Искусство умирать

В спальне стоит вакуумная тишина. Стоит тишина, стоят кожаные кресла у журнального столика, стоит недопитый стакан с ирландским скотчем на прикроватной тумбе, стоят книги на полках. В этой чёртовой комнате стоит всё. А они падают. Чонгук лежит на холодном паркете. Его щёки горят от унизительных пощёчин, и он вспоминает, сколько раз обжигал Тэхи такими же. Её маленькое буйство не идёт ни в какое сравнение с тем насилием, которое он заставил её пережить. Сколько раз его рука оказывалась поднятой, а её крики оставались не услышанными? Чонгук привык брать своё силой и напором. Только сейчас понял, что Ким Тэхи сильнее его, что свой гордо вздёрнутый нос она не опустит, что от слов своих не отступит, что не простит. И заставит заплатить. — Ты пожалеешь! — прокричала однажды Тэхи. Тогда в его голову даже не пришла мысль о сожалении, это было смешно, на уровне футуристической комедии. А сейчас Чонгук жалеет. Жалеет так сильно, как ещё никогда в жизни ни о чём не жалел. И скулы его смуглые горят невыносимым, адским пламенем не потому, что у Ким Тэхи хватило силы причинить физическую боль, а потому что каждый её удар оказался фатальнее любой пули, что прилетала в Чонгука за все годы его проклятой жизни. Каждой новой пощёчиной Тэхи высекала кресты на всех его «прости». Жестоко, безжалостно, в точности так, как делал это он с ней. Она ему не верила. Не верила ни в одно его слово, и это было оправдано. Чонгук сам в них не верил. Сам не понимал, как его язык осмелился пойти против воли разума, ослабшего и неясного? И вот он, Чон Чонгук, лежит на руинах своего Ада, в котором он хотел закрыть Ким Тэхи. А в итоге оказался запертым в нём самолично. Её слёзы обернулись для него пятикратными страданиями. Он не хотел смешить ни Бога, в которого не верил; ни Дьявола, с которым играл в карты каждый вечер; ни судьбу, которая закручивала дорогу его жизни в тугие морские узлы. Не хотел смешить – планов не строил. Чонгук жил одним днём, и в каждом таком дне незаметно для самого себя толкал их к краю пропасти. А теперь идти уже было некуда. Глубоко внутри Чонгук надеялся, что они полетят, совсем не понимая, что они будут падать. Он просчитался. Он ошибся. Он оступился. Проебался. Недооценил нежный взгляд и кроткие касания. Он в жизнь свою, из чернильных пятен нарисованную, банку белил разлил. Нарочно. Стало бы это камнем преткновения для любого, кто однажды, подняв взор, увидел бы в такой непозволительной близости карамельные глаза, отливающие на солнце чистым серебром? Он не знал. И не позволил бы никому на свете уже об этом узнать. Ровно до этого момента. Её глаза не должны были плакать. Только сверкать. Рядом с ним они всегда были красные и опущенные, затёртые, стеклянные, обречённые на тоску. Чонгук этого не хотел. Чонгук приходил от этого в ярость, только злиться было не на кого, кроме самого себя. Он желал искр счастья, а получал тонны соли. Это было его персональным наказанием или проклятьем. Он мизинца её не стоил и улыбки её не заслуживал. Но как она ему нравилась… Как внутри всё поднималось и раздувалось, когда она показывала ему свою улыбку! Каждая капля её крови обернулась для него мириадами стрел, пущенных точно в сердце самым жестоким и метким Амуром. Чонгук вырыл себе могилу в тот самый момент, когда впервые почувствовал тепло её вишневых губ. Всё, что он делал – ежедневно в крышку своего гроба гвозди забивал. Он игрался, забавлялся, испытывал себя на прочность. И упустил момент, когда её желания встали выше его собственных. Когда ценность каждой пряди на её голове перевесила все его «хочу здесь и сейчас». Её жизнь стала для него дороже собственной, желание оберегать стало необходимостью. Когда это произошло? Когда чаша весов опустилась к её ногам. Чонгук не знал. Он хватался за голову, закрывал лицо руками и зажмуривал глаза, но никак не мог вспомнить, в какой момент его сердце стало срываться на бег и падать к её ногам. Оно вставало перед ней на колени. Вот только сам Чонгук этого сделать никак не мог. Он бы не посмел. Во имя всех страданий, через которые он прошёл, чтобы быть там, где он есть. Во имя собственных принципов, которыми он ещё ни разу не поступился. Во имя собственной гордости, которая была задавлена в нём с рождения, но его же руками превознесена до небес. Во имя каждого шрама на своём теле. Во имя сделки с самим Дьяволом, которую он своей же кровью подписал. Во имя победы в этой игре, в этих отношениях и в этой войне. Но воюет Чонгук уже слишком долго. Воюет со всем миром. Воюет с Ким Тэхи. Но самое страшное, что он воюет с самим собой. И сейчас эта война становится холодной и масштабной. И Чонгук не выигрывает. Уж точно он не выигрывает, но сдаваться даже не собирается. Ким Тэхи – та, кто должна стоять перед ним на коленях и молить о пощаде. Не будет умолять. Ни за что на свете. Умолять кого? Девушку из высшего общества, с рождения одетую в золото и бриллианты? Девушку, избалованную роскошной жизнью? Девушку, непохожую на него, не имеющую с ним ничего общего, не подходящую ему по всей своей задумке? Не встающую с ним ни в какое сравнение: знающую и тепло, и заботу, и ласку, и любовь. Он не унизиться перед той, кто всё это время унижал его одним своим существованием. Чонгук не знал, что такое любовь. Вместо ласки у него был животный оскал. Вместо тепла – пепелище, похотью раздутое. Вместо заботы – надменные смешки и агрессивные нападки. А Тэхи не просто умела быть тёплой, она была настоящим солнцем. Грела издалека. И ошибкой Чона было лишь то, что он, наглый, любопытный и настойчивый, до этого солнца дотянулся, сгорев дотла от необузданного жара. Ему слишком хотелось иметь её всю без остатка. Без договоров и условий. Без принуждения. Желание это было слишком сильным. Таким же сильным, как и её жар. И потому эта схватка была не на жизнь, а на смерть. Её огонь против его упорства. Но силы заканчивались у обоих. Они иссякали. Они не могли продолжать. Они мучили друг друга. Теперь невмоготу было не только Тэхи. Сам Чонгук страдал от собственных рук, что втыкали нож в шею, которую губы обещали целовать. Чонгук не мог больше удерживать её, но и без неё теперь было никак. Чонгук без неё на куски развалится, по швам разойдётся, и от человека в нём одна лишь оболочка останется. Он посадил себя на цепь и в шаге от того, чтобы не встать перед ней на задние лапы. Вот так невзначай, совсем случайно, как и говорила Тэхи, она стала для него всем миром. И Чонгук понимает, что не сможет без неё ни сидеть, ни лежать, ни есть, ни пить. Он стоять нормально не сможет. Но не признается он в этом ни за что на свете. И если она воздух, то Чонгук готов задохнуться. Потому что обещания он держит всегда, слова его ещё ни разу в жизни не были пустыми. И сейчас Чонгук отчётливо понимает, что он должен сделать. Он лежит, уставив тупой взгляд на мерцающий город за огромным окном. Тэхи нервно ходит по комнате, собирая разбросанные по полу вещи. — Если у тебя будет выбор – уйти или остаться, – что ты выберешь, Тэхи? — сипло бормочет Чон. — Я побегу. — ни секунды не раздумывая отвечает Тэхи. Слова застревают в его глотке. Так будет лучше для него, он себя уговаривает. Но язык отказывается поворачиваться. Голос пропадает вовсе. Чонгук не скажет этого, просто не сможет. Не скажет. — Тогда беги. — говорит. Делает глубокий вдох и с огромным усилием встаёт на ноги. Он ведь должен отпустить её. Он ведь должен посчитаться с её мнением хотя бы раз. Хотя бы сейчас. Она дороже его желаний. Кому станет лучше от того, что она, прикованная и несчастная, будет коротать свои дни в этой клетке? Чонгуку от этого лучше не будет. Ему плохо до тошноты, до вставшей поперёк глотки мокроты. От одного лишь вида на её уставшие руки, изрисованные линиями еле заметных шрамов, у него лёгкие грудину распирать начинают, и сердце холодеет, превращая его фигуру в мертвенно-бледный труп. Чонгук может поклясться, что впервые за много лет ему страшно. Страшно добить, доломать, разрушить окончательно. Он, точно дикий, лишённый всякого рассудка, боится сделать ещё хуже. А он знает, что хуже, чем сейчас, может быть всегда. Его сахарная девочка дороже всего на свете. Но она может растаять. Сахар ведь тает. Она хотела быть свободной. Пусть будет. Пусть будет счастливой. Пусть имеет то, о чём мечтает. Чонгук ведь справится и без Ким Тэхи. Так ведь? Зачем ему её голос и её улыбка? — Куда? — Тэхи натягивает на себя свитер и оборачивается, смиряя Чона безразличным взглядом, приравнивая его слова к очередной злой шутке. — Я не знаю. — шепчет Чонгук, еле разлепляя губы. — Уходи. — говорит чуть громче, приходя в ярость от выражения её пустых, замученных глаз. — Уходи! Убирайся отсюда! — рычит озлобленно. — Ты хотела свободы! Проваливай, Тэхи! Я тебя отпускаю, радуйся! Уходи из моего дома. Уходи из моей жизни! — кричит Чон, переставая контролировать свои слова. Тэхи смотрит в его обезумевшие глаза и коротко усмехается. Вот он, её шанс на свободу. Но хвататься за него она отчего-то не спешит. Сама не понимает, почему стоит на месте, как последняя идиотка. — Ты меня не расслышала? Проваливай! Беги! Беги, не оглядываясь. Уходи, Ким Тэхи. — басит Чонгук, указывая ей на дверь. — Ты не увидишь моего унижения! Умолять тебя – это предательство. Просить прощения у такой дешёвки, как ты, хуже смерти. — врёт. — Так что проваливай, пока я не придушил тебя голыми руками! Тэхи пару раз моргает. Снова улыбается, точно психопатка. А потом начинает смеяться, откидывая голову назад и запуская пальцы в растрёпанные волосы. Так вот, оказывается, как всё было просто. Ей надо было всего лишь подождать. Она надоела ему быстрее, чем думала. И обещанные вечности превратились в жалкие слова, слетевшие за полсекунды с острого языка. Живот скручивает от приступов смеха, и Тэхи с огромным усилием останавливает истерику. Она смотрит на Чонгука ещё пару секунд, а потом, подняв валяющуюся в ногах куртку, натягивает её на себя. — Береги себя, Чонгук. Ты гниёшь заживо. Дверь хлопает. Сердце Чона замирает. Она ушла. Ушла, потому что хотела? Или выполняла его приказ? Какая разница, она вот так просто ушла! Вышла за дверь, не раздумывая ни секунды. Не оглядываясь, не задерживаясь ни на миг, не сожалея и не прощаясь. Взяла и переступила порог, забрав вместе с собой весь кислород. Теперь Чонгук не может сделать вдоха. Она проломила его рёбра, сжала в своих хрупких руках его сердце, а потом вырвала его, оставив на месте жизненно важного органа зияющую дыру. Ушла. И вместе с ней ушло тепло. Стало очень холодно. Чёртова Антарктида. Он смотрит на свои дрожащие руки и не понимает, как они её отпустили. Чонгук в целом не осознаёт, что с ним происходит. Почему ком стоит в горле, почему колени подкашиваются, почему внутри что-то скулит и ноет. Почему тошнота подступает. Почему голова тяжёлая. И самое главное, почему он никак не может это остановить, будто это не его лёгкие, не его желудок и не его сердце. Чонгуку знакома только издирающая на куски, кроваво-красная ярость. Но шторм в капиллярах вызван не злостью и не гневом, и Чон теряется. Он чувствует подступающую к корню языка боль, но остановить её, как раньше, не может. Чонгуку охото придушить себя собственными руками. Ему надо напиться или накуриться. Или сразу прострелить себе висок. Потому что, кажется, это не пройдёт. Никогда не пройдёт.

