Искусство умирать

Тэхи безостановочно гадала, что происходит в голове Чонгука каждый раз, когда он твёрдыми, уверенными шагами проникает в её маленький, схлопнувшийся внутренний мир. Что им движет, когда он дарит подарки, которые пленяют её своей уникальностью; когда ужинает с ней в дорогих ресторанах; когда усмехается над ней и сам же себя за это корит; когда ранит, а потом сразу накладывает бинты. Оскорбляет и глумится – сожалеет и оправдывается. И толкает он лишь для того, чтобы сразу же схватить, прижав к себе. Неужели он рассказывает о своём тёмном прошлом лишь с одной целью – внимать каждому слову об истории её жизни, то ли перечёркнутой глухим выстрелом, то ли обретшей после набитой порохом пули новый виток… Тэхи мысленно летела обратный рейс Шанхай–Сеул на частном самолете Чонгука всё в той же пижаме. Она снова и снова прокручивала в голове момент, когда Чон аккуратно держал её руку в своей и большим пальцем поглаживал перламутровую кожу, периодически притягивал её кисть к своим иссохшим губам, вдыхал естественный сладковатый аромат, перемешанный с его цитрусовым одеколоном, и мягко целовал каждую выступающую венку и каждый еле заметный шрамик на её запястье. Тэхи сидела у окна и, взлетая и приземляясь, всё время тянула Чона к иллюминатору. Она говорила: «Смотри, это так красиво!» — показывала на пушистые облака и ярко-алое рассветное солнце, запускающее свои лучи в синеющий океан. — «Пересядь на моё место. Ты видишь? Тебе нравится?» Чонгук видел. И ему нравилось. Только смотрел он далеко не в маленькое окошко самолёта, а на восторг в её глазах. Она не просто наслаждалась красотой этого мира. Тэхи хотела показать этот мир Чонгуку. И она всё ещё летела. Точнее летала в своих мыслях, а по факту уже пятую минуту пялилась в одну точку, не решаясь выйти за двери учебного кабинета. — Вот ты где! — радостный возглас друга заставил вздрогнуть, и Тэхи выронила конспекты лекций. На секунду вздёрнула голову, зацепившись взглядом за лохматую макушку Джина, и тут же принялась собирать разлетевшиеся по полу листы и тетради. — Эй, Ким Тэхи, ты хоть знаешь, как я переживал! Что случилось? Ты так резко исчезла в тот день, я места себе не находил. И почему ты не отвечала на звонки! Где ты была эти пару дней? — Сокджин бесцеремонно заваливал Ким вопросами, спокойно собирая вещи с пыльной гранитной плитки и передавая их Тэхи. Малышка Ким уложила тетради в идеально ровную стопку и поднялась с корточек, виновато глянув на Джина. — Напугал тебя? — смягчился парень, растрепав свою и без того беспорядочную чёлку ещё сильнее. — Немного. Извини, задумалась. — Тэхи потупила щенячий взгляд и, поняв, что Джин ждёт ответов на свои вопросы, со вздохом продолжила. — Давай пообедаем, я тебе всё объясню. Только не сердись. — выдавила улыбку и зашагала прочь из лектория. О чём Сокджину можно знать? О чём стоит умолчать? Тэхи и сама не сознавала происходящее в её жизни в полной мере, а рассказывать о её реальности кому-то сродни пытке. Но Ким Сокджин уже занимал полноправную позицию лучшего и единственного друга, а потому лгать ему не хотелось. Только недоговаривать. — В общем, в тот день я почувствовала, что мне нездоровится, поэтому быстро ушла, не попрощавшись. Я знаю, должна была перезвонить, но чувствовала себя слишком плохо. — бросив сумку с тетрадями на стул университетского кафетерия и поставив на стол поднос с едой, Ким начала объясняться. — А на следующий день, ты не поверишь, я экспромтом улетела в Шанхай на несколько дней. Просто устала и решила, что пару дней отдыха не повредят. Я была в нескольких галереях и даже французский квартал нашла. Представляешь, впервые в жизни мне довелось побывать в ночном клубе. Правда, там было очень шумно, и вообще такие заведения не для меня… — не переставала лепетать малышка Ким. — Одна? — резко прервал её Джин, нахмурив брови и помрачнев. — Что? — не поняла вопроса Тэхи. — Ты полетела в Шанхай одна? Тэхи на секунду раскрыла рот, так и застыла, не найдя ответа. Её замешательство было таким неприкрытым и ясным, что Джин насупился ещё сильнее, а потом и вовсе напрягся, прекрасно понимая, что запал у Тэхи напускной, и что в Шанхае ей было не так уж и весело, как она описывала. — Ты хотя бы хотела туда лететь? — как-то горько выпалил парень, слушая в ответ всё ту же тишину. — Он тебя заставил. — негодование отпечаталось на идеальном личике Сокджина прорезями кривых морщин. После этих слов Тэхи и сама обмякла. Её спектакль не удался. Не то что бы её монолог не был убедительным. Просто она лгала самой себе, и это было заметно. — Чонгук не заставлял. Он предложил, а я не стала отказываться. — сбавила тон. — Джин-а, всё в порядке, правда. Тебе не стоит переживать. — Так больше не может продолжаться! — Сокджин не хотел отступать. Тэхи выглядела как раненый зверёк, бьющийся об стенки собственный клетки в попытках вырваться на свободу. Он видел и тоску её, и горе, и подавленность, и очаровательное желание не сдаваться. Джину её боль была слишком хорошо видна, но совсем непонятна. — Он контролирует каждый твой шаг, но вы даже не вместе! Он удерживает тебя силой, запугивает? — вопрос повис в воздухе, а Тэхи неуверенно мотнула головой. — Тэхи, расскажи мне, не бойся. У моей семьи есть связи в верхах, я могу помочь… В конце концов, напиши заявление в полицию. — Сокджин, — прервала его тираду малышка Ким, горько усмехнувшись, как усмехался Чонгук в ответ на её глупости. — ты не понимаешь. — Да, я совсем не понимаю. И я хочу, чтобы ты объяснила мне, что происходит! — Чонгук не тот человек, от которого можно просто уйти. — Ты спишь с ним? — Сокджин произнёс это так резко и возмущённо, что Тэхи воздухом поперхнулась. Его будто наконец осенило, и он поражался тому, что не догадался об этом раньше. И всё же он надеялся, что Ким начнёт яростно отрицать его слова, что воспримет их как оскорбление, что она подскочит, влепит ему пощёчину или хотя бы отрицательно закачает головой. Но Тэхи просто сидела и смотрела своими большими раскосыми глазами в его душу, даже не собираясь отвечать на этот вопрос. Ответ и так был очевиден всё это время, а Сокджин как дурак гадал над тем, какие отношения связывают Ким Тэхи и Чон Чонгука. Почему этот парень везде, в каждой секунде жизни малышки Ким, даже не находясь при этом рядом с ней. Почему он тенью следует за ней, куда бы она не пошла. — История нашего знакомства не самая приятная, и я не хочу вдаваться в подробности. Скажу лишь то, что было пролито много крови и ещё больше времени потрачено на судебные разбирательства. Ты и сам можешь прочитать об этом в новостных лентах. Есть причина, по которой я не могу просто взять и уйти. Я поклялась ему, что буду рядом. И, поверь, нарушить эту клятву я не смогу, ибо в ту же секунду, как это произойдет, меня не станет. Он купил меня. Меня и моё тело, душу мою приобрёл и поставил на полочку на самом видном месте, в дополнении к своей коллекции. И моя