который до этого стоял около стеклянной изгороди, наблюдая за происходящим внизу, и спокойно беседовал с Тайли, пока его сахарная девочка куда-то не засобиралась, тут же привлекая к себе внимание. Он коротко кивнул и вернулся к разговору, отпивая виски из бокала. — Она ведь вам дорога… — вдруг сменил тему Тайли, заметив, как неотрывно смотрел Чонгук на удаляющуюся фигуру Тэхи, которая с трудом пробиралась через толкучку. — Это видно по тому, как вы на неё смотрите. Чонгук растянул губы в животном оскале и навалился на поручни стеклянной изгороди, продолжая следить за своим мышонком. — Почему же вы тогда позволили этой ставке случиться? — расценив его полуулыбку, как положительный ответ, продолжил Тайли. — Вы крупно рисковали… — Я же уже сказал, — прорычал Чонгук через зубы. — Я не проигрываю. — И всё же вы задели её чувства. — по-доброму глянул Тайли на Чонгука, который на секунду заколебался. — Как же обиженно она на вас смотрела в тот момент, когда вы согласились играть… Это чуть не задело моё старое слабое сердце… — засмеялся мужчина. — Я знаю, вы не любите делиться. — Я не делюсь тем, что принадлежит мне. — Берегите то, что греет ваше сердце. Такого в нашей с вами реальности слишком мало. Тэхи провела в туалете около пятнадцати минут. Она пялилась на собственное отражение в подсвеченном зеркале и слушала оглушительный плеск воды, брызжущей мощной струёй из крана. Что вообще люди находили в ней привлекательного? С самого рождения она знала, что обладает притягательной внешностью. Её мать всегда повторяла: «Ты бесполезна. Тебе повезло родиться симпатичной. Твоя единственная функция – быть красивым дополнением… » Тэхи запомнила её слова слишком хорошо. Этим она и являлась. Красивое дополнение – не больше. Не полноценная личность, не самостоятельный человек, не свободная от чужого мнения девушка. Всего лишь часть чьего-то образа. Часть образа Чонгука. Тэхи не понимала, как её грустные кукольные глаза могут быть красивыми? В глубинах её карамельной платины таилось столько боли. А боль не может быть красивой. И почему же тогда всех так тянуло к её плоти? Она же просто мешок костей, обтянутый кожей. Она несколько раз ополоснула руки ледяной водой и, выключив кран, наконец вышла из туалетной комнаты. — Ну наконец-то! — только и услышала она чьё-то шипение над своим ухом, прежде чем её прижали к стенке. Она даже вскрикнуть не успела. Её рот зажала грубая мужская ладонь. Фенг приложил указательный палец к своим губам и жестом приказал ей молчать. — Ти-хо. — произнёс по слогам, не ослабляя хватки. — Знакомство у нас не задалось, но есть прекрасный шанс это исправить. Скажи, сколько Чон платит за ночь с тобой, и я дам в два раза больше. — Шао растянул губы в мерзкой ухмылке и ещё сильнее навалился на женское тело. — Отпустите… — от тяжести чужого веса воздух практически не поступал в её лёгкие. — Сколько? — Вы всё неправильно поняли… Прошу, мне больно! — повысила голос Тэхи, отчаянно стараясь оставаться спокойной. Она никак не могла вдохнуть. Она совсем не умела обороняться. А паника уже точила когти, готовясь вонзить их в её глотку. Тэхи медленно начинала дрожать. Фенг слегка отпрянул, однако руки с её плеча убирать не стал. Настрой у него был далеко не доброжелательный. Он выглядел ещё более взвинченным, чем в тот момент, когда его вынудили покинуть ВИП-ложу самого элитного клуба в Китае. У малышки Ким в голове роились расклады того, как она может улизнуть из мерзких лап китайца. Тэхи не была дурой, отказа он не примет. А это значит, что ей придётся побороться за неприкосновенность собственных границ. Вот только Фенг ждал от неё вразумительного ответа, и времени у неё совсем не было. Страх душил. И снова она не могла дышать. И именно в этот момент она думала о Чонгуке, который вообще ничего в этом мире не боялся. Ей всего лишь надо было добраться до Чонгука. — Неужели так сложно назвать сумму?! — взорвался Шао, тряхнув её с такой силой, что она стукнулась затылком о стену. Она часто открывала и закрывала рот, но грудина её почти не вздымалась. Тэхи, превозмогая жжение в грудной клетке, начала озираться по сторонам в надежде найти помощь хоть в чём-то. Или в ком-то. Как назло, вокруг не наблюдалось ни острых предметов, ни людей, что могли бы обратить на неё внимание. Более того, за спиной Фенга стояли два амбала, не позволяя снующим туда-сюда зевакам мешать его планам. — На помощь! — вдруг закричала Тэхи. Она дёрнула коленкой, пнув Шао в паховую область, и сорвалась на бег, в сторону дверей, что вели к огромной танцевальной зоне. — Держите её! — заорал Фенг, и бугаи тут же стеной выросли перед малышкой Ким, перекрывая её единственный путь отступления. На каблуках Тэхи далеко бы не убежала. Ей всего-то надо было добраться до зала, в котором долбила музыка и буйствовал народ. Слиться с толпой было бы не сложно. Но весь её короткий план капитуляции потерпел полнейший крах, когда её плечо грубо одёрнули назад, а после Шао мёртвой хваткой вцепился в её волосы, принуждая откинуть голову назад. — Сучка! — звонкая пощёчина огрела её щёку. Перстень, что окольцовывал средний палец Фенга, царапнул губу, и она тут же закровоточила, опухла. Тэхи вскрикнула от неожиданности и прижала ладонь к месту удара. Щека горела, губа саднила. — Ты просто мелкая шлюха. Чувствуешь себя кем-то важным, раз скачешь на члене этого ублюдка Чона? — Ему это не понравится. — простонала Ким, дёргаясь и пытаясь выбраться из цепкой хватки людей Фенга. — Эта безродная шавка оскорбила меня. Меня и моего отца. Откуда он вообще взялся? — с ещё большей силой дёрнув девушку за волосы, прошипел Шао ей на ухо. — Я отплачу ему тем же. По-хорошему ты не соглашаешься… — поймав Тэхи за подбородок, заставил её смотреть в глаза. — Может, так тебе понравится больше? — засмеялся Фенг, и Тэхи почувствовала, как ледяное дуло огнестрела коснулось её открытых ключиц. Тэхи обмякла. Руки её ослабли, упали по швам собственного тела. Она перестала сопротивляться. Перестала дёргаться, брыкаться и дышать. Только мелкая дрожь, охватившая всё её тело, выдавала тот факт, что она всё ещё оставалась при жизни. — Ведите её к машине. — скомандовал Шао, и двое громил тут же подхватили её за подмышки, уводя в сторону лифта. Тэхи даже не шла. Её просто тащили по воздуху, не позволяя коснуться ногами земли. А когда её силком втолкнули в дорогую машину, которая уже ожидала их на безлюдной подземной парковке, Тэхи охватил первородный ужас. Она вдыхала и выдыхала, вдыхала и выдыхала. Но всё равно задыхалась. Грудину сдавило от тяжести губительного страха, что парализовал не только её тело. Душа её заморозилась от этого тошнотворного приступа паники. Тэхи не могла думать, не могла сопротивляться, вообще ничего не могла. В голове снова и снова крутились моменты той ночи, когда впервые её тело познало чудовищную боль насилия. Над её моралью уже когда-то надругались самым жестоким способом. Что с того, если это сделают снова? Чонгук обещал, что мне не будет больно. Машина двинулась, с огромной скоростью удаляясь от отеля. — Не больно. — беззвучно шептала она, пока грубые мужские руки оглаживали её обнажённые коленки, скользя выше. — Не больно. — вторила Тэхи голосу Чонгука в своей голове, не издавая ни звука. — Не больно. — на неё вновь навалились, не позволяя дышать. Чужие губы целовали её плечи, ногти царапали бёдра, зубы оставляли следы на ключицах. — Давай же, делай свою работу, маленькая блядь! — психовал Фенг, пока Тэхи строила всё больше и больше барьеров, отделяющих её сознание от реальности. — Не больно. — проскулила она, когда её грудь оказалась в крепких тисках, а в шею впились чужие зубы. — Тебе платят за скулёж? Фенг резко дёрнул её за бёдра вниз, тут же уложив безжизненное тело на бок. Тэхи услышала, как звенит пряжка его ремня. — Не больно. — это такая ерунда, она не будет плакать из-за подобного. Тэхи ни о чём не думала. Тэхи ничего не чувствовала. Тэхи здесь не было. Тэхи вспоминала, сколько бриллиантов ей удалось насчитать на браслете. Тэхи уплывала мыслями далеко, очень далеко. Куда-то в детство, в самое раннее детство, когда она ещё жила у бабушки во Франции. Там было тепло и уютно. Там были булочки с корицей и сады с пионами. Там она играла с Тэхёном в догонялки и писала маслом кустовые розы. Там её любили, о ней заботились. Машину резко дёрнуло в сторону. Чонгук тоже о ней заботится. Иногда. Бывают моменты, когда он спрашивает, чего она хочет, о чём она думает, что ей нравится и что не нравится… Бывают моменты, когда Чонгук переживает о её здоровье, когда он греет её, когда помогает развиваться в том, в чём ей действительно хочется. И тогда у Тэхи внутри еле уловимое тепло распаляется. Тэхи до дури приятно, когда Чонгук ласков и прост. Когда он не злится и не скалится. Когда он прижимается к ней по ночам, думая, что она уже спит, и гладит её макушку. Чонгук старается уберечь её от всего мира. Иногда кажется, что даже от самого себя. Малышка Ким стукнулась лбом о тонированное стекло элитного Кадиллака. Удар оказался не сильным, но у неё закружилась голова. Тошнота подступила к горлу. Чонгук всегда рядом. Даже когда ей этого не хочется. — Что происходит? — зарычал Шао своему шофёру, когда иномарка остановилась на обочине пустой автомагистрали. — Дорогу перекрыли. — констатировал водитель. — Сейчас разберусь. — буркнул он, опустив стекло и глянув на склонившегося к нему мужчину, что вышел из чёрного Барбуса, который и заблокировал им проезд. — Твою мать… — зашипел Фенг, заметив в зеркале