***

Тэхи выходит из здания «JJCompany» без страха оказаться пойманной и повязанной. Выходит ровной, уверенной походкой, а не ногами вперёд. Выходит живой и невредимой. На ней нет следов от побоев, нет синяков и ссадин. Удивительно, на ней ни царапинки. Только сердце её, раздавленное и отчего-то притихшее, уныло шепчет ей о том, что оно хотело остаться. Тэхи бьёт себя по груди и ускоряет шаг. Она должна кричать от радости, она должна бежать без оглядки, она должна рыдать от счастья. Но она смотрит на заваленный снегом асфальт и совсем не понимает, почему ноги сопротивляются каждому шагу, уводящему её от громоздкой высотки всё дальше и дальше. У Тэхи пустые карманы. У неё нет с собой ни телефона, ни денег. А будь они, она бы всё равно не знала, что с ними делать. Куда звонить, куда податься? Где она находится? Куда она идёт? Что она должна делать? Она ни разу в жизни не ходила по улицам этого города без сопровождения, никогда ещё не оставалась без возможности расплатиться за такси, не приходилось ей думать о том, где ей переночевать и как пережить следующую ночь. А ночь сегодня была тёмной и холодной. Снег валил без остановки, температура падала с каждым часом всё ниже и ниже, туман расползся по улицам города, ветер швырял разбросанные листовки по асфальту и задувал под её тонкую куртку. И сейчас она понимала того маленького Чонгука, для которого каждая такая ночь могла стать последней. Но не становилась. Вот она, свобода. Лови снежинки ртом. Расправь руки и беги навстречу своей счастливой, свободной жизни. Давай, Ким Тэхи, ты больше ни от кого не зависишь. Твори всё, что придёт в твою голову. Живи свободно. Вот только Чонгук был прав. Тэхи так жить не умеет. Она не приспособлена, свобода не для неё. Она избалована и изнежена богатой жизнью. Деньги её обязывают, делают беспечной. Тэхи не самостоятельна. В таком мире она не протянет и дня. Она не умеет решать проблемы, она с настоящей борьбой за место под солнцем никогда не сталкивалась. Здания вокруг неё, на которые она никогда не обращала внимания, проезжая их на машине, оказываются настолько огромными, что она ощущает себя ничтожной и крошечной на их фоне. И город этот на самом деле совсем не такой, каким он кажется из окон дорогих апартаментов. Так вот почему Чонгук так часто наблюдал за ним, стоя напротив остекления от потолка до пола в своей спальне, рассматривая каждый блик огня с высоты птичьего полёта. Он знал, каков этот город внизу. Он серый и пугающий. Тяжёлые облака нависают над Сеулом, прижимая чернеющее небо к земле. На улице глубокая ночь. Пурга. Где-то в отдалённых районах беспрерывно вопят сирены скорой помощи и полицейских отрядов. Изредка проезжают машины, слепя холодным светом фар. На пустых тротуарах лишь иногда появляются смазанные, чёрные фигуры людей. Тэхи не сразу понимает, что её накрывает паника. Куда ей бежать? Куда она, чёрт возьми, должна убегать? В этом огромном городе нет ни единой души, которая в состоянии ей помочь. И свобода вмиг оборачивается настоящим Адом. Тэхи начинает дрожать, и ветер, как назло, задувает пуще прежнего. Снежинки летят в глаза, царапая роговицу и рассеивая зрение. За спиной какой-то пьяный мужлан начинает кричать ей всякие мерзости, он свистит и зазывает её к себе. Тэхи ускоряет шаг, практически ничего перед собой не видя. Она лишь на секунду останавливается, понимая, что она не то что заблудилась, она изначально не знала, куда идёт. Терзающие мысли и непослушные ноги привели её к перекрёстку со сломанным светофором. Но когда противный голос пьянчуги становится громче, она без раздумий шагает на дорогу, желая оказаться на другой стороне. Слышится протяжный сигнал автомобиля, разрывающий полуночную тишину. Тэхи вмиг оборачивается, щуря глаза от мерцающих белых фар грузовика, что несётся на неё на огромной скорости и никак не успевает затормозить из-за гололёда. Она замирает. Сердце падает в желудок и начинает бешено стучать, предупреждая об опасности. Но инстинкт самосохранения у неё отсутствует уже очень долго. А потому она стоит, не имея возможности даже пальцем шевельнуть, и смотрит широко распахнутыми глазами, как близится конец её короткой и несчастной жизни. Тэхи почти не страшно. Чонгук научил её, что смерти боятся не надо. Тэхи этого хочет. Очень сильно хочет. Пусть этот кошмар закончится. Пусть всё прекратится. Каждый раз, когда кажется, что хуже быть не может, что больнее, чем сейчас, уже не будет, Чон Чонгук находит способы довести ситуацию до невозможного предела. Сейчас предел летит на Тэхи со скоростью сто двадцать километров в час, и она ему радуется, как шансу на спасение. А что терять? Она делает короткий вдох, сжимает замёрзшие ручки в кулаки, готовясь к неизбежному столкновению, и за секунду до оказывается одёрнута за шкирку назад. Машина пролетает в паре сантиметров от неё, продолжая сигналить, а Тэхи по инерции отлетает в сторону, еле удерживаясь на ногах. Он найдёт её на краю света. В самой глубокой глуши, в самом тёмном лабиринте, в самой сухой пустыне. Найдёт. Достанет из-под земли. Достанет с того света. Доберётся до неё, где бы ни была. Где бы ни пряталась, где бы не скиталась, куда бы ни подалась. Он придёт на её запах, на её голос, на дрожь её сердца. Грёбаный всезнающий Дьявол. Лгун. Не отпустит. Не позволит сбежать. Не отречётся от своих слов. — Ты ненормальная? У тебя крыша поехала? Ты совсем рассудок потеряла? Ты что творишь, а? Если бы я не успел? Если бы я не нашёл тебя? Ты понимаешь, чем это могло закончиться? — Тэхи слышит знакомый бас и головы поднять не может, смотрит под ноги, стоит неподвижно. Видимо, конец не скоро, и вечность его гораздо длиннее. — Ты психопатка, ты конченная психопатка! — кричит он на всю улицу. — О чём ты думала? Отвечай! Уже забыла, что я… — Что ты – моя смерть. — договаривает за него, поднимая глаза. — Что я живу, потому что тебе так хочется. — говорит монотонно, наступая на него. — Что я… — толкает его в грудь. — Я твоя игрушка. — бьёт кулаком в плечо и, схватившись за полы его плаща, начинает дёргать их на себя. — Зачем ты это сделал? Может, я хотела умереть. Я хотела, Чонгук! — кричит Тэхи на всю улицу. — Что бы изменилось? Может, ты бы не пережил этого? Да я никогда в жизни в это не поверю! Ничего бы не поменялось, если бы в этом мире стало меньше на одну Ким Тэхи. — она бьёт себя по груди, приказывая сердцу перестать стучать так быстро. Пусть оно не будет болеть так сильно, так нарочито громко, так живо! — Зачем ты это сделал? Ты прогнал меня! Ты сказал мне бежать, и я побежала! Ты выставил меня за дверь, зная, что мне некуда идти! Зачем ты пришёл? Нет, ты, наверное, ненастоящий. Ты точно ненастоящий. — бормочет Тэхи, мотая головой и цепляясь за волосы. — Я уже мертва. Я в Аду, кажется. Нет, я точно в Аду. Господи, чем я провинилась, что я натворила? Я сплю? Когда этот сон закончится? Зачем я клялась, зачем я подала в суд, почему всё это произошло? Я не могу! Я так больше не могу! — Тэхи кричит, и её слова превращаются в протяжный вопль. Она вопит от боли, досады и непонимания, смахивая на умалишённую. — Я пойду дальше, а ты оставайся тут. — Тэхи разговаривает сама с собой, указательным пальцем трясёт в пустоту. — Я пойду, а ты стой. Не двигайся. — говорит, тут же разворачиваясь и делая шаг. — Я уже ухожу. Я смогу уйти. Я хочу уйти! — кончик носа краснеет, щёчки наливаются, и глаза щипит, но не будет плакать, как бы слёзы не душили. Нет смысла плакать, Чонгук слёзы не любит. Тэхи с недавних пор их тоже считает бесполезными. — Со мной всё будет хорошо. Со мной всё… — она не договаривает, спотыкается, падает, разбивая коленки об заледеневший асфальт. И начинает рыдать. Тэхи кажется, что как бы сильно они не пытались друг от друга отделаться, сделать это уже никогда не получится. Такое ощущение, что коварная судьба-злодейка вовсе не на их стороне. Она сталкивает их раз за разом, делает ближе и уж точно не собирается выпускать их из порочного круга, в который они ступили случайно. Повязанные. Скованные. Обречённые. Тонущие. Угнетённые. Непринятые всеми, самими собой в первую очередь. Случайно друг в друге растворившиеся. Специально друг друга душащие. Бегущие в разные сторону и по итогу оказывающиеся друг напротив друга. Встретившиеся не в том месте, не в то время. Бредящие свободой друг от друга и нещадно задыхающиеся, когда эта свобода наступает. Неподходящие. Лгущие. Злящиеся. Психующие. Падающие. Ошибающиеся. Гонющиеся за идеалами, извиняющиеся, мстящие, не высыпающиеся, скучающие. Сделанные из наглой лжи и случайного трепета. Из смердящей грязи и сусального золота. Вот, кто они на самом деле! Тэхи плачет, задыхаясь от плывущего вокруг неё мира. Она рыдает, потому что все дороги в этом городе ведут к одному. К Чон Чонгуку. А Чонгук смотрит на упавшее в паре шагов от него тело и никак не может заглотнуть вставший поперёк глотки кадык. Он единственный, кто виноват в их трагедии. И пока все дороги в жизни Ким Тэхи ведут её к Чон Чонгуку, он наконец-то сознаёт, что вся его жизнь клином сходится на Ким Тэхи. Тэхи не останавливается. Она скулит, бьёт себя по груди, царапает свою шею, раздирает пальцы в кровь, скребя замёрзший асфальт, и никак не может прекратить свои слёзы, которые постепенно перестают терять своё значение. Она плачет слишком часто. Потому что надрывы внутри не склеятся никаким клеем. Она замерзает насмерть от собственного равнодушия к этой жизни. Пока не чувствует чужой вес на своих плечах. Пока до тошноты знакомые руки не укрывают её, точно тёплым, пуховым одеялом. Пока его нос по привычке не зарывается в её макушку, и дыхание не обжигает шею. — Я рядом, Тэхи. Я всегда буду рядом, так уж получилось. Я обещал. Я говорил, что не отпущу тебя. Я сдержу своё слово. — шепчет Чонгук, сидя на продрогшей земле и прижимая её к себе сильно. Он греет. Он делит боль на два. Так, как обычно это делает она. — Я просто рядом. Давай ты не будешь уходить. Не уходи. — это не привязанность и не любовь. Это обречённое принятия, нарочно скомпрометированная нежность. Это бесстыдство правды. И суровость реальности, в которой их разлучит только смерть. — Ты не бойся. Только ничего не бойся. Всё будет хорошо, обещаю. — убаюкивает Чон, качая её в своих руках и зная наверняка, что боятся Тэхи может только его самого. — В кого мы превратились, Чонгук. — не спрашивает. Ким знает, кто они такие. И убеждается в этом, находя спокойствие в его аккуратных движениях. В его терпком, цитрусовом запахе и в его осторожных руках, бережно скользящих по её волосам. Тэхи задыхается от вставших на дыбы эмоций. Чужое тепло так близко, его хочется прочувствовать каждое клеткой. Она срывается, сцепляет руки на его пояснице. Она прячет лицо на его груди, мочит толстовку не высохшими слезами и наконец-то притихает. Чонгук резко вдыхает, почти закашливается, будто кто-то на него наконец-то кислородную маску одел. Он чувствует её полностью. Каждый кусочек её кожи в его руках. Он сжимает её крепче в страхе, что она растворится, что в следующую секунду оттолкнёт, что встанет и уйдёт. Но Тэхи не уходит. И Чонгук водит щекой по её макушке, чувствует, как покрывшееся инеем сердце снова начинает таять. Рядом с ней он не гниёт, не иссыхает. Он живёт. Замёрзшее, уязвимое, слабое тело тянется и льнёт к крепкому, на ощупь грубому, горящему от дьявольского огня