семья… мой брат собственноручно продал меня. Он сделал всё для того, чтобы я в один прекрасный день оказалась в руках Чона. Такого объяснения ты хочешь, Сокджин? — яростно прошептала Тэхи, резко утерев скатившуюся до подбородка слезинку. — Но разве Тэхён… — Не разве и не Тэхён! — с ещё большим отчаянием воскликнула Тэхи, схватившись за стакан с водой, будто он был единственной вещью, за которую можно удержаться в этом мире, чтобы не развалиться на куски. — Тэхён в могиле. И у меня не осталось никого, никого! Никого, кто смог бы понять и принять меня. Вся моя прошлая жизнь мертва. И единственное, что соединяет меня с моим прошлым, это университет, в котором мне не надо оглядываться. А я оглядываюсь каждый раз, когда слышу шорох или громкий звук. Оглядываюсь в страхе, что сейчас меня прижмут к стенке и по ней же и размажут. Мне страшно. И я не знаю, что происходит в моей жизни. Я просто ежедневно хороню её маленькую часть, оплакивая потерю. Чёрт, я даже на могиле своего брата ни разу не была… — Сокджин начал ураган в душе малышки Ким, справиться с которым не сможет ни он, ни сама Тэхи. — Тэхи, извини, я не знал… — он накрыл своей огромной рукой хрупкую женскую кисть в надежде, что это поможет ей овладеть своими буйствующими чувствами. — Конечно, ты не знал, Сокджин-а! Ты и не должен был это знать. — однако это не помогло, Тэхи, переполненная эмоциями, яро одёрнула руку. — Потому что ты ничего не сможешь с этим поделать. Тебе не стоит лезть в эту грязь. Руки Чонгука по локоть в крови, и я не хочу, чтобы они испачкались ещё и твоей. Закон не на моей стороне. Да сам Чонгук и пишет эти законы! Почему никто этого не видит?! На пальцах не пересчитать количество людей, жизни которых он загубил. Поэтому, прошу тебя, не пытайся спасти меня. Ты очень милый парень, Джин! Ты добрый и осторожный, очень чуткий и проницательный. Но мне не нужна твоя помощь, потому что её ценой станет твоя жизнь. А я не хочу, чтобы кто-то ещё погиб из-за меня. Ким Сокджин застыл, оцепенев. Слова Тэхи звучали так, словно она травки накурилась и бред несла несусветный. Однако глаза её, полные слёз, и дрожащие плечи, на которые вдруг легли все печали человеческие, говорили об обратном. Такое не выдумаешь в опьяненном экстазе. — Да кто такой этот Чон Чонгук… — пробурчал парень, почёсывая подбородок. Вопрос был скорее риторический, но и на него у Тэхи нашёлся достойный ответ. — Хозяин этого города. Вся страна принадлежит ему, Сокджин. Наркоторговля, проституция, казино, любой игорный бизнес. Чёрт, даже автоматы, которые держат в руках наши солдаты. Это всё его. Его армия, его суд и его законы. Поэтому не говори мне, что можешь помочь. Это уничтожает меня, потому что я пыталась спастись. И не смогла. Чонгук как смерть – приносит слишком много горя. — И всё же, кое-что я могу для тебя сделать…

***

Чонгук любил заваливать себя работой. Особенно в последнее время. Он задерживался в своём кабинете так долго, насколько это было возможно. Он делал всё, чтобы оттянуть момент возвращения в пентхаус. Потому что в спальне его всегда ждала Ким Тэхи. Заплаканная, грустная, потерянная Ким Тэхи. Притворяющаяся спящей, сильной, безразличной. Но плечи её всё так же вздрагивали, когда он до них дотрагивался. И Чонгук это ненавидел. Ненависть к самому себе порой переполняла его даже больше, чем желание охватить собственными руками весь этот мир. И тогда Чонгук понимал, что Тэхи ему надо держать ещё крепче, ещё ближе. Девочка-комфорт, девочка-тепло, девочка-любовь. Откуда-то в ней находилось столько энергии, что Чонгук пьянел от одного её присутствия в его постели. И все его мысли так или иначе возвращались к ней. Где бы он не находился, чем бы не занимался. Перед глазами всегда стоял её образ. Телефонный звонок отвлёк Чона от перебора бесконечных плановых отчётов. — Что случилось? — небрежно бросил Чонгук, прижав телефон плечом к уху. — Обязательно должно что-то случиться, чтобы я тебе позвонил? Какого чёрта? Может, я соскучился. — Хосок, сейчас первый час ночи. Ты в это время либо пьешь, либо трахаешься. — Либо всё вместе. — послышался смешок на том конце, и Чонгук слегка улыбнулся. — У меня хорошие новости. Сыльги нашла крысу. И мы будем у тебя через… Раздался стук в дверь, и через секунду в просторное помещение ввалился Хосок, а за ним показалась грациозная фигура Сыльги, тянущая за шкирку того самого доносчика. В следующую секунду худощавое тело парня шлёпнулось об стену и съехало по плоскости вниз. — Мы пришли. — заулыбался Хосок в тридцать два зуба. — Оперативно. — проговорил Чонгук в трубку и сбросил вызов, поднявшись с председательского кресла. — Обойдёмся без нежных приветствий. — Сыльги оглядела Чона своим дерзким лисьим взглядом и сразу перешла к делу. Махнув бортами кожаного пальто, она, стуча каблуками лакированных сапожек, обошла Хосока и склонилась над пойманным парнем. — Мне понадобилось чуть больше времени, чем я предполагала. Крысёныш оказался ловким и проворным. Подчищал за собой следы быстрее, чем я успевала заприметить кончик его хвоста. — она смотрела прямо в глаза паренька, из носа которого рекой бежала кровь, и растягивала выкрашенные красной помадой губы в победоносной улыбке. Это был достойный противник, и игра в кошки-мышки ей понравилась. — Знакомьтесь, Мин Юнги. Профессиональный воришка. — Кан приложила холодную руку к щеке беловолосого щуплого парня и, похлопав пару раз, резко сдёрнула изоленту с его рта. — Сам раскололся, я даже ничего не делала. Измученное мычание наполнило всё пространство и эхом отбилось от стен. — Ты мне нос сломала! — Просто царапина. — пожала плечами Кан. — Да он же недоносок мелкий! Парень, девятнадцать хоть есть? — вклинился Хосок. — Маленький, но жутко скользкий. Проклял Чонгука до седьмого колена. — Эй, я вообще-то всё слышу. — Малыш, лучше заткнись, пока взрослые разговаривают. Дядя Хосок сейчас тебе зубы выбьет. Ты ему уже не нравишься. — наигранно проговорила Сыльги, обхватив пухлые щёчки парня и вынудив его вытянуть губы в трубочку. — А можно поаккуратней, чудо-женщина. — проворчал воришка, дёргая связанными за спиной руками. — Осторожнее, малыш, она кусается. — Хосок не удержался от колкости и в следующую секунду получил укоризненный взгляд Кан, тут же подняв руки вверх и сдавшись. Три фигуры склонились над подрагивающим телом парня. — Что за херня, это же ребёнок. — Чонгук слегка скорчился, с недоверием глянув на Хосока. Последний лишь пожал плечами, кивнув головой в сторону Кан Сыльги. — Этот ребёнок месяцами создавал дыры в вашем бюджете. Он же и слил информацию людям Кана. Это было при нём, когда я его поймала. — Сыльги швырнула небольшой рюкзак прямо к ногам воришки. — Там мой ноутбук! — завопил парень, когда раздался неприятный хруст. — Даже твои шикарные ноги не оправдают такой плохой поступок! — задёргался, суча ногами. — Вырубите его… — тут же простонал Хосок, закатив глаза и двинувшись в сторону письменного