заднего вида ещё один внедорожник. — Надо валить! Гони отсюда! Последовала череда оглушительных выстрелов. Если бы кто-то считал, их было три. Три выстрела. Два, чтобы пробить задние колёса Кадиллака. И ещё один – пуля, пущенная прямо в лоб водителю, который не успел дотянуться до своего огнестрела. Брызги крови окрасили светлый салон в пунцовый. Тэхи, наверное, должна была ужаснуться. Но она смотрела на знакомый чёрный тонированный Брабус и расплывалась в кривой улыбке. В такой нечеловеческой улыбке, в которой иногда расплывается Чонгук. Она становилась похожа на него. Это её пугало. И спасало тоже. Шао замер на мгновение, а после начал озираться по сторонам, не зная, откуда ожидать следующий выстрел. Он на ощупь искал свой пистолет, который упал куда-то под ноги ещё в начале их поездки, когда он начал распускать свои грязные руки. Стрелявший по водителю разблокировал дверные ручки. И в эту же секунду задняя дверца Кадиллака распахнулась. Фенг даже охнуть не успел, титановая рукоять пистолета с неистовой силой влетела в его челюсть. А потом чьи-то руки выволокли его из автомобиля, прижав к боковине джипа. — На меня смотри, ублюдок! — ещё один удар прикладом огнестрельного оружия, теперь уже по дряблой скуле Шао. Лицо Фенга за минуту окрасилось в красный. Кровь заливала в глаза, рассеивая зрение. — Смотри, мразь! — левая рука Чона вцепилась в горло китайца, правая въехала по его солнечному сплетению, выбивая тем самым остатки воздуха из его лёгких и не позволяя сделать новый вдох. — Ну-ну, не отключайся… — прошипел Чонгук ему на ухо, резко разжав пальцы. Фенг шумно вдохнул, начал закашливаться. Пуская пену изо рта, он жадно глотал воздух, хватаясь руками за горло, что сводило в удушливых спазмах. Не успел он сориентироваться, как вновь получил твёрдым кулаком под дых. Шао гнуло на части, органы взрывались от агонической боли. Чонгук знал, куда бить, чтобы за несколько ударов довести человека до состояния кровавой каши. Он не позволил Шао даже ссутулиться, не то что осесть на землю. Чон держал его тело, заставлял смотреть себе в глаза. Смотреть на то, как он медленно разбирает его на части. — Что непонятного было в моих словах? — дёрнув его за грудки, процедил Чонгук сквозь зубы. — Я не поигрываю. Я не делюсь тем, что принадлежит мне. И уж тем более я не терплю, когда трогают моё. Решил увести её у меня из-под носа? Думаешь, я настолько немощен, глуп и слаб, что не замечу этого? На секунду взгляд Чона скользнул вглубь машины, задержался на разбитой губе малышки Ким, прошёлся по смятому чёрному платью, по съехавшим бретелям, по искусанной шее и растрепавшимся волосам. В её глаза, наверняка пустые и затравленные, он взглянуть не осмелился. Ярость и так взорвалась в нём ядерной бомбой, уничтожая все крупицы адекватности. — Ублюдок, — зашипел Чон, дёргая Фенга за расстёгнутый ремень. — я оторву твой член и запихаю его в твою же глотку. — вцепившись в «достоинство» Шао до белеющих костяшек, пробасил Чонгук. — Понравилось её трогать? — хватая запястье китайца и уводя кисть в сторону. — Это будет последним, до чего ты смог дотронуться в этой жизни своими блядскими руками. — Ч-что ты делаешь? — запаниковал Шао, когда Чонгук уложил его кисть на поверхность машины и прижал к нему свой огнестрел. — Лучше один раз показать, чем сто раз объяснять. — Ты ненормальный — заорал Фенг. — Ты псих! Остановись! Прекрати, я все понял! — завыл он в бесполезных попытках остановить Чона. Только тот даже дёрнуться ему не позволил. Четыре последовательных выстрела разорвали полуночную тишину и растворились в удушливом крике Фенга. Чонгук прострелил китайцу оба запястья, раскрошив кости на мелкие осколки. — Больно? — наконец отпустив тут же свалившееся на сырую землю тело, со знакомым мертвецким спокойствием проговорил Чон. Ни жалости к страдающему, ни сожаления о содеянном. Холодный оскал и циничный прищур. — Раздробленное запястье заживать будет долго. Если вообще заживёт. У тебя их два. Надеюсь, ты так же долго будешь помнить, кому теперь принадлежит твоя душа. Будь полезным. И тогда, возможно, останешься живым. — это было последнее, что услышал Фенг, прежде чем Чонгук вырубил его финальным ударом в челюсть. Чонгук оглядел изувеченное тело, валяющееся в собственных ногах, и кивнул своим людям, наблюдавшим за происходящим со стороны и готовым вмешаться в любой момент. Сейчас здесь приберутся, подчистят следы крови, Фенгу даже первую помощь окажут. Они знают, что от них требуется. Чонгук достаёт из кармана своего пальто хлопковый серый платок, утирает им руки, измазанные в чужой крови, и чистой стороной смахивает капельки крови, брызнувшие ему на шею и подбородок. Он скидывает использованный лоскут под ноги Фенга и наконец заглядывает внутрь автомобиля. Тэхи сидит, вжавшись в угол кожаного кресла, дышит через раз и с больной улыбкой на лице пялится в одну точку. — Мышонок, иди ко мне. — ласково мурлычет Чонгук и протягивает ей руку. Тэхи его игнорирует, будто не слышит. Не шевелится, даже не моргает. Смотрит замёрзшим взглядом в пустоту. — Я знаю, ты обижаешься, мне стоило сразу поставить этого придурка на место. — ещё более сладко зазывает её Чон. — Тэхи, выбирайся из машины… Она не смотрит на него, даже носом не ведёт. Выглядит жалкой, затравленной и замученной. Молчит. Чонгук ненавидит, когда она так делает. — Тэхи, посмотри на меня. — он тянется к её руке, осторожно касаясь замёрзшего запястья. — Смотри на меня. — говорит более настойчиво, но голоса не повышает. Тэхи чувствует, как внутри у неё вулканы взрываются. Она из собственной шкуры вылезти хочет. А всё потому, что ей было тревожно. Ей было так страшно, что лёгкие гонять воздух отказывались. Что тело её предпочло бы удушить само себя, чем почувствовать очередную порцию боли. Но с его появлением всё прошло. Стало спокойно. Дыхание выровнялось. Горло перестало сводить. Напротив, Тэхи словила собачий кайф просто потому, что он наконец оказался рядом. Она подняла взгляд, уставилась в его глаза. Смотрела и думала о том, что теперь это её проклятие. И благословение. Её болезнь и панацея. Её война и её мир. Он её главная ошибка и гениальное решение всех проблем. Теперь с Чонгуком ей хорошо. Даже когда плохо. Ким сжала его руку в ответ и потянулась к нему навстречу. Чон тут же подхватил, помогая ей выбраться из автомобиля. Тэхи встала на нетвёрдые ноги, поправила сползшую лямку своего лёгкого платьица и снова подняла взгляд на Чонгука, стоящего в нескольких шагах от неё. Она не отрывала глаз от его лица, всматриваясь в его грубые черты, искала в них что-то. Что-то наподобие… Тебе стало так же страшно, как и мне? Тебе стало так же плохо без меня, как мне без тебя? Скажи, что я не одна схожу с ума. Тэхи смотрела на него и чувствовала, как грудную клетку медленно начинало разрывать на части. Потому что Чонгуку не страшно. Чонгук в здравом уме. В отличии от неё самой. Она одна. Против всего мира, против Чонгука. Тэхи сначала еле вздрагивает, ледяной ветер пробирает до костей. Она его не чувствует. Тэхи дрожит, но не от холода. Она делает робкий шаг. Потом ещё несколько. Прислоняется к его тяжело вздымающейся грудине, кладёт на неё голову и сцепляет руки на его пояснице. Тэхи шмыгает носом, судорожно выдыхает горячий пар. И начинает рыдать. Плотину эмоций таки прорывает. Горячие слёзы мочат рубашку Чона, который прижимает свою сахарную девчонку к себе ещё сильнее, гладит её по голове и кутает в полы своего пальто. — Тише, мышонок. — шепчет Чонгук, цепляя её подбородок и заставляя вновь взглянуть на него. — Сильно испугалась? — Как ты мог… Ублюдок! Ты ублюдок, Чонгук! — всхлипывает Тэхи, хватаясь за воротник его рубашки. — А если бы ты проиграл! Это всё из-за тебя! Как ты мог так просто согласиться на эту бредовую игру! Ты заставил меня поклясться в том, что я буду рядом! А ты… Ты просто… Посмотри, к чему это всё привело! — Тэхи отстраняется и начинает колотить мужчины по груди. — Ты придурок, Чон Чонгук. И я злюсь, и мне страшно. Было страшно. И становится ещё страшнее, когда я думаю о том, во что ты превращаешь мою жизнь. Я не шлюха! Не смей так обращаться со мной, иначе, клянусь, я найду, чем ответить! — Я знаю, я не должен был так поступать. — он поддаётся под её слабые удары, а потом осторожно окольцовывает хрупкие запястья, уводя их вниз. Чон оглаживает большим пальцем её разбитую губу и зарывается носом в её макушку. Тэхи чувствует, как сухие губы осторожно касаются её лба. — Мини, я бы не стал играть, если бы не был уверен в том, что выиграю. Тебе не стоит бояться. Я всегда выигрываю. Ты должна это запомнить. — Твои игры имеют последствия. У всего должен быть предел. Это мой предел, Чонгук. Дальше я просто не выдержу. Я бы сошла с ума, если бы ты меня не нашёл. Я бы не смогла пройти через этот ужас ещё раз. — Тэхи, — она слышит своё имя из его уст, и это становится отрезвляющей пощёчиной. Чонгук поглаживает её макушку и осторожно укладывает выбивающиеся пряди за уши. — Если не моя, то ничья. Помнишь же? Малышка Ким коротко кивает и снова утыкается носом в его рубашку, сцепляя руки на его пояснице ещё крепче. Это успокаивает. И шокирует одновременно. Чон стягивает с себя пальто, заворачивает в него Тэхи и ведёт её к своему Брабусу. До отеля возвращаются в тишине. Малышка Ким судорожно сжимает его руку, боясь, что её вновь оторвут от Чонгука и заставят пройти девять кругов Ада. Из-за самокопаний о том, что Ад для неё теперь наступает с отсутствием Чона, она периодически отключается, но так же быстро