торсу. Её лицо, перекошенное от боли, горечи, похоти, ненависти, чрезмерного обожествления, в глотку впихнутого желания быть единым целым, несёт в себе правду, понимаемую только её демоном. Ким Тэхи, делящая себя надвое ради навязанного и отчаянно желаемого сантимета, жмётся к идеальной фигуре и с невысохшей слезой на фарфоровом личике отворачивает голову, не в силах смотреть в его глаза и не замечая, как Чонгук берет начало в её мягком теле и кладёт свой трагичный конец в нём же. И это есть бесконечность. Они, переломанные чужими руками, дорогами, временем; обляпанные не отмываемой ни одной хлоркой грязью; не подчиняемые ни одному закону природы; надломленные обстоятельствами, обязательствами, предубеждениями, откровениями, поклонениями; испорченные людьми, дождем, дерьмовым мнением, погасшими огнями; охваченные страстью и безразличием, желанием иметь навечно и никогда не привязываться; путающие безмятежность с безнадежностью, полёт с падением на заточенные ножи; оставленные всеми на несколько бесконечностей; скованные цепями своей трагедии; уродливые и прекрасные. Они... — Не проиграли. — тихо говорит Чонгук, цепляя пальцами холодные щёки Тэхи и осторожно направляя её лицо к своему. — Мы не проиграем, Тэхи. Мы не будем, как они. — Мы уже они, Чонгук. Мы будем ходить по кругу, донимая друг друга и изматывая. А потом будем сидеть и грустить. И начинать всё с начала. Подумай в последний раз, готов ли ты к тому, чтобы настоящий Ад разверзнулся в наших жизнях. Потому что он, как ты и говорил, будет длиться целую вечность. — Мышонок, я не позволю тебе уйти. Мы будем рядом и эту вечность, и следующую, и ещё столько же после них. Ты должна это принять. По-другому мы не сможем. Я не смогу. — Тогда, Чонгук, сделай что-нибудь с этой болью. Мне больно, мне чертовски больно. Что-то внутри меня разрывается и просится наружу. Меня тошнит. — Пройдёт, мышонок, всё пройдёт. Ты лжёшь. Ты не хочешь умирать. Ты любишь лгать. А ещё любишь персики на завтрак. Ты любишь смотреть эти дурацкие французские фильмы. Ты любишь заваривать чай, поливать растения в доме и цитировать философов. Ты любишь пионы и живопись. Ты любишь наблюдать за этим миром. Ты любишь эту жизнь больше, чем кто-либо другой. Ты дышишь. Ты жива. И это самое главное, понимаешь? — Тэхи качает головой, соглашаясь с его словами, и жмётся к Чону ещё ближе. — Пойдём, не будем здесь сидеть. — говорит Чон, поднимаясь на ноги и подтягивая за собой Тэхи. Он ведёт её к машине, оставленной посреди дороги; рассекающей тёмные полуночные улицы ярким клинком горящих фар. Усаживает на переднее сиденье, заворачивает в свой плащ, чтобы дрожь в её теле унять. Садится за руль, включает печку. И ещё долго не берётся за руль своего тонированного Брабуса. Тэхи нажимает на первую попавшуюся песню на дисплее и прибавляет громкость. Салон заливается красным светом от неоновых проводок в кожаной обивке, и раздаётся приятный, тягучий голос Энди Вильямса. Он поёт о том, как любовь умеет лишать дара речи. О том, что слова ей не поддаются, что не измеряется она ни в количестве сладких сказок, рассказанных на ночь, ни в часах, наполняющих дни, ни в звёздах, дотла горящих. Она просто есть, когда есть человек. У Чонгука есть человек. Он этого человека случайно нашёл. И хотя знает, что дорога к её сердцу ведёт в Ад и вымощена обманчиво-красивыми, белоснежными пионами, он всё равно по ней пойдёт. Поэтому он, прикрыв глаза, мычит спокойную мелодию. Он тянется к её руке, и она рядом. Теперь уж точно всегда будет рядом. А если она этого не желает, Чонгук сделает всё, чтобы это изменить. Тэхи выглядывает из-под ворота огромного плаща, когда чувствует чужое тепло. Она поддаётся, и Чон утягивает её замёрзшую, раненую ладонь к своим губам. Она наблюдает за его спокойствием, и успокаивается тоже. Чонгук качает головой и почти улыбается. Слабо, еле заметно. Но это его искренняя улыбка. Она всегда у него на грани. Будто ещё чуть-чуть, и он не выдержит, растрогается, капнет слеза. Но Чонгук не плачет, он не терпит слёз. Эта улыбка, еле уловимая, незаметная, безмятежная, и есть его слёзы. И Тэхи отчего-то расплывается в такой же. Начинает шептать слова в унисон Чону. Чонгук притихает, слушая её милый голос, и устремляет свой взгляд прямо в её глаза. Он примыкает губами к её пальцам и долго не отпускает их, грея, осторожно целуя. Тэхи не вырывает руки, не дёргается, не сопротивляется. Она придвигается поближе и взгляда не уводит. Они смотрят друг на друга слишком долго, слишком откровенно, слишком искренне. — Это была моя любимая песня. В детстве я заслушивала её до дыр на бабушкиных виниловых пластинках. И она ругала меня за то, что я порчу её проигрыватель. Знаешь, я ведь слушала её под Рождество. Я представляла, что выйду замуж за принца на белом коне, и мы будем жить в замке. — Тэхи говорит об этом с тёплой улыбкой на лице и с тяжёлым весом ностальгии на сердце. — Твоя кровь всегда казалась мне голубой. — Чонгук почти посмеивается. — Как ты меня нашёл? — вдруг переводит она тему, оставляя на лице безмятежную, грустную улыбку, будто это поможет ей не растрескаться на части. — Тогда, на кладбище. Мы всё продумали. Нас никто не видел. И сейчас, на этих непонятных, серых улицах. Ты чёртов следопыт? — Это мой город, Мини. Я знаю каждый его закуток и слышу каждый его шорох. Но всё гораздо проще, чем ты думаешь. Мне сообщили, что тебя нет на занятиях. А дальше было вопросом времени, как скоро я тебя найду. А сейчас ты не могла уйти далеко. Я катался по этим «непонятным» улицам и знал наверняка, что встречу тебя на одной из них. Мне повезло. — Почему ты не убил его? Сокджина… Чонгук, которого я знаю, испустил бы всю обойму, и его рука даже не дрогнула б. — Тэхи обхватывает его кисть тонкими пальцами, которые Чонгук никак от своих губ отпустить не может, и тянет его руку на себя, заставляя уложить предплечье на кожаный подлокотник. Её кисть ныряет под его ладонь, и пальцы нежно обвивают его фаланги. Тэхи смотрит на их сплетённые руки и ловит взгляд Чонгука, наблюдающего за их невыносимо тягучим слиянием в одно касание. — Почему не сделал этого? — Чонгук прикрывает глаза так, будто это ранит – смотреть на их единение. — Из-за тебя, мышонок. Я не хотел, чтобы ты ненавидела меня ещё сильнее. — Тэхи тихо хмыкает, крепче сжимая его руку. — Чонгук, я хотела тебя возненавидеть, но не смогла даже от тебя уйти. Помнишь, ты говорил, что смерть – это избавление. Теперь я понимаю, что ты имел в виду. — у Чонгука снова в горле тошнотворный ком, а грудину будто сотни ножей прорезают, кожу рассекают, до органов добираются и уродливые узоры на них рисуют. Тэхи предсказывала ему бесконечные сожаления. Чонгук предсказывал ей бесконечную агонию. Теперь всё на своих местах. Всё вышло так, как они задумали. Тэхи жизни смерть предпочитает. Чонгук от необратимости событий собственной желчью захлёбывается. Они играли без правил, играли на выживание. Чонгук в своей безоговорочной победе не сомневался. Он был уверен, что она прогнётся, что за ним будет последнее слово, что Тэхи будет по струнке смирно ходить и каждую его прихоть, точно куколка на ниточках, выполнять. Только её жизнь стала слишком ценной, чтобы продолжать эту глупость. — Не смей умирать, мышонок. Не смей этого делать. Поняла меня? — Чонгук цепляет её подбородок свободной рукой и на себя смотреть заставляет. — Даже мысли такой в голове не держи. — Не поняла. Я тебя не понимаю. Что это значит, Чонгук? Ты желал раздавить меня, сердце моё выжечь, обещал переломать мои рёбра и станцевать на них… Чего ты добиваешься? Чего ты хочешь? О чём ты думаешь, Чонгук, когда говоришь мне такие слова? — спрашивает Тэхи, поправляя его вороньи пряди волос, что упали на лоб. — Я думаю о том, готов ли я бороться за… — Чонгук хочет сказать «за твою любовь», но говорит: — За тебя. — потому что в любовь не верит. Он слишком гнилой и чёрствый, чтобы произносить это слово. Его язык скорее иссохнет, чем выговорит это. Чонгук пропитан ненавистью, жадностью, коварством, яростью, похотью, страстью, гневом; в Чонгуке только желчь, горечь, порох, бензин и пепел; Чонгук в себе хранит осколки и пули, усталость, грехи, катастрофы, борьбу и горе. Чонгук – самый плохой персонаж самой плохой истории, недостойный ни капли жалости, ни грамма сочувствия. В нём скоплена злоба, в его венах течёт адская магма вместо крови, и питается он чужими слабостями. А потому «любовь» на кончике его языка будет звучать самым страшным проклятием. — И к какому ответу ты приходишь? — спрашивает Ким, прекрасно понимая его гадкую, несносную сущность, но при этом смотря на Чона почти влюблённым, ласковым взглядом. Ведь таким на неё смотрит Чонгук. В какой-то момент они стали путаться в том, по-прежнему ли остаётся этот взгляд частью их глупой игры или становится истинным признанием в стерильных чувствах. — Что я готов к войне. — Чонгук свободной рукой хватается за ворот собственного плаща, в который завёрнуто озябшее тело, и на себя его тянет, сокращает расстояние до тонкой полоски света между их носами. Коснуться её губ хочет до лихорадочной дрожи, но не решается, не осмеливается. А они так тянут, так пахнут вишней, вымоченной в горькой крови. Чонгук замирает и желает лишь одного, чтобы момент этот замер вместе с ним. Он чувствует, что больше не справляется, что контроль давно потерян, что сердце его бежит за ней вдогонку, но догнать никак не может. Оно, еле красное, иссохшее, покрытое гнойными нарывами, вдруг плачет, и его слёзы на вкус, как горячие дорожки на её щеках. Чонгук мечтает, ни проронив ни слова, призраком растворившись в полуночной тишине, стать замеченным. Мечтает, чтобы Тэхи спрятала его в своём сердце так же, как он прячет её в своём. Чтобы она увидела, как оказалась права, как Чонгук оступился, как он просчитался и слетел с катушек. Но Чонгук натворил слишком много, и никакое раскаяние ему не поможет это исправить. А потому её милые черты будут погребены глубоко под рёбрами, в самом незаметном и маленьком кармане его несносного органа, качающего кровь. — Чонгук, — шепчет Тэхи в его губы. — трагедие жизни – не в смерти. Трагедия жизни в том, чему мы позволяем умереть внутри нас, пока мы живы. Если я тебя поцелую, я себя заживо похороню. Если я тебя поцелую, станет только хуже. — Помнишь, мышонок, умирать – это тоже искусство. А ты его любишь. — Тэхи прикрывает глаза, обрывисто выдыхает, ошпаривая его губы горячим дыханием, почти касается обветренных половинок. Они сильнее сжимают сплетённые руки. Чонгук прикрывает и без того опущенные веки, готовый к её встречному касанию. Он почти чувствует, как вишнёвая патока накрывает его. Внутри всё разрывается на части, рушится, строится заново; всё полыхает, горит синим пламенем. Внутри него будто животные беснуются, и лёгкие норовят грудину переломить. Чонгук ждёт, послушно ждёт, пока Тэхи решится. Но она никак не решается. Потому что… — Я люблю искусство. — выговаривает Тэхи. — Но я не люблю тебя. — заталкивает слова в его глотку, давиться ими заставляет. Она, будто прямо через гортань, до прогнившего его сердца добирается и в тиски крепкие его берёт. Чонгуку отчего-то невыносимо больно. Что-то неприятное, неясное, колючее, горькое, отчаянное, разрывающееся, надломленное… Что-то внутри него отказывается принимать её слова. Что-то внутри против. Против