стола Чона, на котором стоял стакан с недопитым скотчем. — Подкаты у тебя на 2 из 10, парень. Ещё учиться и учиться. — И что мне с ним делать? — Чонгук сложил руки на груди и тяжело вздохнул, понимая абсурдность всей ситуации. — Вырубить…. — не унимался младший Чон. — Сыльги, ты уверена, что это он? — Поверь мне, эта маленькая крыса знает о тебе всё. О тебе и о каждом твоём следующем шаге. — Хорошее основание, чтобы его вырубить. — бурчал Хосок, принюхиваясь к запаху дорого алкоголя в стакане. — Я не вырубаю. Я либо помогаю присвоить инвалидность, либо убиваю. — Тогда жить ему осталось не много. Тебе не понравится, что я сейчас покажу. — Сыльги вытянула из внутреннего кармана сложенный пополам лист и протянула его Чону. — Что это? — принимая в руки бумажку и тут же раскрывая её. — Взгляни. Видишь эти маршрутные квитанции? Товар не дошёл ни до одного из указанных портов Европы. Все судна были перехвачены и завербованы. Ты потерял не только деньги, порошок и оружие. Ты потерял сотни людей, Чонгук. И как ты думаешь, кому теперь отошла эта доля? Чем дольше Чонгук смотрел на маршруты, в конце которых стояли красные печати со словом «Утеряно», то есть не доставлено до пункта назначения, тем больше он понимал, что месяцами сплавлял свои ресурсы в чужие руки. И теперь до него дошло, в чьи именно руки шёл товар. — Мелкий ублюдок… — Чон сорвался с места, вцепился в воротник потрёпанной куртки обессиленного Мина и подтянул его вверх. — Ты хотя бы представляешь, что натворил? Ты помог открытой войне начаться. Сука… Юнги и без того еле балансировал между реальностью и беззаботным небытием, а после крепкого кулака, влетевшего в его челюсть, картинка перед глазами поплыла окончательно, а кровь из носа полилась с большим напором. Он измучено застонал, и еле живая туша вновь сползла по стенке вниз и свернулась калачиком, не в силах даже сплюнуть кровь. — Мне просто нужны были деньги. — хрипел Юнги. — Твой концерн уничтожил все способы заработка в этом сраном городке. Ублюдок не я, а ты, Чон, мать твою, Чонгук. — Уф… — присвистнул Хосок. — Кому-то сейчас будет очень больно. — Повтори. — пробасил Чон, влетая носком туфель в прижатый к позвоночнику живот. Мин глотает воздух и им же давится. — Повторяй это, пока не захлебнёшься собственной кровью. — ещё удар. Юнги не понимает, как продолжает держаться. Ему нельзя отключаться. Закроет глаза – он знает наверняка – открыть больше никогда не сможет. Он играл с огнём и доигрался. Но Мин Юнги живучий. Он юркий крысёныш, выживает только потому, что должен жить. И пока у кого-то не находится даже одной единственной зацепки для того, чтобы открывать глаза каждое доброе утро, у него есть тысяча и одна причина для жизни. Например, его ждёт дома больная бабушка, за которой он должен ухаживать. Её лечение стоит дорого, а у него совсем нет времени. Он ещё не расплатился с ростовщиками, накопленные проценты взлетали всё выше и выше. Лекарства дорожали, счета за квартиру копились. А он так и не поступил в университет, не нашёл любовь всей его жизни, не прокатился на американских горках и ни разу не побывал на Чеджу. И потому даже череда беспорядочных ударов, выворачивающих желудок, не заставит его отказаться от своего завтрашнего доброго утра. — Прекрати. Думаю, ему достаточно. — Сыльги вмешалась только тогда, когда у Юнги начался припадок. Он не мог вздохнуть, дрожал. Она преградила Чону путь, встав перед ним и вытянув руку. — Ты и правда творишь чудеса, чудо-женщина. — Юнги сипел и улыбался разбитыми губами. — Или ты мой ангел-хранитель? — он был похож на опьяневшего от дури человека, но пьянила его далеко не нега. Это была боль. — Как у него только хватает сил ёрничать? — Хосок уже наливал себе вторую стопку дорого скотча, старался не отставать от графика, как и говорил Чонгук. — Сколько он тебе заплатил? Намиэль? За сколько он купил тебя, чёртова ты шлюха? — Чонгук присел на корточки и запустил пальцы в волосы, с силой оттягивая их, причиняя себе боль и тем самым отрезвляя сознание. — Я не знаю, о ком ты говоришь. — Юнги говорил с придыханием, губы разнимались, только когда он прикладывал огромные усилия. — Тебе лучше вспомнить. — у Чонгука появилась не просто зацепка, в его кабинете валялась причина конфликта и победа в войне в одном лице. Но победа молчала, не желая принимать его сторону. И трёх секунд хватило, чтобы волны раздражения и ярости накрыли его вновь, вынуждая вцепиться в грудки Мина. — Говори! — Я не знаю! — выпалил Юнги, не желая получить ещё одну порцию мясорубки. — Я не знаю, кто такой Намиэль. — Не лги. — Юнги смотрел в безумные глаза Чона и теперь понимал, какой ценой ему досталось это дорогущее кресло в кабинете. Становилось не по себе от этого оскала и ненормально холодного взгляда, но он продолжал смотреть прямо, не сводя заплывших глаз. — Я говорю правду. — Чёрт… Сейчас запоёшь по-другому. — после этих слов холодное дуло огнестрела зажгло и без того саднящую ранку на лбу Мин Юнги, и выброс адреналина в крови заставил его мозг судорожно искать нужную информацию, каждый раз сталкиваясь с ошибкой. — Я не знаю! Не знаю! — почти кричал сорванным голосом Юнги. — Я ни с кем не встречался, ни с кем не разговаривал. Я просто искал, на чём подзаработать. Я программист, хакер. Мне поступило предложение о взломе системы. Всего лишь изменить в базе данных одно слово. Поменять «Утеряно» на «Доставлено». Я знал, что это риск, что это твоя компания и твоя система. Но мне обещали заплатить, а потом бросили, как жалкого котёнка. — Кто обещал? — Я не знаю! — почти взбесился Юнги, пытаясь отбиться ногами. — Это чёрный рынок. В даркнете не раскрывают имён. — Если тебе хватило ума взломать нашу базу данных, можешь ли ты найти человека, который предложил тебе эту работу? — вклинился Хосок, заинтересовавшись словами Мина. — Да… — пораскинув мозгами. — Думаю, да. — Так чего же мы ждём, друзья! С этого и надо было начинать! — хлопнув в ладоши, засиял Хосок, гордый своей мотивирующей речью. — Прекрати так разговаривать. Ты похож на психа. — Сыльги младший Чон раздражал. Её много что сейчас раздражало. Но Хосок в особенности. Вспоминая их последнюю встречу в его квартире, когда он драл её, как последнюю шлюху, а потом быстро выставил за дверь, не позволив даже принять душ, Сыльги злилась на Чона ещё больше. — Нуна, я и есть псих. — говорил с чокнутой улыбкой на лице Хосок, крутя палец у виска и после имитируя выстрел. — Выкинешь что-то, и клянусь, моя рука не дрогнет. — прошептал Чонгук на ухо пареньку. — Развяжите его. Пистолет оказался за поясом Чона, и Юнги выдохнул. — Протяни руки. — командным голосом приказала Сыльги. — Поласковее, красотка. — ворчал Юнги, кое как протягивая руки из-за спины и ожидая, что Сыльги осторожно разрежет строительную изоленту. Однако Кан лишь надавила на его плечо, вынуждая прижать руки к полу, и резко дёрнула острым каблуком своих сапог между худощавыми кистями, даже не наклонившись. Юнги