возвращается в сознание, прижимаясь к нему ещё ближе. В свой президентский люкс они возвращаются обессиленными. Чонгук сразу плетётся в душ, желая смыть с себя усталость и кровь. Тэхи какое-то время, так и не стянув с плеч пальто Чона, растерянно сидит на диване в огромной зале, смотрит на панорамные окна, а после скрывается за дверями второй ванной комнаты, дабы смыть косметику и нырнуть в пижаму на чистое тело. Не успевает она войти в спальню, как Чон перехватывает её за предплечье и свободной рукой зарывается в распущенные волосы, тут же впиваясь в её раскрасневшиеся губы. — Ай! — взвизгивает Тэхи, разрывая поцелуй, когда Чонгук задевает зубами и без того саднящую губу. — Не кусайся! — с досадой шипит Тэхи, задирая подбородок и откровенно демонстрируя недовольство. Чонгук лишь издаёт тихий смешок и расплывается в неестественно искренней для него улыбке. — Сними майку. — просит он, оглаживая её талию и сползая руками ниже, ныряя под тонкую ткань пижамы и начиная выводить узоры на чувствительной коже. — Чонгук, — тут же отшатывается Тэхи, настороженно выставляя перед собой руку. — ты же знаешь, я сейчас не могу. Ещё пару дней… — Не переживай, я просто хочу кое-что попробовать. Чон цепляет края спальной майки и беспрепятственно стягивает верх с её бархатной кожи, оставляя Тэхи в одних коротеньких шортах. Он Ким к кровати подталкивает и ненужный кусок ткани в сторону отбрасывает. Тэхи упирается копчиком в край матраса и падает на чёрные сатиновые простыни, раскидывая руки в стороны. Чонгук усаживается на её бёдра и считает родинки на её теле. Долго рассматривает очертания выпирающих рёбер, тонкие ключичные кости, аккуратную грудь. Слегка потемневшие отметины на её шее. Не его. Ничего, впредь он такого не допустит. Чонгук на неё смотреть обожает. Это одно из его любимых занятий. Чонгук будто себя на прочность испытывает. Ему до глупости интересно, сколько он сможет продержаться. Смотреть можно. Касаться – нельзя. У Чона внутри кометы взрываются, предвкушение щекочет кончик языка. И до тошноты приятно становится, когда он понимает, что на это смотреть имеет право только он. Он долго кормит своих демонов-собственников и наконец касается прохладной рукой её плеча, ведёт ладонью по обнажённой грудине вниз, достаёт до самого пупка и склоняется над её обнажённым торсом, подхватывая с прикроватной тумбы прозрачный пакетик. Тэхи упирается взглядом в подсвеченный потолок и переводит глаза на огромное окно во всю стену. Она не думает о том, что задумал Чонгук. Одно она знает точно – он не сделает ничего против её воли. А лежать полуголой под Чоном ей не впервой. Оттого и не стесняется, не ёрзает и не дёргается. Чонгук наблюдает за её красотой. Тэхи наблюдает за Чонгуком. Чон, раскрыв пакетик, сыпет дорожку белоснежного порошка от её пупка до выемки между ключиц и ёрзает на её бёдрах, усаживаясь так, чтобы не раздавить Тэхи в лепёшку. — Что это? — спрашивает Тэхи, слегка хмурясь. — Кокаин. — просто отвечает Чонгук. — Зачем он тебе? — Ким напрягается, тем самым кривя до этого ровную дорожку порошка на своём животе. — Эта химия разрушает нейронные связи в человеческом мозге, ты же знаешь? — Тэхи никогда не видела, как Чонгук принимает. Она вообще к наркотикам относилась резко негативно. Забавно было то, что и брат её, и предполагаемый жених, и сам Чонгук имели к запрещённым веществам прямое отношение. Только первые два всю жизнь лгали ей о своей причастности к подобному роду деятельности. А Чонгук никогда и ничего от неё не скрывал. Он поведывал голую правду настолько резко и грубо, что убиться головой об стенку порой хотелось. — Знаю. Поэтому и принимаю. — говорит так, будто сбрасывает табачный пепел с сигареты, и вновь ровняет дорожку порошка своей кредиткой. — Может, не стоит? Чонгук, мне не нравится эта затея. — Тэхи стало некомфортно, она патологически боялась того, что Чонгук потеряет над собой контроль. — Это почему же, мышонок? — промурлыкал Чон, пристроившись около кромки её спущенных шорт и коротко чмокнув выпирающую тазовую кость, рядом с которой еле заметным очертанием был выведен шрам от пули. — Всегда хотел снюхать порошок с твоей кожи. На вкус ты слаще сахара. Двойной эффект. — отшучивается. — Я серьезно, меня это пугает. — ещё один поцелуй, оставленный около пупка, его руки поползли вверх, оглаживая плечи и спускаясь к груди. — Чонгук, пожалуйста. Не делай этого. Умоляю. — затараторила Тэхи, укладывая тёплые ладони на его щёки и заставляя взглянуть на себя. Чонгук поддаётся, устремляя взгляд исподлобья на неё и замирая в недоумении. У Тэхи в глазах откровенная паника. Он отстраняется. — Умоляешь? — издаёт смешок. — Мне это, конечно, нравится, но чего ты боишься? — вскидывает брови. — Я же не тебя наркотой накачать хочу. — Я… Я не знаю. Просто это… нехорошо. Это яд. Чонгук хмыкает, понимая всю серьёзность её слов, хватает бумажное полотенце из салфетницы, что стоит подле прикроватного светильника, и одним движением смахивает мерцающую пыль с её торса. Он подтягивается повыше, равняя уровень их глаз. — Не ты ли говорила, что желаешь мне смерти? — засмеялся Чонгук. — Мне казалось, день моих похорон станет твоим вторым днём рождения. Как вчера помню, проклинала меня, никак слова ненависти не могла перестать нашёптывать. — Это не смешно. Я думала, что схожу с ума. Я представляла, как раз за разом убиваю тебя. Как жму на курок. Или втыкаю в твою шею нож. Я так отчаянно хотела, чтобы на месте моего брата оказался ты. — У тебя было множество возможностей воплотить свои идеи в жизнь. — его взгляд был таким снисходительным, нежным, почти влюблённым, и не оставалась сомнения в том, что он настоящий психопат. — Столько ночей, проведённых в одной постели. Удивительно, на мне ни царапинки. — он снова заулыбался, склонив голову к левому плечу и приблизившись к её лицу. — Почему не сделала то, о чём думала? — Потому что я давно перестала тебя ненавидеть. Ненависть так отравляла. Единственный человек, от которого мне было тошно – это я сама. Я думала о том, что виновата в смерти своих близких. В смерти моей прошлой жизни. Но кому бы стало легче от твоей смерти? Мне бы не стало. Мне никогда не станет легче. Я покорно жду, когда боль отпустит, когда горе пройдёт, когда тоска развеется. Я не хотела мстить. Я не хотела ненавидеть. — Что изменилось? — Не знаю. Я просто не хотела так жить. — Тебе, неженке, не хватило духу прикончить меня, и тогда ты пожелала, чтобы я тебя полюбил? — он снова заулыбался, уткнувшись кончиком носа в её подбородок. — Да. Людей, почему-то, больше впечатляет, когда за них умирают, а не когда для них живут. — еле уловимая улыбка коснулась уголков её губ. Он повёл носом выше, встречаясь своими губами с её и обрывисто выдыхая. — Поэтому живи, Чонгук. Живи долго. Для меня. И люби меня. Всем сердцем. — Как скажешь, мышонок. — Тэхи прикрывает глаза, ожидая поцелуя, но тепла на губах так и не чувствует. Чужой вес перестаёт давить на её тело. Чон переваливается на свою половину кровати и громко вздыхает. — Только помни, что ты первая бежишь в мои объятия. — бормочет он, закрывая глаза. — Я единственный, кто у тебя есть. — расплывается в улыбке Чонгук, только улыбка на этот раз гадкая и разбитая. — Ты прав. — шепчет Тэхи, отворачиваясь и натягивая на себя одеяло. Чонгук ненавидит ночь. По ночам грязь, коей испачкана его душа, лезет наружу. Она обволакивает стенки его лёгких, закупоривает вены и забивается чёрными сгустками в трахее, мешая ровно дышать. Чонгук ненавидит ночь. Потому что с приходом ночи люди засыпают. А Чонгук – нет. Беспросветная мгла застилает его глаза, его черепная коробка заполняется гнилой кровью людей, ушедших в другой мир по его воле. Но самое ужасное то, что по ночам приходит она. Смерть царапает его скулы и шепчет ему на ухо ни в коем случае не смыкать глаз. А когда Чонгук всё же засыпает, тело его становится настолько ледяным, что его невольно начинает трясти от холода. Чонгук такой же мертвец, как и те, кто пал от его руки. Только он дышать умеет. И сердце его до сих пор бьётся в попытках очиститься от заполнившей его до краёв грязи. Чонгук ненавидеть ночь не потому, что он не может уснуть. А потому, что каждый раз его сон превращается в маленькую смерть. На часах около трёх. Тэхи, свернувшись калачиком, тихо посапывает. Чон её укрывает, натягивая одело повыше, и поднимается с кровати. Он плетётся к мини-бару, подле которого расположены журнальный столик и два больших мягких кресла. На столике уже стоит бутылка некогда открытого шотландского скотча. Он достаёт из морозилки пакет со льдом и, закинув пару кубиков в чистый стакан, подхватывает бутыль, открывая её на лету. Чон наливает больше половины и делает сразу несколько глотков. Слышит шорохи за спиной. Обернувшись, находит Тэхи. Она с пола свою майку подбирает, тут же натягивая, и, не проронив ни слова, проходит мимо Чона, плюхаясь в глубокое кресло. — Зачем проснулась? — она подтягивает ноги с пола, прижимает коленки к груди и укладывает на них подбородок. — А ты? — Я не спал. Ты мне не позволила. — Чонгук включает тусклый светильник и видит, как Тэхи в недоумении хмурится. — Я? — непонимающе переспрашивает и замирает на мгновение, наконец понимая. — Так вот зачем тебе кокаин… — Помогает расслабиться. — он делает ещё один глоток и усаживается в кресло напротив. — Попробуй как-нибудь. — Чонгук, такое ощущение, будто ты не спишь неделями. Почему ты не можешь спать? Снятся плохие вещи? — Ужасные. — Кошмары? — Хуже. — Что тебе снится? — Прошлое.