настолько, что Чонгук готов проливать кровь, готов создавать стихийные бедствия, готов воевать, ошибаться, ревновать, гнать, стараться, извиняться, волноваться, ругаться, улыбаться, ненавидеть, пытаться, терпеть, врываться, срываться, убивать и убиваться. Чонгук готов на всё. Но самое главное, что он готов чувствовать. Всё и сразу. — Тогда соври мне, что любишь меня. — шепчет Чонгук, не открывая глаз. Он подаётся вперёд. Его губы, сухие, грубоватые, касаются мягких вишнёвых половинок робко и нерешительно, очень несвойственно для Чона. Он боится спугнуть малышку Ким. Он ожидает, что она оттолкнёт его, закричит, будет снова плакать и проклинать, тихо ненавидеть. Но Тэхи не шевелится. Лишь сильнее сжимает его руку в своей, а свободной ныряет под капюшон его толстовки, ласково поглаживая шею и загривок. И Чонгук хочет раствориться в её мягких губах и нерешительных касаниях. Он хотел их слишком долго. Он скучал по ним, как киллер скучает по заряженному револьверу, как смерть по косе, как пустые стены дома скучают по хозяину. Как нежное сердце скучает по тёплому человеку. Чонгук скучал отчаянно, безумно, бесконечно. Он чувствовал себя неправильным и нескладным. А в отражении её кристальных, карамельных глаз – всегда правдивым и живым. Недолгий поцелуй разрывается. Чонгук, руки её не отпуская, смотрит на замёрзшую и уставшую после часовой прогулки Тэхи. Он свободной рукой переключает передачу и давит на газ, тихо говоря: — Поехали домой, мышонок. — на пустой дороге, заваленной снегом, остаётся лишь пустота. И призраки их искренности, хранящие в себе глубокую травму, печальную драму и нагло вычеркнутое из линий судьбы прошлое. Они бы хотели забыть. Очень хотели. Тэхи – смерть, насилие и боль. Чонгук – холод, жестокость и одиночество. Но время не вернуть назад. Совершённое не перекроить, сказанное не забыть, причинённое не переделать. Эту ношу, точно дубовый крест, придётся нести до конца. Но самое странное, что нести они его будут вместе. Как бы не хотелось – быть порознь не получится. Тэхи не справится, будет искать новые встречи с костлявой. Будет шагать на красный, будет точить ножи, норовя напороться хотя бы на один, будет отказываться от воды и еды, надеясь не открыть глаза от истощения, будет без куртки стоять под проливными дождями и лютыми метелями, чтобы заболеть ангиной, будет держать лезвия в шкафчике под раковиной, не решаясь довести дело до конца, будет привязывать к себе камни и падать со скал в густой океан, будет умирать красиво. Потому что без Чонгука не останется ни единой души, знающей про Ким Тэхи. Не останется сказки про красивую принцессу, манерную и сладкую, как сахар. Образованную, читающую и Декарта, и Канта, и Ницше; знающую четыре языка, играющую на фортепиано и вообще являющуюся самим совершенством. Только совершенство это далеко от счастья. Чонгук не справится тоже. Заледенеет. Раскрошится. Покроется гнойными волдырями и будет болеть душой. Познав однажды её тепло и её ласковость, без них не увидит света даже в самый ясный день на экваторе. И кому порознь будет тяжелее даже обдумывать не надо. Потому что друг без друга будет не просто сложно. Это будет невозможно. Что за коварство судьбы? Что за надменная, злорадная шутка приключилась с ними? Бездумная гибель ли это или кабала, кровью подписанная, не им решать. Они лишь и дальше будут крепче сжимать руки и отрешённо смотреть по сторонам, принимать друг от друга яд и иногда путать его с мёдом. Когда они вновь оказываются в пентхаусе, Чонгук сразу отправляет её в горячий душ, а сам следует на кухню. Он вдруг замечает, как всё в доме изменилось. В вазонах при входе всегда стоят белоснежные пионы. Тэхи просит прислугу ставить свежие цветы каждую неделю. В большой зале откуда-то появился ковёр, на диване аккуратно разложены декоративные подушки, на ручке кресла висит тёплый мохеровый плед. В столовой на обеденном столе стоят свечи, по всем комнатам, кроме его кабинета, расставлены диффузоры с ароматами цитрусов и бергамота. В спальне висит его портрет маслом, ею же написанный, в огромной гардеробной некогда пустеющие полки и вешалки заняты её одеждой. В ванной комнате появились тюбики кремов, парфюмы, косметика, вторая зубная щётка. В душе разложены шампуни и лосьоны. Чёрное постельное бельё больше не стелют, Тэхи оно не нравится. Она выбирает пастельные тона: приглушённый кофейный, серо-розовый, небесно-голубой. На кухонном столе разложены её тетради и учебники. Тэхи иногда засиживается допоздна, попивая розовый чай с мелиссой, слушая музыку и старательно изучая историю искусств. Действительно, теперь это и её дом тоже. Чонгук не разрешал ей выходить из пентхауса куда-то помимо университета, Тэхи и сама об этом не просила. Видимо, знала наверняка его ответ. Она торчала дома всё свободное от учёбы время. Лазила в телефоне по всем возможным интернет-сайтам с домашней утварью, без конца делая бесполезные, по мнению Чона, заказы с доставкой на дом. Последним заказом был фарфоровый чайный сервиз. Сейчас Чонгук за ним и тянулся, доставая с верхних полок чашку и блюдце, расписанные маленькими купидонами на манер Микеланджело. Тэхи нравились такие мелочи. Чонгуку нравилась Тэхи. Время уже было позднее. Вся прислуга давно разошлась по домам. Чон сам поставил чайник греться. Он засыпал в заварник первую попавшуюся под руку засушенную траву из стеклянной колбы, поражаясь тому, откуда в его кухонном шкафу столько сортов заварочного чая. Раньше на этих полках стояли банки кофе и различные виды ликёров, теперь их потеснили сосуды с чаями, будто Тэхи их коллекционировала. Чонгук выставил чашку с блюдцем и заварник на кухонный островок и принялся ждать, наблюдая за надувающимися пузырьками в закипающем чайнике. На кухне никто никогда не завтракал, не обедал и не ужинал. Для трапезы была отдельная столовая зона. Несмотря на то, что еда готовилась на две персоны на все приёмы пищи, Чонгук не часто появлялся дома, обедая и ужиная в ресторанах или на рабочем месте, а с момента, как в доме стала жить его сахарная девочка, он и завтракать перестал. Лишь изредка просил подать еду часов в пять или шесть утра, пока она ещё спала. Он пил кофе, проверял новости на своём планшете и курил сигару. Потом сразу же собирался и спускался на нижние этажи высотки, направляясь в своё президентское кресло. Или выезжал на базы, где производились порошок, оружие, патроны… Мог посетить порты, откуда направлялся и принимался товар. Иногда заглядывал в военные городки близ Сеула, контролируя воинскую подготовку своих людей. По вечерам наведывался в казино или таки доходил до тренировочного зала, в котором часами напролёт пропадал Хосок. Так и проходили его дни. И в каждом таком дне её образ, умытый кровью и слезами, стоял перед его глазами. Она следовала за ним тихим призраком. Куда бы он ни пошёл, что бы он ни делал. Тэхи всегда была рядом. Держала его за руку. Гладила его шею. Звала его по имени. Резкий щелчок вскипевшего чайника вырвал его из мыслей. Тэхи, укутанная в тёплый махровый халат, шаркая тапочками, вошла на кухню в следующую секунду. — Что ты здесь делаешь? — спросила она, с любопытством рассматривая выставленную на столе посуду из её нового сервиза. Встретить Чонгука на кухне было такой же редкостью, как встретить его за обеденным столом во время ужина. Тэхи как раз шла заварить себе чай перед отходом ко сну. Ночь сегодня обещала быть долгой и бессонной, полной смутных мыслей, бесполезных разговоров с самой собой и безоглядных мечтаний о завтрашнем дне. Она закрыла свои тетради и учебники, оставленные на столе с прошлого вечера, и отодвинула их в сторону. Затем уселась на мягкий стул с замшевой обивкой и высокими ручками. Чонгук залил кипяток в заварочный чайник и закрыл его крышкой, оставляя горячий пар в стеклянном сосуде. — Не знала, что ты пьёшь чай перед сном. — Это для тебя. — достав из кухонного мини бара бутылку красного вина и бокал, усевшись рядом с ней, проговорил Чонгук. — Я предпочитаю кое-что покрепче. Не хуже согревает. — Давай поговорим. — блюдце с чашкой шаркнула по столу – Тэхи придвинула их к себе. — Я думаю, нам это необходимо. — поразительно для обоих было лишь то, что их отдельные, разнящиеся, полярные, совсем непохожие друг на друга личности вдруг сошлись в одном слове. Внезапно откуда-то появилось это «мы». — Давай поговорим. — кивнул Чонугк, откупорив бутыль вина и разлив его в стакан на высокой ножке. — Если нам есть, о чём. — сделал глоток. — Есть, Чонгук. Есть. Всё это настолько абсурдно. Та пуля, что ты пустил в меня, должна была погубить меня, но каким-то чудом или проклятием я сейчас сижу с тобой на кухне, пью чай, пока вся моя семья кормит червей в земле по твоей воле. Там должна была быть и я, слышишь? Ты же даже представить себе не мог, что всё сложится именно так? Поэтому скажи мне, Чонгук, кто я для тебя? Что я здесь делаю? И почему я должна остаться? Назови хотя бы одну причину, почему мы не можем разойтись и забыть друг друга, как страшный сон. — выговорила малышка Ким как на духу. Чон взялся за ручку чайник и налил густой травяной напиток в чашку. Тэхи тряхнула влажными волосами, разбрызгивая не высохшие капли по плечам, и навострилась. Чонгук долго не отвечал. Все причины, которые волнами набегали в его мысли, разбивались о скалу реальности, в которой Тэхи нельзя было рассказать ни об одной из них. — Потому что ты мой мышонок. — почти прошептал Чонгук, уложив свою руку поверх её. — И всё. Мой мышонок. — по буквам. Ещё тише, чем прежде. Чтобы шёпот до самого её сердца пробрался и отпечатался на нём ровными линиями. — Иди ко мне. Я хочу, чтобы ты была рядом. — он откинулся на спинку стула и хлопнул себя по бедру. Тэхи сначала нахмурилась. А потом, отпив горячего чая, переметнулась к Чону, уютно уместившись у него на коленях. Он ловко обхватил её талию и прильнул губами к бокалу. Сделал ещё несколько глотков красного полусладкого и откинул голову назад. Тэхи больше не чувствовала отвращения каждый раз, когда с его губ слетала эта приторно-сладкая, неуместная, некрасивая кличка – «мышонок». И руки его были мягкие и осторожные. Тэхи, утопая в его обволакивающих объятиях, будто больше не висела на волоске, а была на своём месте. Что-то в её голове неисправимо сломалось. Не без участия Чона, но поломка эта оказалась куда масштабнее, чем кто-либо из них мог предположить. Тэхи видела, как яблочные сады вянут в волшебном Раю, начиная смердеть. И видела, как в самом сердце Ада окрыляются птицы, рождённые ползать, зарываясь головой в землю. В её мировоззрении произошли кардинальные изменения. Хорошее стало плохим, а в плохом оказалось столько хорошего, что не могло это не оставить следа. Даже самая напористая, волевая и сильная личность не смогла бы решить загадку о том, где, в конце концов, пережив череду сокрушительных жизненных событий, должен оказаться человек, судьба которого уготовила ему блуждания по пустыне. Есть ли вообще для такого прокажённого и обездоленного, как Ким Тэхи, место в этом мире? Оказывается, есть. Тэхи своё место нашла. В руках с побитыми костяшками и в запахе острого апельсина. Её персональный ночной кошмар. Её затерянный в песках оазис. Её смертельно-опасная катастрофа. Её попытка. Её пытка. Чон Чонгук. Она уложила голову на его плечо и потёрлась носом о шею, оставляя на вздёрнутом кончике