вздрогнул и закряхтел ещё сильнее. — Ау! Ты мне чуть запястья не сломала! — потирая руки, затёкшие от тугой ленты. — Посмотри, порез остался! — чуть ли не плача, продолжал ныть Мин. — И кровь пошла. Мои руки надо беречь, как я, по-твоему, должен печатать со сломанными руками. — Это просто царапина. — Это выстрел в моё сердце. И пока у Юнги в глазах троились то ли сердечки от взгляда на Кан Сыльги, то ли расплывающиеся по зрачку пятна крови, Хосок уже расчехлял рюкзак этого мелкого обольстителя. — Херовый из тебя пикапер, тебе никто об этом не говорил? — Хосок вывалил всё содержимое сумки на пол, и техника с хрустом приземлилась на дубовый паркет. — Чёрт, ты правда чокнутый?! — завопил Юнги, увидев непотребное отношение к его технике. — Ты должен мне ноут! И вообще, заткнись, я же не к тебе подкатываю. — Так ты всё-таки подкатываешь? Я думал, ты решил разыграть сценку из дешёвой комедии. — К чёрту тебя! — психанул Мин, подтянув к себе переломанный ноут. — Он больше не заработает. — насупился, стуча по разбитому экрану. — Не плачь, я тебе свой отдам. А пока возьми Чонгука. — А можно? — воодушевился Юнги, видя последнюю модель ноутбука на столе Чона, которая стоила целое состояние. Чонгук лишь коротко кивнул на радостный взгляд парня. — Может, ещё на работу устроишь? — Устрою, если найдёшь того ублюдка. — А ты, оказывается, крутой, когда не вредный. — Он всегда вредный. — скривился Чонгук. — А можно мне тебя хёном называть? — с неподдельно детским трепетом спрашивал Юнги, медленно хромая в сторону письменного стола вслед за Хосоком. — Не перегибай. — Хорошо, хён. — Хосок нашёл себе шестёрку. — усмехнулась Сыльги. Юнги уселся в кресло и, потерев руки и с горем пополам потянувшись, зашёл в сеть. — Посмотрим… — пробормотал он. — Это может занять некоторое время. Взломать систему JJCompany – простое дело. Взломать весь чёрный рынок ради имени – задача посложнее. — У тебя его не много. — напомнил Чонгук. — Да брось, не напрягай парня. Он и так жалкий. Мы тоже когда-то такими были. Мы ненавидели таких, как мы. А теперь стали теми, кого зарекались свести в могилу. Хосок, как хитрый змей, чувствовал, что таких, как Мин Юнги, лучше держать поближе к себе, если в один ужасно прекрасный момент он не хочет подорваться в своей собственной квартире, потому что какой-то паренёк вычислил его местоположение. Быть всегда сконцентрированным и внимательным возможно, но беда не приходит одна, и она идёт оттуда, откуда ждёшь её меньше всего. А потому, если этот далеко не глупый парень Мин Юнги хочет называть его хёном, Хосок не будет против. Чонгук на уровне инстинкта понимает задумку Хосока и поражается его лисьей сообразительности. Хосок всегда действует из побуждений его какого-то невидимого третьего глаза. Младший Чон интуитивно чует опасность и с помощью этой же интуиции действует в ситуациях повышенной сложности. Он осторожно выбирает друзей и безжалостно отсекает глупых иудеев, чувствуя предателей издалека. И сейчас Хосок отчего-то чувствовал, что Юнги не предатель. Спустя пятнадцать минут, десять глупых вопросов Хосока об устройстве даркнета и три стакана скотча, что опрокинул Чонгук, Мин Юнги так и удалось выйти на след. — Нашёл! — радостно воскликнул Мин, вскакивая в кресле и тут же корчась от агонической боли в животе. Три фигуры склонились над ноутбуком, лицезря бегущие по экрану строки с кодами из ноликов и единичек. — И что ты нашёл? — изогнул в вопросе бровь младший Чон. — Нашёл верный код… — он начал обновлять страничку и… — И всю информацию о заказчике. Личное дело. — стал зачитывать вслух Юнги. — Кан Намджун. Возраст – сорок два года. Место рождения – Сеул, центральный округ. Дата и время. — показывая на экране. — Информация о месте работы отсутствует, личная жизнь, выписки счетов, место жительства – ничего нет. Но… — протянул Мин. — Но? — пазл в голове Чонгука не складывался, он слышал это имя впервые и совсем не понимал, откуда взялся этот Кан Намджун. От непонимания напряжение в теле возрастало, и он облокотился о стол. — Но есть дополнительные сведения о семье. — Юнги кликнул по вкладке, и открылось окошко с фотографиями членов семьи и их именами. — Приблизь. — пробормотал на ухо парню Хосок, указав на портрет мужчины. — Это же Хонсок! Кан Хонсок, ублюдок-политикан! — Твою мать… — чертыхнулся Чонгук. — Он меня с того света достать пытается? — Откуда у Кан Хонсока появился сын? Я месяцами собирал информацию на этого старикашку и не нашёл ни одного сведения о том, что у него когда-то был сын. Только дочь, Кан Ханна, помнишь же? — Хосок непонимающе смотрел на своего хёна и так же пытался разложить всю информацию по полкам. — Зачем ему понадобилось срывать поставки во Францию? Месть? Продолжает дело папаши? Хонсок ещё перед смертью грозился раздавить тебя. — Но самый главный вопрос, почему на него нет никакой информации? Это просто невозможно. — недоумевал Юнги. — Его как-будто просто… не существует. Будто он испарился сразу после того, как появился на свет. — Потому что вы, три придурка, не туда смотрите. — Сыльги, как опытный наёмник, всё это время молча анализировала полученные сведения, что казались ей до боли подозрительными. И, кажется, ей единственной в голову пришёл правильный ответ. — Всё дело в его имени. Кан Намджун. Юнги, ты можешь сравнить данные о дате и месте рождения Кан Намджуна с данными о человеке, имя которого Намиэль Кане? Мин лишь кивнул и быстро запечатал по клавиатуре, через минуту выдавая ответ. — Они сходятся. На сто процентов, даже время рождения одинаковое. Это один и тот же человек. Поэтому я так долго искал, заказ был сделан не в Корее, а из самой Франции. — Значит, нападение на тебя с Тэхи во Франции было организовано не приспешниками Кан Хонсока, а его сыном, праздник которого ты прервал своим громким уходом! И крысы нет вовсе, не считая этого мелкого засранца. — указывая на Юнги. — Никто информацию не сливал. У Хонсока не было людей в Корее. Вся его сила – это его сынишка. — у Хосока будто мир перевернулся, и теперь масштаб проблемы, в которую они с Чонгуком ввязались, казался ему гораздо больше, чем он считал до этого. — Он будет мстить. И уж точно он не даст нам торговать в Европе. — Грёбаный Кан Хонсок, моралист, как бы не так… Сукин сын, он был против нашего выхода на европейские каналы только потому, что знал, что мы угроза для бизнеса его сына. Для его, чёрт возьми, бизнеса. — скалился Чонгук, заливаясь дорогим скотчем. — Намиэль Кане… А какое имя себе придумал этот мелкий ублюдок, «коренной француз». Сука! — стакан со свистом полетел в дубовый паркет, разбиваясь в мелкую крошку от бешеной силы броска. — Он знает про нас всё! Все наши стратегии и планы. Каждую следующую отгрузку и расположение каждого склада. И теперь это всё его. Я собственноручно сдавал ему весь товар месяцами. — Да, но теперь мы об этом знаем. И наш ответ не заставит ждать. — заулыбался Хосок в тридцать два зуба.