***

Чонгука никто не любит. Ни воспитатели в сиротском приюте, в который его определили взрослые дяди-полицейские, когда нашли измазанного в грязи пацанёнка на улицах города; ни школьные учителя, которым он то и дело огрызается, когда те в очередной раз просят его перестать отвлекать своих одноклассников; ни даже его сверстники. Последние вообще питают к Чону непреодолимую ненависть. Она обоюдна. Чонгук умнее своих одногодок, он учится старательнее остальных, осваивает школьную программу быстрее и оттого скучает на уроках. Его дни в сиротском доме проходят однообразно. Чонгук всегда просыпается раньше других ребят. Он скидывает с себя тонкое одеяло, что совсем не греет, и забирается на подоконник, подле которого стоит его койка. Он осматривает огромную комнату, в которой никогда не выключают тусклый белый свет, и переводит взгляд на деревья за окном. Он смотрит на ворота, что ведут за пределы этого благотворительного заведения, и каждый день мечтает отсюда сбежать. Зимой Чонугку спится хуже всего – ледяной ветер задувает в хилые оконные рамы, пропуская мороз и заставляя стёкла звонко дребезжать. Но Чонгук быстро привыкает к холоду. Холод становится не главной его проблемой. Хуже всего то, что мальчишки не хотят с ним дружить. Дети – создания жестокие. Они говорят Чонгуку, что он похож на монстра, что шрам на его щеке уродлив и вообще он какой-то не такой, как они. Они отбирают его матрас, и ему приходится спать на торчащих пружинах, которые царапают спину. Чонгук завтракает в одиночестве. Ребята не хотят с ним играть, не принимают его в свою команду и даже за общий обеденный стол не пускают. Более того, они часто воруют положенные ему миски с рисом, и тогда Чона пробирает до костей обида. «Это моё!» — кричит он однажды, не выдержав, и жалуется воспитательнице. За то, что Чон оказывается ябедой, он получает первую в своей жизни порку. Около месяца у Чонгука заживают рваные раны на спине от тисовых розг. Больше он к женщине не обращается. Чон постепенно овладевает искусством обзаведения врагами. Воспитательница становится одним из главных. После завтрака ребят отправляют на занятия в отдельно стоящий корпус, где они, следуя расписанию, осваивают необходимые предметы. Чонгук заканчивает решать задания раньше остальных. От скуки он либо засыпает прям на парте, потому что по ночам не высыпается, либо начинает крутиться на стуле, мешая остальным. И за это ему прилетает по шапке от учителей. Они снова и снова жалуются на его поведение воспитателю, и Чон снова и снова возвращается в свою койку с синяками и ссадинами. Обеды Чонгук пропускает, потому что ребята то и дело норовят над ним подшутить, пролив на чистую форму Чона холодный суп. Чонгук никогда этого не терпит, тут же бросаясь на обидчиков с кулаками. Он тянет за волосы, кусается, бьёт наотмашь и по итогу каждый раз оказывается в кабинете своей воспитательницы. Как-то раз Чонгуку влетело от неё так сильно, что он на неделю слёг с горячкой. А потом ещё долго прихрамывал на левую ногу. Чонгук озлобился на весь мир. Уже в десять лет он стал самым хмурым мальчиком во всём приюте. Он ни с кем не разговаривал, никогда не улыбался, не реагировал на обидные оскорбления ребят и даже боли не чувствовал, когда ввязывался в очередную драку не по своей воле. После учёбы он не шёл гулять со своими сверстниками. Чонгук сразу отправлялся к своей койке и с головой погружался в чтение книг. Книги стали его единственным утешением в этом сером месте. Он читал при любой удобной возможности. Читал на переменах и на обеденном перерыве. Благо, тусклый белый свет в огромной спальне никогда не гас, Чонгук и по ночам вгрызался в затёртые буквы на потрёпанных страницах. Книги были его единственными друзьями. Раз в несколько месяцев в сиротский дом приходила гуманитарная помощь. Ребята с горящими глазами набрасывались на новые игрушки. Мячи, скакалки, игрушечные танки и солдатики разлетались по щелчку пальцев. Чонгуку всегда доставались только книги. Их никто не брал. К двенадцати годам Чонгук закрылся в себе полностью. Он почти всегда молчал, смотрел на своих ровесников с высокомерием, на лице его стал проглядывать оскал, который в будущем заменит ему улыбку. Чонгук начал сбегать с уроков, не находя в них ничего для себя полезного. Чонгук устал от тотального контроля, он демонстративно не поднимался по утрам с кровати, выказывая подобным образом свой протест. Протестовал он против всего, что окружало его в этой дыре. Дыра – именно так он обозначил для себя это место. Чон ненавидел в этом приюте абсолютно всё. Монотонные стены, на которых давно отвалилась штукатурка, острые пружины на его кровати, скудные похлёбки, которыми его кормили каждый божий день… Но больше всего Чонгука раздражал этот тусклый белый свет. Если он долго смотрел на него, его начинало тошнить. Время от времени приходили люди. Они смотрели на детей оценивающими взглядами. Взрослые выбирали себе ребёнка покрасивее, поумнее, поприятнее. Обращали внимание на всех, кроме Чонгука. Некоторых забирали сразу. Кого-то лишь со временем. Чонгук никому не нравился. Чонгука никто забирать не хотел. И каждую ночь, смотря на этот белый свет, он клялся себе в том, что вытащит себя отсюда сам. Так Чонгук начал придумывать план побега. Он пробовал слинять из дыры около десятка раз. Каждая попытка заканчивалась провалом, его ловили, пороли и отправляли на занятия. На третий раз Чонгука закрыли в одиночной комнате, изолировав от мира на неделю. Неделю он просидел в замкнутом пространстве, где не было ничего, кроме спальной койки, стола и стула. Только четыре стены и дверь. Единственным источником света в комнате являлась лампа, горящая ненавистным тусклым белым светом. Она не гасла по ночам, и Чонгуку казалось, что он начинает слепнуть. Поднос с едой и водой появлялся в его комнате раз в день, поэтому он постоянно был голодным. Сил не хватало даже на то, чтобы держать руку поднятой больше минуты. Почти всё время он просто лежал, смотря в потолок. Когда потолок надоедал, он переворачивался на бок, упираясь взглядом в стену. Чонгук медленно с ней сливался. Четыре квадратных метра – это всё, чем он мог довольствоваться. Впоследствии Чонгука стали запирать в этой комнате с большей частотой. Он нарочно лез на рожон. Сбегал, бунтовал, дрался, грубил, проклинал, ненавидел. За каждое непослушание с бездушной пустотой серой клетки встречался. И так она ему уже приелась, что стала родной. Он наощупь знал каждую трещину в серых стенах. Чонгук почти радовался, когда в очередной раз оказывался запертым. Чонгук при жизни разлагался на части, он гнил в пустой комнате долгими днями, плавно перетекающими в месяцы. Он терялся во времени. Он не понимал, когда наступает утро и когда заканчивается ночь. Ему постоянно не хватало воздуха. Он чувствовал, как задыхается, как стены сжимаются и разжимаются. Бетонные массы сдавливали его грудину, мышцы скручивались в спазмах, и он начинал кашлять. Иногда Чонгук бредил. Ему мерещилось, что он живёт в большом доме, что мама рядом и что ему не холодно. Приют стал для Чонгука не домом, а настоящей тюрьмой. — Ты осознал свою ошибку? — каждый раз спрашивала воспитательница, прежде чем выпустить его из комнаты. — Нет. — каждый раз уверенно отвечал Чонгук. Он не считал свои действия ошибочными. Разве он был виновен в том, что стремился к лучшей жизни? Однажды на пороге злосчастной комнаты показалось два силуэта. Чонгук был спросонья, белый свет слепил глаза, и он не сразу разглядел в фигурах свою воспитательницу, рядом с которой стоял высокий мужчина. Он был одет в деловой костюм, выглядел как солидный человек, имеющий много денег. По крайней мере, именно так обозначил Чонгук его в своей голове, когда рассмотрел поближе. Мужчина смотрел на Чонгука оценивающе, чесал свою щетину и слушал лепет воспитательницы. — Он ребёнок трудный, буйный, упрямый. Недисциплинированный, любит в драки ввязываться. От него одни проблемы… — продолжала женщина, пока ей жестом не указали замолчать. — Я его забираю. Чонгуку мужчина понравился не сразу. Чон вообще не знал, что такое хорошо, а что плохо. Грани добра и зла давным давно стёрлись в его сознании. Поэтому и думать ничего он не мог о своём новом опекуне. Он знал наверняка одно – это его шанс выбраться из серой комнаты. — Вы теперь мой папа? — спросил мальчик, когда его добровольно вывели за ворота дыры, из которой он так отчаянно пытался сбежать. — Нет. Я твой новый друг. Мужчина, Чхве Уджин, другом ему так и не стал. Зато Чонгуку новый дом пришёлся по вкусу. Он был светлее и просторнее. У Чонгука даже комната своя появилась. В ней стояла удобная кровать и всегда было