перчённый цитрус от его одеколона. — А я для тебя кто, Мини? — спросил Чон, плотнее подтягивая Тэхи к своему торсу и укладывая подбородок на её макушку. Насильник, убийца, тиран, манипулятор, психопат… Чонгук ждал, что ответит она именно так. И список этот далеко не полный. — Ты – mon homme tu ne peux pas partir. — её французский был тонким и звучным. Тэхи он шёл больше родного языка. Она расплылась в глупой улыбке, когда с языка слетело родное звучание. — Это значит «мой человек, от которого нельзя уйти». — Говори на французском почаще. Он у тебя такой приятный. — прошептал Чонгук ей на ухо. — Сладкий и завораживающий, как колыбель. Я готов слушать его вечно. — Я могу почитать тебе свою книгу перед сном. Она тоже на французском. Мне так легче понимать содержание. Ты всё равно ничего не поймёшь, но зато попробуешь заснуть. Я знаю, тебе тяжело спать. Может, я смогу помочь. — Тэхи, не поднимая головы с его плеча, аккуратно коснулась его щеки, разложив по линии скулы пять пальцев. Она поджала колени почти до самой груди и потёрлась лбом об его грудину. Им было уютно и тепло. Впервые так спокойно. А что ещё им оставалось? Они делили между собой чёрные ночи, и в каждой такой растворялись и жили моментом, не думая о последствиях своей искренности. — Звучит, конечно, заманчиво, но перед сном я бы хотел заниматься кое-чем другим. — Чонгук не хотел давить, но и с подобной откровенной близостью справляться долго не мог. Он чувствовал себя настоящим животным. Чонгук поражал сам себя, когда не мог думать ни о чём другом, кроме её ослабшего пояса на халате, полы которые разъехались в разные стороны и едва прикрывали её грудь. — Встань на колени, Чонгук, и я подумаю. — Тэхи заулыбалась, на долю секунды почувствовав власть, вязко окутавшую её руки. Ей совсем случайно померещилось, что Чонгук на её стороне, что он готов идти на встречу, что он тоже устал и хочет покоя. Что он не лжёт. И на этот раз клясться в верности будет он. — Не забывайся, мышонок. Не строй воздушных замков. — прорычал Чонгук, почувствовав, как невидимая удавка сомкнулась на его шее потуже. А чем туже удавка, тем жёстче его рука. Тэхи хотела того, чего он не дал бы ей ни за что на свете. Ибо не звали бы его Чон Чонгуком, если бы он хотя бы раз в жизни вставал перед кем-то на колени. Не вставал на колени ни перед судьбой, ни перед важными дядями, ни перед Богом, ни перед жизнью и смертью. Ни перед чем. И перед ней не встанет. Как бы Тэхи сильно не раздувала в нём пепелище, как бы привязан он к ней ни был, как бы не восхищался и не обожал её – Чонгук своей гордостью не поступится. Рассудок потерян с самой первой встречи. Его обожание граничит с безумством. Если потребуется, он положит к её ногам весь мир. Но это совсем не значит, что он мил, пушист и добр. Он всё ещё тот, чья рука поднялась, чьи слова оскорбляли, чьи действия доводили, пачкали и унижали. И Тэхи это прекрасно знает. — Как же быстро ты забыла о договоре. Со здоровьем у тебя уже давно всё в порядке, времени прошло даже больше, чем требовалось. А твои обещания никто не отменял. Я хочу тебя. — Чонгук – Дьявол. Самый настоящий. — Договоры – как чувства. На них вечно плюют. Это твои слова. — Тэхи вздёрнула нос, ни капли не пугаясь его резко сменившегося настроя. Тэхи – то самое чистое и светлое. Почти Ангел, случайно упавший на Землю. — Тебе хуже. — а всё их взаимодействие – непрекращающаяся борьба. Полный хаос, случайно обретший гармонию и не иронично ставший самым настоящим порядком. Чон осторожно подвигает пустой бокал к витиеватой чашке с зелёным чаем. А после подхватывает её под коленями и, крепко держа за талию, усаживает на край стола, нависает сверху. Гладит холодной рукой её беззащитную шею, массирует загривок, вплетает пальцы во влажные корни волос и слегка назад тянет, вынуждая задрать подбородок и в его глаза, похотью затопленные, посмотреть. Тэхи не смотрит. Уводит взгляд. Нарочно. — Смотри на меня. — приказывает, осторожно потягивая волосы и массируя кожу головы. — Смотри внимательно. — Тэхи поднимает глаза, ломаясь под натиском его тяжёлого баса. — Смотри, как легко я заставлю тебя передумать. Свободная рука проскальзывает между бёдер, гладит их изнутри и незаметно разводит коленки по разным сторонам. Он касается губами её мякой скулы, спускается к линии челюсти и через напряжённую шею доходит до ложбинки между выпуклыми ключицами. Его руки медленно забираются под ослабший пояс махрового халата, ныряют вглубь и скользят по горячей талии, пуская от холода мурашки по шёлковой коже. Руки Чона так осторожны и спокойны, что Тэхи их не замечает вовсе, а они тем временем ловко пробираются к лопаткам, щекочут их грубоватыми кончиками пальцев и наконец доходят до поясницы. Чонгук осторожно обхватывает её бока, чуть сжимая, массируя, и скользит пальцами вниз, до самых бёдер. Он удивляется, не находя на ней даже тонкой полоски трусиков, и с ещё бóльшим воодушевлением впивается в её губы, сминая поочерёдно мягкие половинки и думая о том, что под этим толстым куском ткани её чистое, изваянное для его рук тело. Чон не удерживается, дёргает её на себя, прижимая тазом к его паху. Тэхи вдруг громко выдыхает ему в губы, и у Чонгука срывает тормоза. Он целует с напором, со страстью и с нестерпимым желанием, целует до последней крупицы воздуха в собственных лёгких. Свободная рука стягивает с одного плеча мешающий халат, и другая сторона падает следом, оголяя всю её грудь. Чон оставляет на выточенных ключицах короткие поцелуи. Хочет вцепиться в них зубами, но вовремя одёргивает себя. Переходит к полушариям груди, играет губам со вставшими горошинами маленьких сосков. — Чонгук, — еле дыша, шипит Тэхи, чувствуя непреодолимую тягу к его касаниям. — может, нам не стоит… — цепляется руками за его широкие плечи, толкая его от себя, встречая в ответ сопротивление и ощущая его зубы на своём соске. Чем больше она начинает дёргаться на месте, тем напористее становится Чон. — Чонгук… — Тэхи хочет попросить прекратить, но получается лишь простонать его имя, когда он трётся собственным пахом об её промежность. По животу бегут приятные судороги, и Тэхи начинает колотить на месте. Чон перехватывает её руки и, крепка их держа, наваливается на неё, вынуждая улечься на холодную поверхность каменного стола. Чонгук нависает сверху, разводит её кисти по разным сторонам, а после одной левой зажимает хрупкие запястья над её головой, не позволяя толкаться и сопротивляться. Он чувствует, как её ресницы начинают дрожать, дыхание ускоряется и взгляд, тревожный и напуганный, мечется по его лицу. Чонгук не хочет видеть её страха. И он тут же рассеивает его, аккуратно касаясь кончиком носа её щеки и нашёптывая: — Всё хорошо. — хватка на её запястьях ослабевает. — Не бойся меня. — Чонгук снова встречается с её губами, осторожно и тягуче перебирает половинки, лезет в не сопротивляющийся ротик горячим языком, а свободной рукой гладит её талию. У Чона внутри разрываются ядерные бомбы, нестерпимо больно быть нежным, когда член неприятно упирается в живот и пульсирует от желания последние десять минут. Но он продолжает двигаться кротко и с расстановкой, наконец снова касается круглой груди, мягко сжимая её. Тэхи расслабляется, часто дышит, чувствуя, как её грудь на вдохе плотно прижимается к его грудине, и уводит голову к верху, разрывая поцелуй и желая почувствовать тепло его губ на своей шее. Чон таки отпускает её запястья, на секунду зарывается освободившейся рукой в её волосы, а потом сразу уводит её вниз. Он трётся очевидным стояком о промежность, и Тэхи мычит что-то неразборчивое. — Громче. — приказывает, касаясь холодными пальцами клитора и вырисовывая первый круг. — Я хочу, чтобы ты кричала. — целует её губы быстро, заглядывает в глаза. — Кричи моё имя. — плавные движения его пальцев начинают пускать по её телу тягучие спазмы. Тэхи сопротивляется собственным стонам, но непослушные руки лезут к его загривку, сплетаются с чёрными, жесткими волосами и царапают шею. Чон мокрой дорожкой к пупку спускается, опаляет горячим дыханием ситцевую кожу и выцеловывает каждую бегущую по ней мурашку. Тэхи расслабляется, часто дышит, трётся сосками о плотную ткань его толстовки и не контролирует собственные голосовые связки. Чонгук вытаскивает протяжные, тягучие стоны из самой её грудины. Он имитирует плавные толчки, и её ноги инстинктивно зажимают его бока. Чон ведёт ребром ладони по её бедру и резко подхватывает за ягодицы, толкаясь вперёд сильнее прежнего. — Чонгук! — выпаливает Тэхи то ли от неожиданности, то ли от разрядов тока, разлетевшихся по животу новыми приятными спазмами. — Чувствуешь, мышонок? — спрашивает Чон, ни на секунду не останавливаясь. — Это называется желание. Хочу, чтобы у тебя оно было такое же сильное, как у меня. — шепчет ей на ушко. — Я хочу тебя… — скулит Тэхи в бреду, прикрывая глаза и растворяясь в ощущениях. Становится очень жарко. Ранее холодная каменная плита под спиной теперь ощущается приятным островком прохлады. Махровый халат давно сполз куда-то в сторону. Плавные толчки и его умелые пальцы быстро выбили из её мыслей все последние события сегодняшнего дня. Тэхи чувствовала что-то необыкновенно новое, приятное и распаляющее. Она даже понимала Чонгука, который, по её мнению, был одержим сексом. Действительно, его похоть была не беспричинна. Тэхи её ощущала. Она желала. Желала больше и быстрее. До момента, пока чужие касания резко не оборвались, обжигая участки нагретой кожи пустым холодком. Чонгук внезапно отпрянул от её тела, и Тэхи протяжно проскулила, не понимая, почему набирающая обороты эйфория вдруг прекратилась. Она, загнанно дыша, приоткрыла глаза и приподнялась на локтях, уронив голову на плечо. Тэхи вдруг поняла, что Чонгук за всё это время не стянул с себя даже толстовки. Он и не собирался раздеваться. Не планировал заходить дальше. Он стоял в паре шагов от стола и самодовольно улыбался. Смотрел на неё, раскрасневшуюся и взвинченную. Заставил передумать. Несколько слов и парочку касаний, и Тэхи самостоятельно призналась ему в том, что желает его. Она хочет того, от чего всё это время так упорно бежала, что ненавидела и от чего чувствовала себя плохо. А Чонгук нагло и бесцеремонно доказал свою правоту. И пусть член болезненно пульсировал в штанах, он нашёл способ проучить своего непослушного мышонка. Он почти на пятках развернулся и, не сказав ни слова, зашагал прочь из кухни. — Ты куда? Чонгук? Что это было… — раздосадовано кричала Тэхи в его спину. Она растерянно осмотрелась по сторонам, нервно натянула сползший халат на плечи и спрыгнула со стола, потуже затянув на талии пояс. Она вошла в их спальню ровно в тот момент, когда дверь в ванную комнату звонко захлопнулась за Чоном. Щёлкнул дверной замок. Тэхи шумно выдохнула и почти простонала. Она вцепилась в свои волосы и обиженно потопталась на месте, почувствовав себя идиоткой. У Чонгука каким-то чудесным способом получалось филигранно манипулировать её сознанием и её желаниями, и Тэхи это раздражало. Всё его самодовольство, вся его беспричинная грубость и желание доказать свою правоту и её ничтожность, покорность, доводили Тэхи до приступов кипящей внутри неё злости. Малышка Ким быстро натянула бельё и спальный сарафанчик и улеглась на свою половину кровати, выключив свет и оставив гореть лишь ночник с его стороны. Она была