***

Разговор с Сокджином не выходил из головы малышки Ким до самой поздней ночи. Она ворочалась в кровати уже второй час и никак не могла заснуть. А время поджимало. Она знала, что скоро вернётся Чон. Он войдёт в комнату, бросит на тумбу возле кровати планшет и наручные часы и сразу пойдёт в душ. После закроет форточку и ляжет в постель, натягивая на Тэхи одеяло до самой шеи. И не будет спать ещё следующие несколько часов, смотря в потолок. И Тэхи очень не хотела не спать вместе с Чонгуком. Время рядом с ним она бы предпочла провести в бессознательном. А наутро проснуться и уже не найти его в кровати. Каждая минута, сознательно проведённая в присутствии Чонгука, толкала Тэхи в какую-то всепоглощающую бездну, из которой раз за разом становилось сложнее выбираться. Она к нему привыкала. Она ему сострадала. Она его узнавала и понимала. И от этого становилось тошно. Потому что кровь её брата на его руках не отмылась бы ни содой, ни уксусом, ни хлоркой, ни временем. Сокджин предложил Тэхи безумную идею, от которой она сразу же отказалась. Тэхи была категорична и непреклонна. Но слова друга были так заманчивы. Джин уговаривал Тэхи сбежать с последних пар, чтобы она могла впервые навестить могилу брата, ровно полтора часа без остановки. Ведь Чонгук был упрям, он от одного имени старшего Кима, слетевшего с губ Тэхи, приходил в ярость. Каждый разговор о Тэхёне заканчивался руганью, и уж точно она не могла просить Чонгука о таком. Он бы потребовал от неё близости, склонил бы к чему-то непристойному, напомнил бы об их договоре. Да что угодно могло взбрести в его ненормальную голову. Чёрт знает когда Тэхи смогла бы в этой жизни оказаться у надгробия своего покойного брата. А ей туда хотелось. Провести брата в последний путь ощущалось Тэхи кислой оскоминой. Это незаконченное дело оставалось в её сердце гнойной раной на протяжении последних месяцев, и малышка Ким молилась Богу о том, чтобы почувствовать присутствие старшего брата в последний раз хотя бы у его могилы. И Ким Сокджин готов был помочь. Если бы они и правда сделали всё осторожно и быстро, Чонгук бы об этом даже не узнал. Сокджин подъехал бы к заднему входу университета, она быстро нырнула бы в машину, и они тут же уехали оттуда, обойдя ожидающего на университетской стоянке телохранителя малышки Ким. А после так же осторожно вернулись. Чонгук ничего бы не узнал. План ведь мог сработать, так почему она так настойчиво отказывалась? Пребывая в беспокойных раздумьях, Тэхи таки дождалась Чонгука. Он тихо вошёл, как Тэхи знала наверняка, оставил вещи на тумбе и проследовал в ванную комнату. А когда вышел, закрыл окно и улегся в постель, тут же проговорил: — Почему не спишь? Тэхи удивлённо распахнула глаза и перевернулась на другой бок. — Откуда ты знаешь? Я же… спала. — Я знаю, когда ты притворяешься. Ты всегда спишь, уткнувшись носом в подушку и подтянув ноги к животу. — А ты, такое ощущение, что вообще никогда не спишь. — Что-то случилось? — резко перевёл тему Чон, растягиваясь на боку и утыкаясь взглядом прямо в карамельно-серые глаза Тэхи. — Нет. С чего ты взял. — она часто заморгала и поджала губы, занервничав от его проницательности. Какую же глупость она развивала в своей голове. Чонгук прикончит её на месте, размажет по стенке и в конце концов убьёт, если прознает об этом. Тэхи стало не по себе от одного его вопроса. Как будто он уже распознал её идиотскую затею сбежать с Сокджином с нескольких пар. — Не лги, мышонок. — смягчился, запустив руку в её волосы и начав поправлять упавшие ей на лицо рассыпчатые пряди. — Это не так. — Ты чем-то расстроена, я вижу. — Из-за выставки. — выпаливает Тэхи первое, что приходит в голову. — Сегодня в группе обсуждали поездку в Пусан, и мне грустно, что я не смогу поехать с ними. — Съездим с тобой в другой раз. — Не получится. — она замотала головой, внутри радуясь тому, что он поверил в её слова. — На выставки этого художника не так легко попасть. — Правда? Да что ты… — ухмыльнулся Чон, иронично приподняв брови. — Этот художник редко выставляет свои работы. Он легенда в узких кругах. Люди со всего мира съезжаются в самые отдалённые уголки планеты, чтобы просто глазком увидеть его творения. Он не продаётся. — Любую тварь дрожащую я могу купить. Если он говорит, что не продаётся, это значит, что никто не называл подходящую ему цену. — Чонгук говорил такие грубые и жестокие вещи и нежно гладил её волосы, пальцами перебирал каждую прядь и удивлялся тому, могут ли вообще они, настолько гладкие и мягкие, существовать. А после ему не хотелось разговаривать вовсе. И Тэхи не отвечала. Он лежал и молча разглядывал каждый миллиметр её оголённого плеча, каждый кусочек её бархатной, молочной кожи. Таких красивых людей не бывает. Тэхи была словно нарисована. Чонгук совсем не разбирался в искусстве, но в одном он был уверен: она сошла с лучшей картины лучшего художника. И такую чистую красоту не затмит ничто. То, как она закрывала и открывала глаза, уже приводило в восторг. А манера её речи, каждое движение хрупкой руки, каждый вдох и выдох… Всё это походило на ласковый, сладкий сон. Тэхи смотрела в ответ. И видела лишь усталость в глазах человека напротив. Грубые и знакомые, его черты лица уже не отталкивали, как прежде. И в груди у неё щемило оттого, как сильно она уже примирилась и с его чертами, и с его резкостью, и со всем его существом. Она вдруг для себя осознала, что Чонгук занимал почти всё место в её голове и в её жизни. И сколько она о нём думает, когда он не рядом. И как эта пропасть, делившая их миры на совершенно разные реальности, неожиданно для них обоих сократилась до узкой полоски между их телами, лежащими в одной постели. — Я соскучился. — вдруг прошептал Чонгук. — Я устал. Можно тебя обнять? Каждый раз этот вопрос приводил Тэхи в маленькую истерику. Она не понимала, как ему хватает совести вести себя столь грязно и развязно, а потом с замиранием в сердце спрашивать у неё, не против ли она простых объятий. Она себя ненавидела, но никогда не была против. В действительности, единственное, чего ей хотелось, это хоть каплю ласки. Она чувствовала себя одиноко. Как и Чонгук. И ни один из них не признавался, что вместе им становилось чуть менее одиноко, чем порознь. Тэхи кивнула головой и придвинулась чуть ближе, разворачиваясь на другой бок. А Чонгук подался навстречу, обхватив руками талию и тут же зарывшись носом в макушку. И они вместе не спали ещё следующие пару часов, совсем не сознавая, что их невинные объятия интимнее любого секса.