тепло. В новом доме за ним ухаживали. Его кормили, одевали, дарили подарки, обучали школьным дисциплинам и даже следили за его физической формой. Регулярные занятия спортом входили в его ежедневное расписание. Он быстро набирал массу и становился крепче. Одно Чонгуку не нравилось – в доме с ним жили ещё три мальчугана. Все хмурые, с глазами, полными грусти, молящими о любви. Они были не сильно старше, общались в своём обособленном кругу и на контакт с Чонгуком идти отказывались. Чона это не расстраивало. Он не испытывал к ним ничего, кроме жалости. Он оставался таким же высокомерным, как и прежде. Только эмоции на лице его продолжали убавляться. Ничего его не удивляло, ничего не трогало. А животный оскал вырисовывался на его лице всё более и более чётко. С первого дня пребывания на новом месте Чону обозначили правила, нарушение которых было чревато наказанием. Банальной поркой, как позднее выяснил Чонгук на собственном горьком опыте. Впрочем, причин наказывать мальчишку было не много. Он был послушным. До момента, пока идеальный мирок не треснул под прессом реального мотива его пребывания в этом сказочном месте. У Чхве Уджина была в доме комната, заходить в которую было строго запрещено всем здесь живущим. Это было чуть ли не одним из важнейших правил этого дома. А за порядком следили строго, чутко и педантично. Со временем в комнату по одному стали забирать мальчишек. Начали с самого старшего. Сначала его отпускали быстро. Потом держали там всё дольше и дольше. Проведённое в комнате время увеличивалось, а мальчишка становился всё хмурее и хмурее. Он перестал разговаривать, поссорился со своими друзьями и вообще выходил из комнаты бледнее белого света, который снился Чонгуку в кошмарах. Пока в один день он не вернулся из комнаты вообще. Старший исчез. Исчезли и другие два мальчика. Чонгуку сказали, что они ушли, потому что за ними пришли их родители. В день, когда Чонгука повели в эту комнату, он думал лишь о том, что его родители за ним не придут. И что тогда с ним будет? Его выгонят из этого места? Чонгуку не хотелось уходить. Ему просто было некуда идти. Чонгук до последнего противился походу в загадочную комнату. Шёл туда нехотя, порог переступал с опаской. — Ну, рассказывай, тебе нравится твой новый дом?— спросил Уджин, усадив Чонгука на узкую койку. Чон тут же принялся осматривать пространство. Комната скорее походила на больничную палату, нежели на простую спальню. Всё здесь было белым: и стены, и постельное бельё, и пустые полочки. И кричащий белый свет люминесцентных ламп раздирал глаза, заставляя их слезиться. У Чонгука сразу закружилась голова, а тошнота подступила к горлу, начиная душить. Единственное, что показалось мальчику странным, так это медицинская кушетка, очень напоминающая операционный стол, что стояла почти на середине комнаты. — Я хочу уйти. — сглотнув приступ рвоты, еле проговорил Чон и потёр глаза. Слова Уджина он пропустил мимо ушей. — Не торопись, скоро пойдёшь. — ласково протянул мужчина, скрипнув стулом и поставив его прям напротив Чонгука. — Но сначала нам нужно серьезно поговорить. — он уселся на стул и закинул одну ногу на другую. — Расскажи, как проходят твои дни? Тебя никто не обижает? Чонгук нахмурился. Разговаривать почему-то ему не хотелось. Он желал поскорее отсюда убраться. — Чонгук, — обратился Чхве к мальчишке более настойчивым тоном, — если ты хочешь поскорее вернуться в свою комнату, ты должен сделать то, о чём я тебя попрошу. Взамен, обещаю исполнить любое твоё желание. Чего ты хочешь? Расскажи своему другу. — Я хочу знать, кем вы работаете! — вдруг воодушевился Чонгук. — Я вырасту и стану таким же, как вы. У меня тоже будет дом. И много денег. Уджин ухмыльнулся, сдвинув брови к переносице, и прищурился, разглядывая мальчишку. — Это твоё желание? Чонгук уверенно закачал головой. — Хорошо. Я работаю на одного очень важного человека, Ким Тэхвана. Знаешь такого? — Нет. — Я выполняю все его поручения и за это получаю неплохие деньги. Но по профессии я врач. — Врач? — удивился Чонгук. — Вы спасаете людей? — О, да… Я спасаю их от плохой жизни. Я спасаю их души. Если будешь хорошо учиться и делать всё, что я говорю, сможешь стать таким же, как я. Согласен? Чонгук снова закачал головой, точно болванчик. Он никогда не думал о том, кем хочет стать в будущем. — А теперь ты должен сделать то, о чём я тебя попрошу. Ты же мужчина, а настоящий мужчина всегда держит своё слово. И снова Чон качает головой, уплывая мыслями в далёкое будущее, в котором он представляет себя лучшим на свете доктором. — Что я должен сделать? — Для начала, тебе нужно раздеться. Я же доктор, тебе не стоит стесняться. И Чон бездумно стягивает с себя всю одежду. Ведомый Чхве Уджином, он совсем не понимает, зачем тот просит его об этом. Но приказ выполняет, точно солдатик. — Снимай и бельё тоже. — вдруг приказным тоном командует Уджин, и Чон не смеет противиться. В комнате прохладно. Холоднее, чем во всем остальном доме. И по спине Чонгука бегут гусиные мурашки. — Молодец. А теперь скажи, знаешь ли ты, что такое эрекция? — Чон отрицательно качает головой, ему вдруг перестаёт хотеться выполнять приказы мужчины, и он надувает щёки, немного хмурясь. — Сейчас я тебе всё наглядно покажу. И после этих слов два месяца, проведённых в стенах золотой клетки, перестают казаться Чонгуку одними из самых приятных моментов жизни. Лишь со временем он осознаёт, что клетка не из золота вовсе. Это чугун. Прочный и грязно-чёрный. И место это не дом его. И отсюда надо не просто уходить. Бежать. Бежать, сломя голову. Потому что Чонгуку не нравятся чужие касания на своём теле. Не нравится ни в первый раз, когда его лапают грубые мужские руки, ни во второй, когда ему вводят под кожу какую-то дрянь, после которой он просыпается весь измождённый и замученный уже в своей комнате. После третьего посещения тошнотворной белой комнаты у Чонгука синяки на всём теле. Он просит прекратить. Он просит не прикасаться к нему. Он просит помощи у высших сил, но никто ему помогать не спешит. Никто не слышит его раздирающий глотку вопль. Никто не приходит, чтобы спасти его. — Не хочу! — орёт Чонгук не своим голосом, когда его силком затаскивают в ненавистную комнатушку. — Я не хочу! Прекратите! — Чонгук может поклясться, что белые стены дрожат от его крика, когда с него зверски сдирают одежду и наперекор его мольбам укладывают на белоснежную кушетку. — Мне больно! — его рот зажимает грубая мужская ладонь, а брыкающиеся ноги придавливает колено. Под кожу снова пускают яд, а Чонгук всё кричит, никак не сдавая собственное сознание во власть ядовитого снотворного. — Хватит…

***

— Хватит! — воскликнула Тэхи, вскочив на дрожащие ноги. От напряжения руки её тряслись, и казалось, будто она вот-вот разорвётся от собственного бессилия. — Это ужасно! — Чхве Уджин, как ты могла догадаться, не был ни моим другом, ни врачом. Мясник, самый настоящий. Очередная шестерёнка твоего папаши, делающая всю грязную работу. И не кушетка это была, а самый настоящий разделочный стол. — Я не хочу больше слышать это. — Тэхи говорила, задыхаясь. Она топталась на месте и отрицательно качала головой, будто не хотела верить ни единому его слову. — Это… варварство! Это настолько плохо, что я… Что мне больно это представлять! — Я удрал оттуда на рассвете того дня, который должен был стать для меня последним. — не прекращал Чонгук. — Конечно, детская порнография в то время приносила неплохие деньги. Но органы приносили больше. Твой ублюдочный отец не гнушался ничем, его мощь росла, нули на счетах прибавлялись. Однако я стал ошибкой, которую он допустил, не сумев меня прикончить, пока я ещё был слаб и нетвёрдо стоял на ногах. Чонгук говорил монотонно. Тэхи начинало трясти сильнее. Она не понаслышке знала, что отец её был далеко не самым сердобольным человеком, но даже мысли не допускала о подобной степени его жестокости. Тэхи не знала, что жила почти всю жизнь под одной крышей с настоящим извергом. — Пожалуйста, прекрати. — кусает губы и смотрит в ноги, чувствуя себя виноватым щенком. — Разве ты не видишь, что каждое твоё слово режет ножом. Никто не заслуживает такого отношения. Никто! Люди не вещи. Ими нельзя распоряжаться, как вздумается. Нельзя просто распять человека и не поплатиться за это. — Тэхван поплатился, уж поверь… — Чонгук, мне жаль. — она впервые за весь разговор поднимает глаза, натыкаясь на его изучающий взгляд. — Боже мой, как же ты справился..? И что она видит? Чонгук вырос. У него появился дом. Но он всё ещё чувствует себя бездомным. Диким, обезумевшим и неприкаянным. Таким он стал. Для Чонгука нет святых. Нет греха. Есть только смерть. Она его