взвинчена и неудовлетворенна, живот скручивало в узлы, и все мысли в её голове так или иначе возвращались к сексу. Развратные картинки невольно рисовались под прикрытыми веками, разгоняя кровь в венах и усиливая нехватку кислорода в лёгких, а щёки становились всё краснее и краснее. Стыдясь собственных желаний, Тэхи крутилась в кровати, никак не находила себе места. Она почти прорычала, ударив кулачками по мягкому матрасу. Стиснула зубы и зажмурилась, противясь виду его обнажённого торса, непроизвольно рисующегося в сознании. Чонгук вышел из ванной комнаты полностью обнажённый. Клубы тёплого пара обволакивали всю его смуглую кожу, когда он нарочито медленно следовал к гардеробной, чтобы натянуть на себя чистое бельё. Тэхи сверлила его взглядом до самого последнего момента, пока он сам не обратил на неё свой взор. Она сразу отвернулась и задрала нос в своей привычной манере. — Ты такая стервочка, когда обижаешься. — Чон улёгся на свою половину кровати и выключил ночник. — Иди к чёрту, ублюдок Чон Чонгук. — Ух… — наигранно вздохнул мужчина. — Я и забыл, какой острой на язычок ты можешь быть. Тэхи негодовала. Каждое его действие и слово заводили её в ещё более и более заковыристый лабиринт мыслей, из которого становилось всё сложнее и сложнее выбираться. Совершенно точно он не любил её. Совершенно точно он игрался с ней. Но абсолютно непонятно было то, как при всём этом она продолжала чувствовать необъяснимое тепло и трепет, в какой-то момент начавшие исходить от него. Чонгук был больным, поехавшим на голову человеком. Тэхи приобретала присущие ему качества. Наутро малышка Ким проснулась с тяжёлой головой и лёгким ознобом во всём теле. Валяния в снегу и прогулка по морозному ночному городу не прошли бесследно. У Тэхи разболелось горло, появился кашель. К обеду поднялась температура. От жара зарозовели щёки, и обветренные губы налились краской. Кости ломило, и состояние в целом было самое что ни есть болезненное. В университет она не пошла – не смогла даже с кровати подняться. Она просыпалась и засыпала по несколько раз, пока боль в горле не стала настолько сильной, что даже глаза держать закрытыми и лежать неподвижно представлялось тяжким испытанием. Чонгук, как и всегда, ушёл ещё до её пробуждения. К восьми утра он получил сообщение от водителя Тэхи, что она так и не спустилась к машине, на звонки не отвечала. Позже Чонгук выяснил, что Тэхи и вовсе не покидала спальни и не вышла ни к завтраку, ни к обеду. Чон планировал отправиться на главную базу, где обычно коротал своё время Хосок, тренируясь с ребятами, работающими на них, и контролируя работу производственного цеха, что не прекращалась ни днём, ни ночью. Но планы его резко изменились, когда он зашёл проверить своего мышонка и застал её за бесцельным разглядыванием потолка и безостановочным шмыганием раскрасневшимся носом. — Мышонок, ты чего… — растерялся Чонгук, войдя в комнату и увидев валяющуюся почти без жизни Тэхи. — Почему не позвонила? — подошёл поближе и присел на край кровати, осторожно натягивая одеяло повыше. — Ты снова заболела? Тэхи сначала чихнула, а потом ответила, еле выговаривая слова: — Я не знаю, где мой телефон. Я не смогла встать с кровати, чтобы найти его. — она потёрла нос и, тяжело сглотнув, прохрипела: — Чонгук, можешь, пожалуйста, принести мне воды, я очень хочу пить. И мне холодно. — Ты горишь. — нахмурился Чон, аккуратно убрав растрепавшиеся пряди с её лица и приложив ко лбу руку. — Сейчас принесу. Я вызову доктора Хвана. — Не стоит. — Тэхи ухватилась за руку Чона, остановив его, когда тот поднялся с кровати и потянулся в карман за своим телефоном. — Я всего лишь простудилась. Пару дней – и всё пройдёт. Вызывать врача Чонгук не стал, но доктору Хвану всё же позвонил, описал все симптомы и сразу же послал одного из подчинённых за лекарствами, что тот посоветовал. Чон принёс Тэхи и графин с водой, и шерстяной плед, и даже тёплые носки на неё натянул, убеждая её, что так она быстрее согреется. А через полчаса он уже стоял перед ней с небольшим подносом в руках, на котором были разложены необходимые лекарства, градусник, глубокая тарелка горячего домашнего бульона, пиала с рисом и столовые приборы. У Тэхи совсем не было сил. Сначала она отнекивалась, воротила нос от куриного супа, ссылаясь на отсутствие аппетита, но Чону всё-таки удалось впихнуть в неё несколько ложек горячей пищи. А после он напоил её невкусным сиропом от кашля и напичкал жаропонижающими. Чонгук носился вокруг неё, как умалишённый. На лицо был хмурым и недовольным. Ни один мускул его тела не выдавал его неочевидного беспокойства. И сам он себя словил на мысли о том, что переживает за неё, только когда в третий раз за час заставил её мерить температуру. Чонгук редко болел, поэтому совсем не знал, как ей помочь. Всё его недомогание сходило на нет после одной таблетки аспирина. Однако для Тэхи подобные методы лечения могли оказать противоположный эффект. Ещё будучи ребёнком, она часто оказывалась в больницах, пребывание в которых порой затягивалось на долгие недели. В подростковом возрасте Ким часто пропускала школу из-за слабого иммунитета. Подхватить простуду или заразиться от кого-то сезонным вирусом являлось скорее нормой, нежели чем-то пугающе необыкновенным. Лекарства подействовали не сразу. Спустя пару часов жар наконец-то спал, Тэхи смогла уснуть. Чонгук всё это время находился рядом с ней. Решение рабочих вопросов плавно перекочевало в список дел на завтрашний день. Он натянул на себя домашние джоггеры и толстовку, уселся в кресле с планшетом в руках и сам не заметил, как пару часов подряд подглядывал за спящей малышкой Ким, ни разу не взглянув на планы счетов компании на экране. А когда сумерки медленно стали накрывать город, непреодолимая тяга вновь повела Чонгука к его необъяснимому афродизиаку. Тэхи спала на боку, зарывшись носом в подушку. Её волосы непослушными локонами падали ей на лицо, ресницы слегка дрожали, и раскрасневшийся носик сопел. Он присел на корточки и осторожно коснулся высунутой из-под одеяла кисти. Чон склонился вперёд и оставил короткий поцелуй на её костяшках, втягивая носом еле сладкий запах пионов с её пальцев. Сейчас она была так спокойна и умиротворена, и Чонгук этот покой хотел видеть всегда. Самое интимное, что он испытывал с ней – спокойствие. Такое спокойствие, которое люди ищут на краях необъятной вселенной, в высоких горах или в старых отелях Франции. В лютой тишине или в самом сердце шторма. Он нашёл его в её тёплых, нежных руках и в её безмятежном сне. От него плечи расслаблялись, дышать становилось проще, да всё его нутро выворачивалось наизнанку и обретало гармонию. И желчь, и ярость, и нелюбовь присутствовали в жизни Чона в достаточной степени, чтобы перманентно ощущать себя на острие ножа. Поэтому Тэхи нужна была ему. Чонгук это ненавидел. Но трепет, случайно заполнивший всё пустое пространство в его груди, давно стал сильнее этой ненависти. И Чонгук не имел ни малейшего понятия, что ему делать с этим новым чувством. Чон был способен на многое, но ещё одна рана на её сердце, им же нанесённая, стала бы для него финальным ударом по устоявшимся жизненным принципам. Всемогущий Чонгук, но беспомощный в погоне за чистой душой. Наглый лжец, способный урывать крохи тепла лишь в моменты её забвения. Жестокий ублюдок, каждый раз бьющий по рукам, что тянутся к нему, чтобы обнять. Чонгук зарылся пальцами в свои волосы и, потерев лицо руками, поднялся с корточек и пошёл прочь из комнаты.

***

Для вечера среды на базе было довольно тихо. Главный производственный цех находился в черте города. Местность здесь была глухая и неприглядная. Чонгук оставил свой внедорожник у торца здания и вошёл через задний вход. В складском секторе работа уже была окончена. Все отгрузки происходили либо глубокой ночью, либо ранним утром. В производственном секторе осталось пару работяг. Они отсалютовали господину Чону и продолжили работу, не отвлекаясь от исполнения своих обязанностей. Чон ненадолго заглянул в штатный кабинет, что находился на втором этаже постройки, и сразу направился в тренировочный зал, откуда горел тусклый жёлтый свет. Он надеялся встретить там кого-то из своих людей, выполняющих поручения самого разнообразного спектра направленности, но нашёл только Хосока, не отрывающегося от груши для битья. — Что ты тут забыл? — вместо приветствия подал голос Чонгук. — И тебе привет! — Хосок на секунду выдавил свою больную улыбку и вновь набросился на грушу, яростно стирая в кровь костяшки под толстым слоем боксёрских перчаток. Чон поднял пачку сигарет, валяющуюся на скамейке рядом с курткой Хосока, и закурил. — Что-то случилось? — небрежно бросил Хо, не отвлекаясь от своего занятия. — С чего ты взял? — Чонгук присел на скамейку и выдохнул густой клубок дыма, наблюдая за младшим. Хосок на мгновение остановился, а после развернулся и, сбросив боксёрские перчатки под ноги, подошёл к Чону. Сдёрнул полотенце со скамейки и, утерев лицо, уселся рядом с другом. — Ты не приезжаешь сюда по вечерам. Только если расстроен. Или хочешь выпустить пар в зале. — Чонгук промолчал. — Если я не прав, можешь въехать мне по челюсти. — А ты в такое время обычно прожигаешь лёгкие травой в казино. — Хосок не ответил. — Если я не прав, можешь сломать мне руку. Они переглянулись. И заулыбались. — Придурок. — Чонгук толкнул младшего в плечо и потушил сигарету, скинув бычок в урну рядом. — Давай на ринг. — предложил Хосок, протягивая ему боксёрские перчатки. Чон ненадолго задумался. — Без правил? — По яйцам не бить! Чонгук скинул с себя толстовку и натянул перчатки, тут же перепрыгнув через натянутые жгуты, имитирующие квадратное поле ринга. Хосок выпил воды и сразу метнулся к Чону. — Давно мы с тобой не спаринговали. — заговорил Хо, вставая в стойку. — Ты так редко здесь появляешься, весь разнежился за работой с бумажками. — продолжал подтрунивать Хосок. —Офисный червяк. — Заткнись, Хосок! — прорычал Чонгук. — Ненавижу спаринговать с тобой. Ты слишком много разговариваешь. Это отвлекает. — Поэтому я и разговариваю. — на выдохе прохрипел Чон, уворачиваясь от первого удара старшего. — Ты всегда меня слушаешь. Это моё преимущество. — он напряжённо улыбался, но оставался на чеку, уклоняясь от лёгких ударов Чонгука. — Ну вот скажи, почему ты такой невнимательный? — Хо резко дёрнулся вперёд, влетев красной перчаткой в живот Чона. Он отшатнулся и поморщился. — Сучоныш. — ругнулся старший, блокируя следующий классический хук слева. — Так что, зачем пришёл сюда? — Хосок даже не собирался затыкаться. — Хотел выпустить пар? Мысли о Кан Намджуне доконали? — Я уложу в могилу этого француза. — прорычал Чонгук, въехав младшему по плечу. — Но сначала подорву к чёрту его империю, на его же глазах сожгу всё дотла. — кросс Чонгука не увенчался успехом. Вместо этого ему снова прилетело под дых. Со стороны сложилось бы впечатление, что Чонгук просто машет руками, бесцельно теряя силы. Хосок осторожничал, выжидал моменты и бил исподтишка, медленно осушая все мышцы противника. — Хочешь просто уничтожить все его точки сбыта? — нахмурился Хо, снова блокируя хук Чона. — Он крепкий орешек, будет не так просто. — Зашлём кого-нибудь в его организацию. Подломим его изнутри. А потом нанесём финальный удар. — Чонгук пробил блок младшего и так и добрался до его солнечного сплетения. — Ты