***

Хосок и Джису договорились устроить свою жизнь, как нормальная семья. Ещё тогда, сидя в машине в толстовке брата и дрожа от страха после пережитого инцидента, Джису зареклась, что не будет вляпываться в неприятности. Взамен Хосок пообещал ей приходить домой на ужин, проводить с ней время и вообще перестать сбегать из дома. Но стать примерной семьёй у этих двоих получалось из рук вон плохо. Тишина за ужинами была напряжённой: они сидели за длинным столом друг напротив друга, и было слышно, как один делает глоток, а другой режет стейк в тарелке. Даже ароматические свечи, коими аккуратно был сервирован стол, горели так ровно, будто в комнате не наблюдалось признаков жизни. Джису не любила еду, приготовленную чужими руками, и потому каждый вечер отправляла домработницу домой пораньше, вставая у плиты самостоятельно. Такая привычка осталась от прежней жизни. И избавиться от неё было сложнее, чем цеплять на себя дорогие сумочки из лимитированных коллекций. Но даже приготовленная руками сестры еда вставала у Хосока в глотке каждый такой вечер. — Что происходит? — не выдержала Джису в один из таких ужинов, небрежно бросив столовые приборы в свою тарелку и откинувшись на спинку стула. Хосок продолжал пережёвывать мясо, даже не вздрогнув от резко звякнувших об тарелку вилки с ножом. Он аккуратно отставил в сторону тарелку, сделал глоток вина и, утерев губы салфеткой, тоже откинулся на спинку стула. Вся его манерность выводила Джису из себя. Вымуштрованное притворство раздражало. Он поднял взгляд на сестру и вскинул брови, слегка мотнув головой, как бы спрашивая: «А что не так?» — Хосок, я спрашиваю, что происходит? — повторила она вопрос. — А что происходит? — развёл он рукам. — Мы ужинаем. Всё, как ты и хотела. Мы – примерная семья. — заулыбался Чон, внутри отчаянно надеясь не треснуть от собственной улыбки. — Ты снова молчишь! Ты наказываешь меня? За что? Я не пью, не курю, не принимаю. Я из дома почти не выхожу, жду тебя днями напролёт, как настоящая дура. А ты приходишь, садишься за этот стол и мечтаешь поскорее отсюда сбежать. Разве я не права? Почему ты не идёшь со мной на контакт? — Джису по-настоящему бушевала. Она готова была наброситься на старшего и разодрать ему глотку за его каменные, пустые глаза. — Потому что я боюсь, Джису. Я боюсь смотреть и дышать в твою сторону. Дай мне время привыкнуть. Ты совсем глупая? Ты не видишь, как я страдаю по тебе? Ты хотя бы понимаешь, кем я буду в глазах общества? Кто я в своих собственных глазах? Я больной, поехавший на голову психопат, влюбившийся в свою младшую сестру. Это сложно. Мне сложно смотреть на тебя, говорить с тобой, дышать одним воздухом с тобой. Поэтому отвали! Я притворяюсь. И я буду делать это ещё очень долго. Пока меня не отпустит. И мы будем с тобой завтракать и ужинать, будем притворяться семьёй, пока не станем ей по-настоящему. — Это настоящий ад. — выпалила Джису. — Значит, мы будем жить в этом аду.

***

Тэхи рисковала остаться без головы. Они с Сокджином просчитали всё до мелочей: и время сбора, и время на дорогу, и даже таймер поставили, чтобы успеть вернуться к окончанию пар. Но перспектива остаться пойманными с поличным присутствовала всегда, потому что они пытались обвести вокруг пальца самого Чон Чонгука. Им удалось ускользнуть с последних пар незамеченными. Сокджин ждал её у заднего входа университета, и Тэхи оказалась в его белом Мерседесе ровно в назначенное время, не отставая от графика ни на секунду. Всё время в дороге она провела в безостановочном озирание по сторонам. Джин её успокаивал, говорил, что Чонгук их никак не достанет, что он не сможет об этом прознать, что рядом с ним он ей не навредит, но Тэхи нервничала слишком сильно, чтобы слушать его бормотание. А ещё она знала Чонгука слишком хорошо, и потому волнение стягивалось в животе в тугой узел, мешая дышать. А когда они прибыли на кладбище, Тэхи обо всём забыла. Прижимая к груди букет белых лилий, она стояла и смотрела на надгробия своего фамильного кладбища. Весь её мир резко сократился до несчастного клочка земли, и будто только сейчас она осознала масштаб своей потери. Вся её семья лежала в сырой земле, и когда её нога ступила на эту землю, даже деревья перестали шелестеть. Все птицы затихли, держа траур по её горю. Пошёл первый снег. Тэхи медленно шла вглубь. Она задержалась у общей могилы отца и матери лишь на пару минут. С напускным уважением опустила голову и попрощалась. А после увидела надгробие брата. Руки сами безнадёжно опустились по швам, и букет изящных, хрупких лилий упал к её ногам. Колени поджались, на дрожащих ногах она опустилась к запорошенному снегом надгробию. Трясущаяся ладонь смахнула настойчиво падающие хлопья снега с лица брата. На холодном камне ничего лишнего: только фотография и годы жизни. Вся его жизнь вместилась в эти две бездушные цифры с прочерком в середине. Было тепло, была радость от встреч, были забота и поддержка. Теперь есть только четыре доски и продрогшая земля. И ледяной гранит с фотографией. Тэхи будто не верила до этого, а теперь конец настиг её врасплох. И даже слёзы не смели капать с её глаз. И она понимала Чонгука, который никогда не плакал. Когда боль становится невыносимой, слёзы не идут. Ты не можешь дышать, не можешь держаться ровно, ты бессилен. Тэхи была бессильна. Она поцеловала брата и ничком легла к подножию камня, мечтая насмерть замёрзнуть на этом самом месте. Она отчаянно надеялась, что это не её жизнь, что брат стоит за её спиной, и это какая-то кошмарная шутка. Но снег был таким настоящим и таким холодным. И за спиной у неё стоял Ким Сокджин, тут же подлетевший к упавшей на землю девушке. — Тэхи, вставай! Тэхи, не стоит так лежать, ты заболеешь! Тэхи, давай же… — не переставал он донимать её. Тэхи не реагировала. — Не трогай меня. Не трогай. — в бреду забормотала, когда Джин принялся тянуть её вверх. — Оставь меня, оставь меня. — повторяла Ким, как умалишённая, скребя руками по снегу и прижимаясь лицом к занесённой белым пухом земле, в которой лежал её брат. — Он там, я хочу побыть с ним ещё чуть-чуть. — выбивалась она из рук Сокджина, норовя лечь обратно. — Отпусти. Отпусти меня к брату! — почти кричала Тэхи, когда Джин оттаскивал её от могилы Тэхёна. — Тэхён! Тэхён, ты же слышишь меня! — Ким охватил припадок, она цеплялась за надгробие и никак не могла перестать бормотать что-то невнятное. — Тэхи, всё хорошо. Всё будет хорошо. — уговаривал её Сокджин, пытаясь прижать к себе. — Я рядом. — Не хорошо, не будет хорошо. Его нет, понимаешь? Джин, ты понимаешь, что моего брата больше нет? — Тэхи не кричала, она выла от горя, она брыкалась и выбивалась, стучала парня по груди и билась в истерике. — Его больше нет и никогда не будет. — слова эти вылились из её уст отчаянным воплем, и слёзы таки упали на белое покрывало снега, пока Тэхи гнуло на части. Она плакала навзрыд, пинала ненавистный снег и чёртову могилу, в существование которой не верила. Она смотрела на белые лилии, засыпанные таким же белым, слепящим снегом, и видела только кровь. Много крови. Кровь её брата. Тэхён, израненный и искалеченный, стоял перед её глазами и спрашивал у неё, почему она это