мама. Он появился на свет по ошибке, случайно. Или назло. Никто никогда не хотел, чтобы Чонгук существовал. Но смерть смотрела на него так ласково, с заботой на кончиках гнилых ресниц. Она его не трогала, но всегда была рядом. Охраняла. Чонгук искал беспощадно высокий смысл в своей жизни. Но найти его никак не мог. Смысла в жизни другого человека он не видел вообще. Но каждый раз он смотрел на Тэхи так, будто мира без неё не существовало. И сейчас так смотрел. Словно она и была его смыслом, и сердце его билось только из-за того, что бьётся и её. Всё это было наглой ложью, которую Чон даже не скрывал. Он продолжал смотреть влюблённо. Глаза его цеплялись за каждый кусочек её образа и были столь ласковы и грустны, что им хотелось верить. И, даже зная наверняка, что Чонгук бесподобный, искусный лжец, Тэхи безоговорочно верила его глазам. — Я не помню почти ничего из того, что со мной происходило в той комнате. — Мне жаль. — снова шепчет Тэхи, почти не разлепляя губы, и осторожно ступает ближе к раскинувшемуся в кресле Чонгуку. — Ты не заслужил этого. — ещё ближе. На шаг. На два. Хочется ближе к нему, и от этого желания внутри всё переворачивается. Хочется дотронуться, провести подушечками пальцев по шероховатой коже. Почувствовать разряды чистого тока от еле ощутимых касаний. Тэхи так привыкла к тому, что пробки всегда вылетают, что проводки обязательно коротят, что замыкание происходит, и её непременно бьёт. Выбивает. Привыкла, что Чонгук – и рана, и меч. И палач. И тот, с кого он снимает кожу. Она не осознаёт природу своей тошноты, но ей тошно от его мучений, скрытых за изувеченной ухмылкой. Человек ведь не должен проходить через такие зверства. Нести в своём сердце столько боли и всё равно идти с высоко поднятой головой. — Ты был ребёнком. Просто ребёнком, не знавшим тепла и любви. Это несправедливо. И больно. И неправильно. — начинает казаться, если они сейчас не разорвут прикованные друг к другу взгляды, то просто расщепятся на молекулы от беспардонной искренности, разливающейся через края их схлопнувшихся душ. Сожаление и жалость, обида и ярость, а ещё обезоруживающее понимание и невозможность что-либо изменить. Бешеный коктейль, бурлящий в крови у обоих. — Прошу тебя, — она встаёт так близко, что её худые ляжки едва касаются его колен, руки находят мужские скулы и мягко их укрывают. — забудь обо всём этом. — говорит серьёзно, но с придыхание. Пальцы медленно гладят его щёки. Тэхи смотрит на него сверху и сама не замечает, как слёзы капают с её подбородка на его глаза, притворяясь его слезами. — Ты должен забыть. Чонгук чувствует горячие дорожки на собственных щеках. Чувствует, как скользят тёплые пальцы по грубоватым скулам, размазывая солёную влагу. Они не замечают, как оказываются друг к другу настолько близко, что Чонгук утыкается носом в её дрожащий от натуги живот. Он резко вскидывает голову и устремляет взгляд в разливающуюся белёсую поволоку в её глазах. Кровавые слёзы теперь капают на его губы. — Тогда и ты должна забыть. — он проглатывает соль вместе со словами. — О чём? — Тэхи надломленно улыбается и прислоняется лбом к его макушке. — Обо всём плохом. Обо всём, через что я заставил тебя пройти. О каждом поганом слове, сорвавшемся с моего языка. О каждой ране на твоём теле, появившейся из-за меня. Обо всех моих действиях, что повлекли за собой твои страдания. О принуждении, насилии, смерти, боли. Забудь о том, на что я способен. Забудь. И смотри на меня так ещё пару секунд, пару минут, пару часов. Пару столетий. Чонгук не говорит. Потому что слова эти нелепы. Тишина и полумрак этой комнаты нелепы. Их близость такая мерзкая и грязная, такая правдивая и неизбежная. А зародившееся доверие такое шаткое и опасное. Что же они делают? Ходят по лезвию, норовя столкнуть друг друга с края, зная наверняка, что вниз полетят вместе. Его руки быстро находят её поясницу, и пальцы остервенело вцепляются в разгорячившуюся кожу. Тэхи жмётся к нему, и у Чонугку никакой кокаин не нужен. Ничто с этим не сравнится: ни героиновые реки, ни импортные амфетамины и ни одна травка в мире не разморят его сознание так сильно. Никакой наркотик не принесёт столько пьяной неги, сколько дарит ему её нежность. Потому что это единственное, что для Чонгука недостижимо. Единственное, что ему не по карману. Ни за какие деньги мира он не купит её льющуюся через край патоку во взгляде. И никакой секс или качественный морфий не обременят его такой зависимостью, от которой он всё больше начинает страдать и коей уничтожает себя сам. Потому что словить ещё один её рваный выдох губами, зажать в пальцах её плечи покрепче, чтобы они не тряслись от страха, а доверчиво льнули к его телу; втянуть запах солоновато-сладкой кожи и не выдыхать. Не выдыхать долго, до синеющих губ. Чтобы задохнуться, но чувствовать, что она рядом. Ближе сердца. Где-то внутри. Забилась, точно веселящий газ, токсичной влагой в каждую клетку его организма и медленно разрушает. Это нужно. Это просто необходимо. У Тэхи по щекам текут слёзы. И всё, что её, теперь и его тоже. Чонгук не умеет плакать, поэтому она грустит за двоих. Он трётся носом о кончик её носа и отмечает про себя, что с недавних пор обожает так делать. Чонгук всю её обожает. Каждый её вдох и выдох. Каждую родинку на тонкой коже. Каждый шрам и каждую ресницу. Чон одной рукой перехватывает её под коленями и ловко усаживает на себя, укладывая свой подбородок на её макушку. Её маленькие ручки скользят по жилистой шее, окольцовывают её. Никто и никогда не гладил Чонгука по голове. А её пальцы беспардонно ползут по его загривку вверх, зарываются в смоляные волосы. Никто и никогда не понимал его. А у этой девчонки хватает наглости сидеть у него на коленях и вместо бесконечного осуждения шептать о том, что не его руками творился Ад на Земле. Никто и никогда с Чонгуком не боролся подобной силой. Её оружие - не боевые снаряды и перочинные ножи. Оно куда опаснее. Это её женственность, заляпанная всеми грехами мира искренность, глупая забота и необъяснимый трепет, с каким она поправляет его спадающие на лоб смоляные пряди. Это Чонгука и погубит. А вместе с ним закончится и Ким Тэхи. — Прекрати жалеть меня. — проглатывая слова, отвечает Чон, искушённый желанием слизать с её губ вишнёвую соль. — Прекрати немедленно, иначе я придушу тебя голыми руками. — не давая себе даже шанса сказать что-то хорошее, шипит Чонгук. Его колкость звучит жалко, она вырвана и выговорена из последних крупиц грубости, которых почти не осталось в нём из-за её блаженно прикрытых глаз и призывно распахнутых губ. Тэхи больше не верит в его бездушие. — Придуши или поцелуй, но, пожалуйста, искренне. И в следующую секунду его губы врезаются в послушные и мягкие половинки, с удивительной осторожностью сминая их. Чонгук дуреет от её податливости. Сама по себе просьба поцеловать её уже взрывает в нём вулканические гейзеры, стирая все грани. Она отвечает на поцелуй с треснутой улыбкой. А слёзы продолжают затекать им под дёсны. Столько безнадёжности в этом поцелуе. Столько тоски по несуществующему, по невозможному. И горит у Чонгука под веками адским пламенем лишь одна мысль: «Не отпускай. Только не отпускай. Меня. Потому что я без тебя теперь точно не справлюсь». Чон углубляет поцелуй, и Тэхи ёрзает на месте, цепляясь за его плечи, вонзаясь до остервенения пальцами в растёртую кожу, лихорадочно гладя жилистую шею и отвечая на поцелуй с не меньшим напором. — Не стоит так делать, если впоследствии не хочешь содрать в кровь свои милые розовые коленки. — отрываясь от её губ, сипло басит Чонгук, слегка улыбаясь. Он хмыкает, когда Ким напрягается, чувствуя под собой шевеление, и склоняет голову к плечу. — И всё-таки это несправедливо. — почти яростно шепчет Тэхи, игнорируя за секунду напрягшийся под собственными ягодицами член. — Я почти не верю, что люди способны на такую жестокость. Господи, это же дети. А сколько было тех, кто не смог оттуда выбраться? Чонгук, что с ними стало… Она смотрит на растекающееся по стенкам его зрачков негодование и понимает, что в случае Чонгука, человек человеку волк. Не заботит его ни капли, что стало с другими. Он там, где всегда хотел быть. И это главное. — Уверен, сейчас им гораздо спокойнее, чем нам. Почему тебя это так тревожит, Мини? Ты родилась с золотой ложкой во рту, твой папочка сдувал с тебя пылинки, он бы не допустил, чтобы с его прелестной дочуркой случилось что-то плохое. Тэхи хмурится и совсем отстраняется от лица Чона. Она отворачивает голову и смотрит куда-то в сторону. Глаза её вновь наполняются слезами, а распухшая нижняя губа по-детски выглядывает вперёд. — Ты совсем не знаешь меня, Чонгук.