же любишь зрелище, да, Хосок? — ответ от младшего Чона не заставил себя ждать. Череда ударов в голову заставила его пошатнуться. Хосок моментом воспользовался, повалил хёна на лопатки и продолжил боксировать. — Если ты уже всё придумал, тогда что тебя так беспокоит? — Хосок не позволял старшему продохнуть. Он знал, что Чонгук выносливее, но момент для джолта был подходящий. Чонгук и правда получал порцию болевых, не успевая блокировать каждый. — Может, ты из дома сбежал? С Тэхи душ не поделили? — Да замолчи уже! — взорвался Чон, брыкнувшись и влетев кулаком по рёбрам младшего. Хосок покорчился и тут же оказался скинутым с чужого торса. — Я нащупал правильный ответ? — улыбка не сходила с лица Хо. — Все твои мысли забиты одной лишь Ким Тэхи. Ты меня поражаешь. Она тебе так нравится? — Хосок успел подняться на ноги, но оказался снесённым к краю ринга. Чонгук зажал его в угол. — Тебе так интересно? — глаза Чонгука потемнели, и выражение его сменилось. Он вдруг сделался озлобленным и взбешённым. — Что эта девушка творит с тобой? Она такая хрупкая и безобидная. Хочу посмотреть, как ты превращаешься в зефир рядом с ней. — Хосок ловко уворачивался, не позволяя дотронуться до себя. И его смех злил Чонгука ещё сильнее, невольно вынуждая нападать агрессивнее. — Ты никогда не думал о том, зачем она тебе нужна? Тебе нравится издеваться над ней? Или это бессмысленная месть её папаше и брату… — Я не издеваюсь над ней! — рычит Чонгук, врезаясь коленом в бедро младшего Чона. — Тогда на кого ты так злишься? — Чонгук пропускает правый хук, заводясь до предела. Хосок слышит, как его волчий рык разлетается по залу и еле успевает уклониться от следующего прямого удара в голову. — На кого ты злишься, Чонгук? — Ты несёшь какой-то бред. — Ты сейчас взорвёшься от ярости. — Хосок продолжает донимать, лезет под кожу. Чёртов змей. — Ты ослеплён ею. Ты не видишь границ и толкаешь нас к пропасти. Тебе всего мало. Ты не боишься всё потерять. Что и кому ты хочешь доказать, Чонгук? С кем ты воюешь? На кого ты злишься? — Я злюсь на самого себя! — мощный апперкот прилетает Хосоку прямо по линии челюсти. Он прикусывает до крови язык и повисает на натянутых жгутах, ловя звёздочки перед глазами. В нокаут с одного удара. Чонгук нервно дышит, еле сдерживаясь, чтобы не разукрасить лицо младшего до конца. Хосок лишь продолжает улыбаться, как психбольной. Он жмурится и еле разлепляет глаза, не поддаваясь гудящей боли в голове. Чонгук резко отворачивается и, вцепившись зубами в липучку на боксёрской перчатке, освобождает сначала одну руку, а после сбрасывает мешающее снаряжение и со второй. Он перепрыгивает через натянутые канаты и сходит с ринга. — Я сам напросился… — бормочет Хосок, нагоняя Чонгука. — Ты специально разозлил меня. Ты даже не попробовал заблокировать удар. Ты хотел, чтобы я тебя ударил. — Так проще. Внутри меня происходит какая-то катастрофа. И твой удар не идёт с ней ни в какое сравнение. Мне не хорошо, хён. Я чувствую, что мы заходим слишком далеко. — Мы уже обсуждали это, Хосок. Франция – наше последнее дело. Вся Европа будет наша. Половина этого грёбаного мира будет в наших руках, разве это не прекрасно? — Прекрасного здесь мало. Мы рискуем, как ещё никогда не рисковали. На кону стоят наши головы. — Они всегда стояли на кону. — Я готов быть твоим псом, Чонгук. Я готов грызть для тебя глотки. Я готов играть по твоим правилам, быть правой рукой. Но ещё я твой друг. И что я не готов делать, так это терять тебя. — Хосок глотнул воды из оставленной на скамье бутылки, ополоснул рот, сплюнул кровь и уселся на бетонный пол. — Курить вредно. — пробормотал Чон, когда младший поджёг сигарету и прикрыл дрожащими руками окровавленное лицо. — Гнидой быть вредно! — огрызнулся Хо. — А я просто курю. — Чонгук молча уселся рядом. — Мне спокойно, когда она со мной. — заговорил Чонгук спустя несколько минут молчания. — Я про Тэхи. Не знаю, как она это делает, но когда она рядом, я перестаю быть тем, кем меня видят люди. Я становлюсь просто Чонгуком. Нормальным человеком с нормальной жизнью. И мне кажется, что я никогда не убивал, никогда не истекал кровью и никогда не грешил. Я не могу объяснить это, но мне кажется, что у меня появился страх. Поэтому ты не прав. Мне есть, что терять. И я злюсь на самого себя, потому что страх потерять Ким Тэхи не входил в мои планы. — Чонгук, — болезненно усмехнулся Хосок. — ты уже потерял её. В тот самый момент, когда появился в её жизни. — Нет. — замотал головой старший, отказываясь верить в слова младшего Чона. — Это не так. Она поклялась мне. — Из-за страха. — Я был готов отпустить её. — Ты не отпустишь её, даже если завтра наступит конец света и вместо всех пустынь в мире будет Атлантида. Ты эгоист. Я тебя знаю. — хмыкнул Хо. — Хосок, мне кажется, я схожу с ума. Я никогда ещё не чувствовал себя так ничтожно из-за собственных поступков. У меня едет крыша. Всё из-за этой девчонки. Я же… — запнулся на секунду. — Я насильник. А она жертва. И всё бы ничего, но… — слова давались Чону с трудом. — но мне становится очень плохо, когда очень плохо ей. А ей плохо всегда. Она сказала, что мои извинения не вернут ей брата. — Что? — встрепенулся Хосок. — Ты просил прощения? За все годы нашей дружбы ты извинялся передо мной раза два-три максимум! А с ней ты знаком меньше полугода и уже успел попросить прощения? Чёрт возьми, хён, да ты по уши влюблён. — Не говори ерунды. — буркнул Чонгук. — Мне просто с ней хорошо. Даже когда плохо. — Эй, — взбодрился младший, заулыбавшись. — Меня поражает то, как сильно ты сожалеешь об этом. Это на тебя не похоже. Думаю, Ким Тэхи удалось вернуть тебе то, что забрала улица. Ты должен ей. Поэтому, Чонгук, если ты действительно хочешь удержать её – борись за её любовь. Влюбившему любовь велела любить. — Какая любовь, Хосок? — засмеялся Чонгук, еле скрывая надежду на то, что слова младшего правдивы. — Мне незнакомо это слово. Я не умею любить. — Попроси её научить тебя. Поверь, Тэхи это умеет лучше всех. — Она меня никогда не простит. — Она слишком добра и мягкосердечна, чтобы всю жизнь держать злость и обиду. — Как ты можешь так просто говорить о таких вещах, когда мы на пороге войны… — И мы её проиграем. — перебил Хосок. — Ты гениальный человек, Чон Чонгук, но если ты не расставишь приоритеты, мы все пойдём ко дну. Сомнения порождают хаос. Если ты засомневаешься хотя бы на долю секунды, всё рухнет. — Вычеркни эти слова из лексикона. Мы ни за что на свете не проиграем. Ты мне веришь? — Чон поднял взгляд с собственных кроссовок на Хосока. Хосок был встревоженным. Его брови сошлись на переносице, и морщины залегли на лбу, как у глубокого старца. Хосоку всё это не нравилось. Он упирался и отговаривал Чонгука, но старший был непреклонен. И всё же Чонгук уже всё решил. И Хосок, сжав зубы и отвернувшись, пробормотал: — Верю. — твёрдо и с уверенностью в том, что завтра всё ещё будет светить солнце, будут петь птицы и кровь по венам их тоже будет течь.

***

Тэхи пролежала в кровати ровно неделю. Слабость и апатия напали на неё сразу после нескольких дней высокой температуры и больного горла. Под конец больничного она совсем расклеилась, не хотела ни завтракать, ни обедать, ни ужинать. Не хотела вставать с кровати, даже делать накопившуюся домашку не желала. Она всё крутила и крутила в голове тот день, когда ледяное дыхание смерти пустило мурашки по её спине и в очередной раз не сумело дотянуться до неё. Чонгук вырывал её из рук костлявой раз за разом, и Тэхи уже не понимала, благодарить Чона или ненавидеть его. Чонгук вернулся в пентхаус ранним днём субботы с заявлением о том, что Тэхи не может продолжать лежать камнем в постели всю оставшуюся жизнь и ей необходимо подышать свежим воздухом. Малышка Ким восприняла его слова как данность. Она натянула на себя первый попавшийся тёплый костюм, закуталась в зимнее пальто, намотала толстый шарф на шею и ждала его на пороге спальни уже через десять минут после его обращения. Тэхи не спрашивала, куда они едут. Молча следовала за Чоном, куда бы он её ни вёл. Он оставил машину неподалёку от хвойного парка. Вышел первым и открыл дверь для Тэхи, помогая ей спуститься с высокой ступеньки тонированного Брабуса. — Зачем мы сюда приехали? — спросила Тэхи после пяти минут прогулки по извилистым дорожкам, не чищенным от снега. Вокруг одни ёлки и ели. Изредка на неказистых тропах встречались ветхие скамейки, подножия которых были завалены маленькими шишками и еловыми ветками. Людей почти не было. Солнце только близилось к горизонту. — Подумал, тебе захочется проветриться после недели, проведённой в четырёх стенах. — Чонгук старался идти в её темпе, при этом оставаясь на шаг позади. Малышка Ким медленно плелась, смотря себе под ноги. Лицо её осунулось после болезни. И вся она была какой-то вялой и безжизненной. В глазах у неё виднелось бесцветное отражение её пресной реальности, с которой она смирилась окончательно. Реальность, в которой она должна оставить позади все ужасы, что были преодолены ею с высоко поднятой головой. Реальность, в которой Чон Чонгук будет всегда. Каждый день. Каждый час. Каждую секунду её жизни. Чонгук будет рядом. И это даже не приговор. Это уверенность в том, что жизнь её случайно не оборвётся. — Мы недалеко от города, но здесь хороший воздух. — И правда. — Тэхи вдруг улыбнулась, глубоко вдохнув и ощутив сладковатый привкус пихты на кончике языка. — Мне тут нравится. — она на долю секунды обернулась, радостно взглянув на Чонгука, который неотрывно наблюдал за её макушкой, и ускорила шаг. Прогулка и правда пошла ей на пользу. Уже через пятнадцать минут она впервые за долгое время почувствовала прилив энергии. Тэхи любила красоту, любила созерцать прекрасное. Заметённые дорожки, кажущиеся бесконечно длинными, высокие деревья, гордо расправившие пушистые ветки, и солнце, слепящее на закате сильнее всего, приводили её внутреннего эстета в тихий восторг. — Почему ты показал мне этот парк только сейчас? Здесь так красиво! — выдохнула Тэхи горячий пар в морозный воздух и снова бросила взгляд через плечо. — Потому что я ненавижу это место. — почти бесшумно пробормотал Чон, слегка нахмурившись. — Что? — не расслышала малышка Ким. — Мышонок, — тут же воодушевился Чонгук, поравнявшись с ней и протянув свою кисть. — дашь мне свою руку? Тэхи в недоумении глянула на Чона, широко распахнув глаза, и через мгновение выудила маленькую ручонку из кармана шерстяного пальто, чтобы сплести свои замёрзшие пальцы с его горячими фалангами. — Нам сюда! — Чонгук потянул её в сторону, уводя от главной широкой тропы в глубь хвойной чащи, и уже через пару минут они вышли к небольшому озеру, покрытому проплешинами лазурного льда. Тэхи сначала плелась за Чоном нехотя, но когда увидела отблески закатного солнца в небесно-голубом озере и грузные ветки елей, заваленные снежными облаками, сама сорвалась на бег. Она отпустила мужскую руку и вприпрыжку помчалась вперёд, влетая на деревянный мостик и хватаясь за укрытые снегом перила. — Чонгук, это похоже на сказку! — радостно воскликнула Тэхи, крутя головой во все стороны и разглядывая каждый кусочек зимнего пейзажа. Вода в озере, через которое был протянут мостик, была кристально чистой, и даже мелкие камни, коими было усыпано всё дно, виднелись как на ладони. Тэхи смотрела под ноги, и ей казалось, протяни