допустила? Почему тот, кто виноват во всём этом ужасе, стал её обителью? Почему его мир стал её миром? Почему всё так неоспоримо некрасиво и бесконечно омерзительно? Громкий выстрел раздался глухим эхом по всей окрестности. Стаи чёрных ворон встрепенулись и, протяжно крича, разлетелись в разные стороны. Тэхи, зажатая в объятиях Джина, вздрогнула, тут же придя в себя, насколько это было возможно. Она не оборачивалась. Она знала, что ей не послышалось. Знала, что он пришёл за ней. Знала, что так будет. Он всегда приходит. Он не отпустит её до самого последнего вздоха. Сейчас Тэхи о нём мечтала. Чонгук, взбешённый и озлобленный, стоял в паре метров от них. Он тяжело дышал и держал над головой руку с пистолетом дулом вверх. Одного выстрела в затянутое облаками небо ему не хватило, и он сделал ещё два, доводя Тэхи до состояния животной паники и ужаса, вынуждая обернуться. А когда дуло огнестрельного оружия оказалось направлено на Сокджина, малышка Ким лихорадочно замотала головой, желая сорваться в сторону Чонгука. Только Ким ей не позволил. — Не бойся. — прошептал он ей на ухо, пряча за своей спиной. Вот только бояться надо было не Тэхи, а самому Сокджину. — Я прострелю тебе мозги, ублюдок! — зарычал Чонгук, огромными шагами направляясь в их сторону, готовый разодрать на части парня, прячущего за своей спиной его мышонка. Сокджин тоже пустился ему навстречу, желая нанести ответный удар. Вот только он совсем не сознавал, что силы их не равны. Что кулак его даже не долетит до скулы Чона, а вместо этого ему самому прилетит рукоятью пистолета в челюсть. Что почва выскользнет из-под его ног, и он окажется на земле быстрее, чем Тэхи успеет раскрыть рот. А потом последует череда беспорядочных ударов по лицу, хруст костей и капли алой крови на белёсом снежном одеяле. — Чонгук, прекрати, прошу тебя! — кричит Тэхи, пытаясь оторвать Чонгука от лежащего почти без сознания на земле парня. — Пожалуйста, хватит! Ты убьёшь его! Ты его убьёшь! — она за его плечо хватается, тянет и трясёт, но Чон уворачивается, приказывая его людям за спиной увести её отсюда. И Тэхи, брыкающуюся и молящую Чонгука остановиться, быстро оттаскивают в сторону, силой утаскивая к машине Чона. — Я говорил тебе не ошиваться вокруг неё?! — хватая еле дышащего парня за грудки, рычит Чонгук через зубы. — Я говорил, что череп тебе размозжу, если увижу тебя рядом с ней ещё раз? Я предупреждал, но ты не послушал. — скалится и бьёт снова, не давая Джину отдышаться. — Тебе конец, чёртов сукин сын. — шипит на ухо Джину и резко слазит с парня, поднимая с земли упавший пистолет. Сокджин ловит снежинки разбитыми губами, заходится истеричным смехом, не понимая, откуда у него на это находятся силы, когда огнестрел оказывается вновь направлен на него. — Знал бы ты, как она тебя ненавидит. — хрипит Ким, качая головой в попытках не потерять связь с реальностью. — Ну просто о-о-о-очень ненавидит. А как она плакала, прижавшись к могиле брата… Она была готова умереть на том самом месте. Чон, она никогда, никогда тебя не простит. И не полюбит. Тэхи слышит, как раздаётся ещё один выстрел, и внутри у неё все органы сжимаются в тугой узел. Сердце подпрыгивает к горлу. Она истерично дёргает ручку задней двери автомобиля. Просит выпустить её, бьёт по окну, бьётся лбом о стеклянную перегородку, но никто не собирается её выпускать, оставляя наедине с приступами тошноты от тревоги и страха. Она видит, как возвращается к машине Чонгук, раздавая своим людям указания садиться по машинам и уезжать. Но она не видит Сокджина, и этот оглушительный выстрел остаётся в её ушах непрекращающимся звоном. Как только Чон усаживается в машину, Тэхи кидается на него, цепляется за полы его пиджака и лихорадочно трясёт их, не переставая говорить: — Что ты сделал, Чонгук? Что ты с ним сделал? Это я! Это я попросила его привезти меня сюда. Зачем ты выстрели? Ты убил его? Чонгук, он ни в чём не виноват! — не переставала Тэхи. — Едем. — не обращая внимания на девушку, коротко дал приказ водителю Чон, и машина быстро стала удаляться от места происшествия. — Какой ты жестокий и озлобленный! Ты грубый и безжалостный! Ты омерзителен, ты мне просто омерзителен! — Хватит. — рявкает Чонгук, прерывая её. — В следующий раз будешь думать, прежде чем делать. Кажется, ты забываешь, где твоё место. — он за горло её свитера хватается и девушку на себя дёргает. — Тебе напомнить? Тэхи, не заставляй меня делать вещи, о которых я пожалею. Не выводи меня. Что ты здесь забыла? Ещё и с этим придурком. Нравится зажиматься с другими мужчинами? Ты меня за идиота принимаешь? — спрашивает, указательным пальцем тыча в её грудь. — Чонгук, всё не так. — Тэхи сбавляет тон, замирая. Только сердце стучит, готовое сорваться наперегонки с двигателем самолёта. Давно она этого не ощущала. Давно страх не пропитывал каждую её клеточку, выворачивая внутренности наизнанку. Но в этот раз что-то было по-другому. Ей было плевать. Действительно плевать, придушит он её или изнасилует. Может, он бросит её к своим собакам на съедение. Или поставит на колени, принудив к удовлетворению его грязных желаний. Что ещё придёт в его больную голову? С обрыва её сбросит на остроконечные скалы? Пускай. Тэхи было всё равно. Она отдала ему всё и даже больше, чем у неё было. — Мне плевать, что ты со мной сделаешь, но если ты… — она делает паузу, смотрит прямо в его залитые яростью зрачки и тычет в его грудину указательным пальцем, повторяя за Чоном. — Если ты правда его убил, — снова замолкает на секунду, чтобы отдышаться. — я собственными руками вспорю твою глотку, Чонгук. Чонгук издаёт смешок. Он её отпускает. И заливается смехом. Ким Тэхи ему угрожает. Она правда это делает, и это не может не забавить. Что с ней происходит? Слетела крыша? У Чонгука она тоже летит, не имея страховки. Его сахарная девочка дерзит и показывает коготки. Ведёт себя так, словно не осталось в ней ни капли страха. Она становится на него похожа всё больше, и Чонгука это заводит. Но ещё он в бешенстве, он ревнует, как ненормальный, и никак не может забыть эту картину, где она стоит в объятиях того мерзкого сопляка. — Жив он. — смеётся Чон, тяжело стонет и чешет подбородок. — Жив твой дружок. Аплодирую стоя, мышонок. — хлопает в ладоши и резко меняется в лице. — Уже жалею, что не пристрелил его. Кто он такой, а? — Чонгук вновь хватает её за плечи и вжимает в дверцу машины худощавое тельце, наваливаясь на него сверху. Тэхи больно ударяется головой о дребезжащее окно машины и вся подбирается. — Что ещё ты вытворяешь за моей спиной? Ты с ним трахаешься, что ли? Нравится он тебе? Любишь его? — теперь гнев в его глазах принимает совсем другое очертание. — Что ты ему рассказывала? Какой я страшный и плохой? Как издеваюсь над тобой, бедняжкой? Насилую тебя днями и ночами, так? Безумный, безудержный гнев. Он не просто зол. Чонгук готов разодрать её одежду на мелкие кусочки и отыметь её прямо на заднем сидении этой машины. Прямо в присутствии своего водителя. Прямо сейчас. — Чонгук, пожалуйста. — еле дыша шепчет Тэхи, чувствуя, что у него вот-вот сорвёт тормоза. — Ты ненормальный. — Пожалуйста? Смотри, как ты заговорила. А почему сразу так не