***

Тэхи недавно исполнилось семь. Она живёт как настоящая принцесса. Малышка Ким днями напролёт изучает точные науки и во всю шпарит на французском, стараясь не забывать при этом родной язык и уже делая успехи в грамматике английского. Она осваивает конный спорт, играет в шахматы, учится искусству живописи и успевает следить за своим новоиспечённым питомцем – белым кроликом по кличке «Кики». В свободное время она резвиться на свежей зелёной лужайке, раскинувшейся на несколько гектаров плодотворной почвы позади огромного особняка. Земли настолько много, что она может сойти за поле для гольфа, если бы не обожаемый её бабушкой сад с пионами, который заполняет собой треть всего пространства. Тэхи знает эти цветочные лабиринты как свои пять пальцев. Она часто гуляет по узким тропинка сада в сопровождении бабушки, к которой кротко обращается «Maman». Бабушка рассказывает ей о том, что древо её семьи очень старо и восходит корнями чуть ли не к последней династии французских королей, а Тэхи на это заливисто смеётся и с того момента просит обращаться к ней «Votre Grâce». Больше всего Тэхи любит лето, потому что летом всегда приезжает Тэхён. С братом никогда скучать не приходится: они носятся по окрестностям особняка, топча босыми ногами влажную от утренней росы траву; разыгрывают спектакли, в которых Тэхи неизменно предстаёт принцессой, а Тэхён – её верным рыцарем; и не прекращая заполняют огромный дом своим радостным детским смехом. Однако лето этого года становится для Тэхи последним приятным воспоминанием, которое обуревает череда болезненных для Ким последствий. Её «Maman», заболев обычной простудой, скоропостижно умирает ввиду своего возраста. Малышка Ким не успевает попрощаться с бабушкой, как оказывается в сердце Южной Кореи под жестоким гнётом своего отца и холодной указкой женщины, которую у неё язык не поворачивается назвать матерью. Тэхи, в отличие от Тэхёна, своих родителей совсем не знает. Те короткие встречи с ними, которые она переживала на Рождество, когда вся её семья собиралась в доме у бабушки, не позволяли ей толком осознать, что представляли из себя эти люди. Тэхи отправили во Францию чуть ли не в пелёнке, и не было бы преувеличением сказать, что родная мать держала малышку на руках не больше нескольких раз. Вот так, с белым кроликом подмышкой и багажом не выплаканных слёз наперевес, Тэхи оказалась в своём новом доме, где громкие шаги её со временем превращались в робкую поступь на цыпочках, а звонкий заливистый смех стеснял неумолимый календарь, оставляя на взрослеющем лице только скованную заученную улыбку. Идеальную улыбку. Которую хотела видеть её мать. Которой восхищались все гости, переступающие порог частного особняка Кимов. Которую обожала пресса. И ненавидела сама Тэхи. Первые годы жизни на новом месте Тэхи не ходила в школу. Она получала образование на дому. К ней была приставлена строгая гувернантка, которая не спускала с малышки глаз. Любая её шалость заканчивалась написанием огромного сочинения на тему «Почему я не должна себя так вести», а каждое неправильно выведенное слово сопровождалось пятнадцатью ударами жгучей указки по ладоням. Родители так и не стали для Тэхи близкими людьми. Отец порой делал вид, что её не существовало. А мать и вовсе не могла смотреть на малышку. И она не смотрела, лишь изредка бросала в её сторону злостные взгляды, полные презрения и осуждения, когда Тэхи делала что-то не так. Например, неправильно держала вилку, сутулила плечи или некрасиво поправляла края своего платья. Всё их внимание было сконцентрировано на Тэхёне. На первенце, настоящем наследнике. А Тэхи была красивым венцом их образцовой семьи, в которой за ужином обсуждали успехи старшего сына. Но даже будучи маленькой девчонкой, Тэхи никогда не впадала в уныние на долго. Она сияла ярче солнца, радовалась каждой приятной мелочи и заставляла умиляться своей игривостью всех вокруг. Безудержное любопытство, резвость, улыбчивость и вместе с тем глубокое чувство любви к жизни, к каждому её моменту, наполняли личность малышки. Глаза её сверкали, как звёздочки, и взгляд её пронзал до глубины души, а кукольная внешность и вовсе делала окружающих неравнодушными, безнадёжно влюблёнными в эту маленькую принцессу. Безнадёжно влюблённым был и её старший брат. Тэхён души не чаял в прелестном ангелочке. Он проводил с Тэхи почти всё своё свободное время. Она всегда казалась ему столь очаровательной и беззащитной, что он априори считал своим долгом стоять за неё, быть рядом, оберегать. И он так и делал. Тэхи всю жизнь чувствовала его поддержку, его заботу и любовь, пока линии их судеб не просто искривились, выбрав другие направления. Они оборвались без права на восстановление. Но судьбоносным в жизни Тэхи оказался не только день утраты брата. Одним субботним вечером, когда дом их был полон выряженных в дорогие и вычурные наряды гостей, прислуга не переставала суетиться, а просекко в хрустальных бокалах на высоких ножках ни на секунду не убавлялось, малышка Ким, одетая в пышное белое платье из натурального шёлка, бегала по огромной зале в попытках догнать своего кролика. Она верещала и заливисто смеялась, вытягивая перед собой руки и стараясь ухватиться за комок белой шерсти. Точно маленький ураган, она вихрем проносилась мимо гостей, совсем их не замечая и юрко протискиваясь между высокими фигурами и предметами дорогой домашней мебели. В процессе игры малышка позабыла о том, что её мать просто терпеть не могла это животное в доме, и каждый раз, стоило Тэхи выпустить пушистика из клетки, это оборачивалось крупным скандалом в доме Кимов. И пока мысль о том, что эта маленькая шалость обернётся для неё большой взбучкой, пульсировала где-то на задворках её раззадоренного сознания, она продолжала бежать. Потому Тэхи и не заметила, как врезалась в одного из официантов, что нёс огромный поднос с разлитым по хрустальным бокалам шампанским. Парень пошатнулся, а вместе с ним и все бокалы, через секунду пустившиеся в свободное падение на мраморный пол. Раздался громкий визг стекла. Одна из приглашённых дам, чьё платье промокло насквозь некрепким алкоголем, звонко ахнула, а Тэхи наконец вцепилась в своего пушистика, виновато поглядывая на учинённый беспорядок и сильнее прижимая к себе Кики. Весь зал на мгновение замер. Взгляды устремились на виновницу столкновения, послышались перешёптывания. Но Тэхи их не слышала. Она в страхе искала недовольный взгляд матери. А нашла разгорающееся пламя ярости в зрачках отца. После – переживающий взгляд Тэхёна, что стоял по правую руку от мужчины. Малышке Ким хотелось бежать и прятаться, но ноги её вросли в каменный пол, а надвигающаяся фигура отца внушала ужас. Его ноздри нервно подёргивались от тяжёлого дыхания, походка была уверенной и жёсткой. Ким Тэхван схватил девчонку за руку, быстро уводя её за двери своего кабинета. — Отец, постой! — воскликнул Тэхён, влетая вслед за отцом в его кабинет и захлопывая за собой дверь. — Выйди, Тэхён. — грубо обрубил мужчина сына, даже не взглянув на него и резко швырнув малышку на кожаные диванные подушки. Тэхи притаилась, обрывисто дыша от страха и вжимая в себя кролика сильнее прежнего. Слёзы встали в её круглых ангельских глазках, никак не готовые сорваться с ресниц и пуститься вниз по пухлым щёчкам. — Она не хотела, она случайно! — никак не прекращал Тэхён, ища оправдания сестрёнке и нервно перебрасывая взгляд с фигуры отца на малышку. — Я научу эту мелкую дрянь манерам. — прошипел старший Ким, ткнув указательным пальцем в центр лба малышки Ким с такой силой, что та пошатнулась и всем своим нутром подобралась пуще прежнего. — Что ты делаешь!? — паника в голосе Тэхёна охватила и Тэхи, и она громко задышала, начав сучить ногами и вжиматься в спинку дивана, пока отец, сняв пиджак, быстро закатывал рукава своей рубашки. — Отец! — вскрикнул Тэхён, когда мужская рука вцепилась в девчачьи кудри, дёргая их на себя и тем самым вынуждая девочку встать на ноги. — Сколько раз тебе надо повторить, чтобы до тебя наконец-то дошло? Я покажу тебе, где твоё место. — тряся Тэхи за плечи, шипел Ким Тэхван. — Что за выродка ты держишь в руках? — толкая девчушку в грудь, отец свирепел на глазах. — Ты позор семьи. Сплошное разочарование. Ты хочешь нашего краха? Его толчки с каждым разом причиняли всё больше и больше боли, а Тэхи лишь тихо скулила, стараясь свернуться калачиком. Она отворачивалась, подставляла под тычки спину и никак не выпускала Кики из рук. Отцовский гнев вводил её в ступор, но приносящие боль прикосновения становились всё ощутимее, отрезвляя и возвращая в реальность. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — рявкнул Тэхван, толкнув дочь с такой силой, что она отлетела в сторону, с грохотом приземлившись на коленки. — Хватит! — Тэхён вцепился в мужские руки, преградив отцу путь и закрыв своим телом дрожащую от ужаса фигурку Тэхи. — Она же ещё маленькая, ты её пугаешь! — почти кричал младший Ким, не позволяя мужчине приблизиться к сестре. — Щенок! — взревел Тэхван, оттолкнув сына и влепив ему звонкую пощёчину. — Во что ты превратишься, если будешь распускать сопли из-за этой паршивки. Жалко её? — читая во взгляде сына застывшее непонимание. Оцепеневший Тэхён с ужасом смотрел на отца и впервые в жизни чувствовал то, что обычно чувствовала его маленькая беззащитная сестрёнка – физическую боль. — Ты должен быть сильным, Тэхён, хладнокровным и безжалостным. Ты должен соизмерять желание защитить и цену, которую готов за эту защиту заплатить. Посмотри, как она трясётся над этой падалью в надежде спасти её. — он указывает на белого кролика, поджавшего хвост и спрятавшего мордочку в маленьких ладошках Тэхи. — Думаешь, она может его спасти? — басит Ким, силой вырывая безобидное животное из рук ребёнка. Игнорируя детский вопль, он хватает кролика за шкирку, выставляя вперёд, тыкая им в лицо сыну. — Не может. И ты не можешь спасти её. Раздаётся хруст, после которого Тэхи умолкает, а Тэхён отшатывается на шаг назад, округляя глаза и переставая дышать. Тэхи смотрит на брата, застывшего от ужаса, и переводит непонимающий взгляд на обмякшего в руках отца Кики. Он больше не шевелится, не пытается вырваться из грубых рук и удрать. Его головка повёрнута в неестественное положение, ушки опущены, а глаза, полные слёз, распахнуты и устало глядят в пустоту. — Кики… — тихо зовёт Тэхи. Он больше не трясёт лапками и не стучит зубами. Тэхи собственными глазами видит, как смерть гладит его по пушистой головке. Она костлявыми пальцами находит и Тэхи, похлопывает её по плечу и обещает, что и за ней она когда-нибудь вернётся. Отец скидывает ей под ноги безжизненную тушку зверя и, не оглядываясь, подходит к сыну. Дёргает его за подбородок и заставляет смотреть ему в глаза. — Ты должен уметь избавляться от мусора, сынок. — Тэхван на секунду сжимает плечо паренька и выходит прочь из кабинета, оставляя за собой шлейф смердящей гнили и неподъёмный вес. Тяжёлая ноша того, кто познал смерть, заполняет собой всё детское нутро и быстро берёт в плен разрывающееся на куски сердце. А потом, со временем, в душе Тэхёна разрастается чёрная космическая дыра. И страх. Страх за Тэхи. Он обещает себе, что подарит ей свободную, счастливую жизнь. И надеется, отчаянно надеется, что тогда, в кабинете, отец говорил о кролике, а не о собственной дочери.

***

— Я боялась собственного отца, как смерти, и совсем не переносила мать, даже её взгляда на себе дольше нескольких минут вытерпеть не могла. Я понимала, что это неправильно, что нормальный ребёнок просто обязан любить своих родителей. Но я их не любила, просто не могла себя заставить. И всё же они назывались моей семьёй. А Тэхён был моим вечным утешением. И защитой. — Тэхи, твой папаша был поехавшим на голову психопатом. А твой братец – редкостным недоноском, ничем не отличавшимся от отца. Ты, возможно, этого не знала, но его гуманность заканчивалась там, где проходила сонная артерия другого человека. — Будто ты не такой! — вспыхнула Тэхи, пихая Чонгука в плечо. — Кровожадный, ненасытный и не ведающий жалости, не знающий границ и не имеющий никаких рамок! Вы все одинаковые. Одинаково грязные! Считающие, что чувства это фарс, что они ничего не значат и ничего не решают. — Думаешь, твои воздушные замки не рухнули бы, окажись ты под венцом с этим придурком Паком? Это ли было защитой твоего брата – подложить тебя под какого-то урода? Ты была лишь расходным материалом. Тэхён сделал свой выбор, и он выбрал не тебя. Он тебя использовал в надежде сохранить власть над городом. И он проиграл. — Чонгук горел изнутри, когда слышал, как яростно его мышонок защищает то, что он с такой лёгкостью уничтожил. — Ты не понимаешь, о чём говоришь! Этот союз подарил бы мне свободу, Пак Чимин подарил бы мне свободу! — О какой свободе ты всё время говоришь? — Я бы делала, что хочу. И жила, как хочу. — в глазах Тэхи полыхало пламя негодования, отчаяния, обиды. Так выглядел человек, чья жизнь уже давно закончилась, но оболочка продолжала существовать. Она продолжала есть, спать, дышать. Сердце не переставало биться, лишь замедлило свой ход. — И как же ты хочешь жить? — Это сложно… — Как ты хочешь? — Я хочу огромную белую галерею, каждый уголок которой будет завешен моими работами. Я могла бы приходить туда в любое время и уходить, когда мне только заблагорассудится. Я хочу работать, творить и проводить выставки, собирая с проданных картин средства на благотворительность. Хочу небольшой светлый дом на берегу моря. И чтобы в нём была просторная терраса и мастерская, в которой я могла бы писать. Чтобы в мастерской был огромный мольберт, стоящий напротив панорамных окон в пол, и стеклянная дверь, выйдя за которую, можно было бы спуститься по тропинке вниз, к воде. — Что-то ещё? — Да. На заднем дворе дома должна быть застеклённая оранжерея для пионов. И я хочу, чтобы прямо в ней была маленькая беседка из белого дерева. Я хочу семью, домашнее тепло и любви. Я хочу жить спокойную и счастливую жизнь, разве это плохо? Разве это много? Чонгук, разве это много? Она сидела на его бёдрах, крепко вцепившись в напряжённые плечи, и со слезами на глазах рассказывала ему, как больно ей хоронить свои мечты. Каждый грёбаный день хоронить своё право на счастье. Из-за него. Он желал разорвать всё на куски… Или самому разорваться на части, лишь бы не быть тем, кто мечты этой девчонки обратно в глотку ей затолкал, удавиться ими заставил и навсегда забыть о них приказал. Потому что Чон Чонгук может многое. Но дать то, чего так отчаянно желает Ким Тэхи, он просто не в состоянии. Чонгук не может с ней. Но и без неё теперь никак. А Тэхи этого просто достойна, она этого заслуживает. Больше других заслуживает. Каждое её слово обязано быть реальным, иначе сладость победы на вкус не лучше змеиного яда. Не она ли тот самый человек, к ногам которого не жаль положить весь мир? Не она ли та самая, ради которой не стыдно поступиться давно укорененными жизненными принципами? Не ради ли таких, как она, развязывают войны или отдают последнее? Чонгук более не уверен в том, что его самообладания хватит хотя бы на то, чтобы не подорвать ради Ким Тэхи всё, что он строил годами. Или не подорваться самому, отдавая свой последний вдох её очаровательной улыбке. И Чонгук наконец-то понимает, что Тэхи в своих хрустальных ручках не просто весь его мир держит. Она в них сердце его сжимает. Она его нашла, жестоко вырвала. И не отдаст. Уж точно никогда в жизни она его не отдаст, как бы слёзно он её об этом не молил, с какой бы необузданной силой он не требовал вернуть его обратно. — Тэхи, всё, хватит… — он аккуратно касается её запястий, поочередно укладывая их в свои ладони. — Ты должна перестать плакать. — Чонгук стирает горячие слёзы с припухшего лица и тянет её ближе к себе, поудобнее укладывая её голову на своём плече и зарываясь носом в растрёпанную макушку. — Прекрати, потому что мне… Потому что тебе что? — Мне… — тянет слова и распахивает рот не в силах признаться. Он сильнее к себе её прижимает, обнимает крепко и корчится от собственной немощности. Потому что мне больно. За тебя. — Не говори этого. — шепчет Тэхи, чувствуя, как её мерно-убаюкивающе укачивают, точно ребёнка. — Не говори, Чонгук. Не будь жесток. Хотя бы к самому себе. И если бы они знали, какой катастрофой обернётся их бестрепетная искренность, никогда в жизни не позволили бы себе подобного откровения.