могла? Строишь из себя недотрогу, а за моей спиной спишь с этой тварью? — его рука быстро оказывается под её юбкой, пальцы скребут бёдра, пуская стрелки по капроновым колготкам. — Я тоже тварь, мышонок. Чем я хуже? Может, недостаточно хорошо трахаю тебя? Что у тебя с ним было? Отвечай! — сжимает её ягодицы до кровавых отметин от ногтей. — Отвали, это не твоё дело! — кричит Тэхи в попытках выскользнуть из его рук. — Не трогай меня. У нас договор. — Не моё дело? — рычит Чонгук, свирепеет ещё больше. — Знаешь, договоры – как чувства. На них вечно плюют. — запускает ледяную руку под свитер и грубо сжимает в ладони полушарие её груди, причиняя боль, срывая с её губ измученный стон. — Трахалась с ним или нет? Говори! — Прекрати. Мне больно! — Да или нет? — напирает Чонгук. — Нет! Ничего не было. Он друг. Просто друг. Только не здесь, Чонгук. Прошу тебя, не здесь. — Вот так, мышонок. Умоляй меня. Если я тебя не трогаю, это не значит, что ты можешь творить всё, что взбредёт в твою маленькую головку. Друг, говоришь… — он хватает её за скулы, пальцами их сжимая, и прямо в губы дышит. — Мышонок, если ты мне лжёшь, я об этом узнаю. Я своё имя на коже твоей горящей кочергой выжгу, поняла меня? Чтобы все знали, кому принадлежат ты, и твои губы, и твои руки, и твоя душа, ясно тебе? Тэхи коротко кивает и наконец получает освобождение. — Не расслабляйся. Дома продолжим. — через зубы шипит Чонгук, отворачиваясь к окну. Тэхи этого достаточно. Она знает, что будет дома. У неё есть время подготовиться к этому морально. И всё же в пентхаус они возвращаются быстрее, чем она предполагала. Она понуро плетётся к лифту, а после и к их спальне. Увиливать и оттягивать момент Тэхи не видит смысла. То, чего она не хочет, всё равно случится. Это не рок и не судьба. Это Чонгук и его болезненная одержимость. Чонгук входит в спальню первым, тут же устремляясь в ванную комнату. А за ним медленно следует малышка Ким. Она расслаблена и спокойна, смотрит в пол, не в силах поднять головы. Она на ходу стягивает с себя распахнутую лёгкую куртку, скидывает под ноги юбку и откидывает куда-то в сторону свой свитер. Разодранные колготки остаются у подножия кровати. После улицы её морозит, она обхватывает себя за плечи, растирает охлаждённую кожу и наконец избавляется от кружевного бра. Оборачивается на шаги Чона, выходящего из уборной, и от резкого поворота локоны её густых волос падают ей на плечи. Чонгук замирает в дверном проёме, чувствуя, как сердце падает к ногам. Внутри начинается настоящая поножовщина при виде обнажённой Ким Тэхи. Ему нравится смотреть. Нравится себя мучать. Тэхи не шевелится, почти не дышит. Только видно, как вздымается её грудная клетка от каждого удара сердца. Она смотрит прямо ему в глаза и ждёт, пока он закончит её рассматривать. — Сделай всё быстро. — просит Тэхи, когда Чонгук подходит к ней, обвивая её талию и прижимаясь вплотную к продрогшему от холода телу. Он гладит ладонью её живот, зарывается носом в шёлковые пряди, находит губами сонную артерию на её шее и втягивает сладкий запах, оставляя короткий поцелуй на коже, от которого расходятся разряды чистого тока по всему его телу. Вот она, стоит перед ним, открытая и готовая, сама себя вручает в его руки. В его грязные, испачканные кровью невинных и виноватых, погрязшие по локти в дерьме руки, которыми он пачкает это белое полотно. Он пачкает её. Чонгук, точно ошпаренный, отскакивает от неё, тут же отворачиваясь и упираясь рукой в перегородку искусственного камина, чтобы не свалиться на пол. Он снова делает ужасные вещи. — Я не могу смотреть на тебя, когда ты так подавлена. — говорит, зарываясь руками в собственные волосы и оттягивая их с силой. Боль всегда отрезвляет, а сейчас ясность ума нужна ему как никогда прежде. — Это не подавленность, Чонгук. Это скорбь. Я оплакиваю потерю брата. Тебе этого не понять. У тебя нет семьи. У такого человека, как ты, её никогда не будет. Тебе неизвестно, каково это. Но сегодняшний день станет последним днём моей слабости перед этим горем. Обещаю. — Ты права. Мне не понять. Потому что я и есть потеря. И скорбь. И горе. Я нечистый, морально загнивающий человек. Гонимый отовсюду, даже от самого себя. — Как и я. Я думала, что стала такой, как только ты появился в моей жизни. Но это неправда. Я всегда такой была. И я буду искупать этот грех столько, сколько потребуется. — Не говори так о себе. Невинность в твоём взгляде не очернит никакая грязь. Ни моя клевета, ни чьи-либо ещё слова. Ты остаёшься чистой, даже когда я с ног до головы обливаю тебя дерьмом. — усмехается. Ненавидит себя ещё больше, чем прежде. Он снова перегнул. Снова обидел. Причинил боль. Чонгуку не спасти её от самого себя, как бы он не старался. Его бешеный, строптивый нрав никак не усмирить. — Нет, Чонгук. Ты и представить себе не можешь, в каком дерьме моя душа. Почти в крови. — Твоя кровь стала моей кровью, Тэхи. Гробовая тишина повисает в спальне. И в этот момент каждый из них теряет части себя. Они переступает через собственные тела, они опускают головы и сожалеют. Они раскаиваются. Чонгук – в своей жестокости. Тэхи – в сердобольности. Они устали и хотят сложить оружия, совершенно не сознавая, что стоят на пороге новой, страшной, смертельной войны. — Тэхи, — Чон вновь сокращает расстояние между ними, встаёт перед ней, как провинившийся мальчишка, что не в силах набраться смелости для слов. — прости меня. — говорит, смотря прямо в утонувшие в горе глаза. — За всё. За всё, что я сделал и сказал. За всё, через что заставил тебя пройти. За нашу первую встречу. За смерть твоего брата. За насилие. За боль. За слёзы. За каждый шрам и синяк. За то, что унижал, что ранил и пачкал. За всю ту грязь прости. За всё прости меня. Тэхи это слушает, и на лице её вырисовывается кривая гримаса, отдалённо похожая на улыбку. Она почти беззвучно хмыкает, готовая вот-вот задохнуться то ли от смеха, то ли от агонии, распространившейся по организму мириадами острозаточеных ножей. — Прости меня. — шепчет Чонгук. Звонкая пощёчина оставляет след на его смуглой щеке. Чонгук делает вдох и не выдыхает. Заслужено. Тэхи продолжает поломано улыбаться. Её ладонь во второй раз прытко отпрыгивает от мужского лица. Через секунду следует ещё один унизительный удар. Чонгук прикрывает глаза и сглатывает застрявшую комом в горле слюну. Тэхи бьёт ещё раз. Толкает его в грудь со всей силы. Толкает ещё. И ещё. Бьёт его по груди до тех пор, пока он, нисколько не сопротивляющийся, не теряет равновесие, споткнувшись об собственные ноги. Он падает, ударившись головой об дорогой паркет. Тэхи набрасывается сверху, вцепляется в воротник белоснежной рубашки и дёргает его на себя, несколько раз прикладывая Чонгука затылком о дубовый пол. А потом впивается пальцами в его шею, давит на кадык. Долго душит. Отпускает лишь тогда, когда Чон прикрывает глаза, действительно начиная задыхаться. Он жадно глотает воздух и закашливается, еле слышно хрипя. — Стало легче? — спрашивает после нескольких секунд безнадёжного зрительного контакта. — Не стало. — мотает головой Тэхи. — Не стало. — Что мне сделать? — Верни мне брата. Сможешь? — Не смогу. — Тогда умоляй. На коленях умоляй, Чонгук.