руку, коснись тонкой мерцающей корки льда, и тут же достанешь круглый плоский камешек. На всей прозрачной глади переливалось отражение густой хвои, через пушистые ветви которой пробиралось жёлтое солнышка. — Я знал, что тебе понравится. — удовлетворенно проговорил Чонгук, нагнав Тэхи и остановившись по правую руку от неё. — Жаль, что я не взяла свой блокнот для зарисовок. И акварельные карандаши… Я могла бы сделать скетчи для проектной работы по живописи. Чонгук, мы же сможем приехать сюда ещё раз? Давай приедем, а? — Тэхи впервые за долгое время обратила на Чона свой взгляд, искрящийся неподдельной радостью, и он затаил дыхание. Хотел полюбоваться им подольше. Что-то космическое, бесконечно искреннее, детское и доброе было собрано в её карамельных радужках, мерцающих бриллиантовой крошкой от яркого солнца. Чонгук сходил с ума, не веря тому, что человек способен, не произнеся ни слова, одним лишь взглядом благодарить и признаваться в чувствах. — Ты чего улыбаешься? — спросила Ким, задумчиво склонив голову к плечу и распахнув раскосые глазки ещё шире. Чон сначала опомнился, нервно кашлянул, вернув на лицо прежнюю нагловатую ухмылку, только после ответил: — Приедем. Скажи мне, когда захочешь вернуться сюда ещё раз. Можем приехать на следующих выходных. — Но ведь в следующую субботу Рождество! — воскликнула Ким и сама же поразилась тому, как быстро, точно породистые арабские скакуны, несутся недели, дни и часы. Для Тэхи Рождество всегда было праздником особенным, полным волшебства и чуда. Она никогда не справляла Рождество в одиночку, но после смерти бабушки всегда чувствовала себя в этот день одиноко. И всё же на утро после празднования что-то магическое и уютное каждый раз стучалось в её морозное окно. Однако по взгляду Чона стало ясно одно – он этот день праздником не считает. — Только не говори, что ты не празднуешь Рождество… — растерянно промямлила Тэхи. — А как же ёлка и подарки, и рождественское чудо… — Чудес не бывает. — снисходительность в его голосе заставила Тэхи вновь погрустнеть. Он принимал её слова за глупый, детский лепет, и это не могло не расстраивать. Но даже несмотря на то, что взгляды их во многих вопросах расходились, Чонгук по-прежнему был заворожён каждым её вдохом и каждым выдохом. Он пьянел от красоты, которую когда-то разглядел, и не переставал удивляться тому, сколько нежности, трепета и чистоты, сколько невинности и божественности заключено в каждом взмахе её ресниц. Впервые Чонгук чувствовал, что Ким Тэхи не просто тело, которым хочется владеть. Она куда больше. И даже мысли о том, в какую лужу дерьма он её окунул, заставляли его мелко дрожать от ярости на самого себя. Все эти грёзы о плотских утехах, поселившиеся в его голове, точно яблоко раздора, в их первую встречу, не были достойны не то что быть совершёнными, сама идея в зародыше уже являлась оскорблением. Коварное преступление против морали, которую Чонгук утратил ещё будучи подростком и вновь обрёл, совершив бесчисленное количество грехов на одну незапятнанную душу. — Давай не будем останавливаться. Ты можешь замёрзнуть. — и Чонгук вновь ухватил её за руку, крепко сжал прохладную ладошку и потащил её на заметённые пушистым снегом тропы, отгоняя прочь мысли о собственной неправоте и выхватывая крошечные моменты её ласковости, которая отчётливо ощущалась в её нежной хватке. Они долго гуляли. Чонгук её не отпускал. Тэхи грела свои пальцы об его шершавые фаланги и с грустью поглядывала на его побитые костяшки. Страшно ей было думать о том, почему они всегда налиты кровь. И почему на его теле столько шрамов. И почему он такой с виду холодный, но, копни чуть глубже, посмотри немного пристальнее, и сразу становится заметно, какой он неприкаянный. — А что это за здание? — вдруг спросила Тэхи, нарушив гармонию далёкого птичьего пения. Свободной рукой она указала на серую кирпичную верхушку, еле проглядывающую через плотный занавес зелёных макушек. Чонгук нахмурился и замедлил шаг. — Это сиротский дом. — ответил не сразу. — Самый настоящий Ад на Земле. Тэхи резко остановилась, и руки их разъединились, упав по швам их зимних пальто. Мысли одна за другой начали заполонять её умиротворённое сознание, нарушая в нём и без того шаткое равновесие. Чонгук замер в шаге от неё, не оборачивался. Смотрел куда-то вперёд, почти не дышал. Пока не ощутил слабую хватку на своём плече. Тэхи на себя его потянула, к ней лицом встать вынудила. Глаза Чона, кристальные и прозрачные, пропитанные отчаянным смирением, кольнули её сердце ржавой иглой и заразили своей болью. — Это приют, о котором ты рассказывал? В котором ты… вырос? — неуверенно проговорила Тэхи, пытаясь уловить взгляд Чона, смотрящий сквозь неё. — Чонгук… — потрясла его за плечо, но слов подтверждения от него так и не услышала. Зато ответ получила. Он молчанием отвечал. Отвечал так, как иногда отвечала Тэхи на его вопросы, что за грудки хватали и душить начинали, язык повернуть не позволяли. — Пошли! Давай зайдём ненадолго. Давай же! — Тэхи его за руку вновь взяла, пальцы сплела и повела, потащила его за собой. — Не думаешь, что это плохая идея… — Чонгука осенило, лишь когда они уже пересекли ветхую калитку и ступили на территорию комплекса. Он был недоволен, и одним только басом всё своё недовольство демонстрировал. — Мы всего на пару минут. Тэхи, быстро, пока Чон окончательно не воспротивился, нырнула в главную входную дверь и потянула его следом. Они почти вломились в приёмное отделение детского дома. И у Чонгука, не имеющего ни малейшего желания здесь находиться, поплыли перед глазами картины его прошлого. Детство, что было нагло и незаконно отобрано, вновь восстало перед ним. Стены были всё ещё серыми и убогими, а лампы всё так же горели тошнотворным белым светом. Будто время в этом месте когда-то остановило свой ход, и ничего здесь не смело меняться. Холод был таким же сильным, как и раньше. И пальто перестало греть его окрепшее за годы тело. Он вдруг снова сделался маленьким и обездоленным, слабым, не имеющим сил сопротивляться гнёту «дыры». И так его заворожила эта убогость и зловещая ничтожность, что язык его пересох и прилип к нёбу, тело прошибла мелкая дрожь. И вот он, мальчишка, снова стоит у этих дверей и отчаянно ждёт, когда за ним придут, когда его заберут, когда ему наконец-то помогут. Настолько омертвело это место, что даже тусклая ваза, стоящая на стойке приёма, оставалась на том же самом месте, будто никто и никогда даже не думал её убрать или передвинуть. Обстановка внутри была жуткой. Тэхи недоумевала, как это место, непригодное для жизни, может являться прибежищем для маленьких, неокрепших душ. Серость и затхлость, грязь и пыль, болезнь и безнадёжность. Всё это въелось в обветшалые стены и старенькую мебель, в деревянные полы и даже в крышу, на которой цвели узоры ржавчины. — Добрый вечер. Я могу вам чем-нибудь помочь? — за их спинами раздался тяжёлый женский голос, и они обернулись в ту же секунду. Тэхи вздрогнула от неожиданности. Чон содрогнулся от воспоминаний, хлынувших по потокам сознания новой упрямой волной. Сколько он ни жмурился, а головная боль только крепчала, заставляла вспоминать о прошлом. Узкие, злые глазки сверкнули в тусклом свете люминесцентных ламп. Женщина в возрасте, тучная, морщинистая, неприветливая, застала врасплох нежданных гостей. Чонгук сощурился и пригляделся. И пока Тэхи перебрасывала взгляд с консьержки на Чона, приценивающегося и напряжённого, последнего хватили разряды тока. Он широко распахнул глаза, узнав в человеке напротив своего давнего врага, сжал челюсть и резко высвободил свою руку от мягкой хватки Ким. Его желваки заиграли, и всё его лицо перекосилось от отвращения и злости. Чонгук вдруг сорвался на бег и полетел вдоль узкого коридора прямо к лестнице, расположение которой знал наизусть. — Чонгук! — он не слышал восклицания Тэхи, которая помчалась за ним. — Ты куда? Постой! — Не слышал и оханья местной няньки, что не переставала возмущаться и сыпала яростные угрозы, еле поспевая за парой. Чон пронёсся мимо уродливой столовой и безобразных спальных залов. Пересёк весь второй этаж и добрался до нужной двери. Древесина была иссохшей и покорёженной, но замок всё ещё оставался крепким. Чонгук судорожно задёргал ручку и, с третьего раза смекнув, что дверь заперта на ключ, со всей силы влетел плечом в некрепкую створу. Она не поддалась с первого раза. И со второго лишь хлипко затряслась. Но после череды ударов грубыми ботинками по облезлой ручке, крепление всё же не выдержало напора. Чонгук выломал дверь и ввалился в безобразную каморку, в свою серую клетку, в которой провёл несчетное количество дней, недель и месяцев. Тут же, как ошпаренный, попятился назад. Он замер. Оцепенел. И Тэхи, поспевшая к моменту его ступора, непонимающе уставилась на вышибленную с петель дверь и обомлевшего Чона. — Чонгук, что происходит… — она взяла разгон, приблизилась к мужчине, ступила вперёд, заглянув на мгновение внутрь, и остолбенела. От ужаса сердце её упало к желудку. Тэхи приоткрыла рот и, оттолкнувшись от дверного косяка, засеменила обратно. Ударилась спиной о вросшую в прогнивший пол фигуру Чона и вновь содрогнулась. Его рука аккуратно улеглась на её плече и поползла до запястья. Чонгук медленно перетянул Тэхи за свою спину, надеясь спрятать её от этой зверской картины перед их глазами. Но было уже поздно. Он подушечками собственных пальцев чувствовал вибрацию её тела, что дрожало от быстрых скачков её сердца. Они вместе поранились о животрепещущую реальность, задевшую каждого по-разному, но боль причиняющую одинаковую. — Кто вы такие? Что вы себе позволяете? — перед ними выросла фигура разгневанной старухи. Она, точно коршун, влетела в дверной проём, перекрывая проход и скрывая своим иссохшим, облачённым в чёрные балахоны телом то, что находилось внутри. — Ты, гадкая мразь, ещё спрашиваешь о таком? — Чонгук рычал, и ярость его, заполнившая всё пространство, была настолько сильной и горячей, что выжигала весь кислород в воздухе. Он кинулся на воспитательницу, ту самую, что доживала свой век и оставалась всё это время в его голове лишь призрачным образом из прошлого. На ту, которая стала его первым врагом и его первой войной. Надзирательница, оставившая на его теле и на душе первые шрамы, показавшая ему значение слова «боль», утопившая его мечты о лёгкости бытия и выкорчевавшая из него всякие чувства, наконец-то содрогалась в его руках и трепетала перед ним, как перед самым страшным существом. Существом, уродливым душой и убитым отчаянием. Перед монстром, которого она сама когда-то и породила. — Что вам нужно? Оставьте меня! Я дам вам деньги! Сколько вам надо? — лепетала воспитательница скрипучим голосом. — Не помнишь меня? — шептал Чонгук, прижимая дряблое старушечье тело к стене. Присмотрись. Хорошенько присмотрись, госпожа Со. Совсем никого тебе не напоминаю? — заулыбался, показывая клыки и сжимая до онемения ослабшие плечи бабки. — Чонгук. Чон Чонгук. Твой любимец. Ты не могла так просто меня забыть, мы с тобой столько прошли вместе. — Я… Да! Я помню тебя… — вдруг уняв дрожь и приглядевшись к грубым мужским чертам, выдала нянька. — Непослушный мерзавец. Ты был настоящим извергом! — Я и сейчас им остаюсь. Ты ведь знала, кем был тот мужчина, когда отдавала меня ему на растерзание. Ты знала и всё равно сплавила меня, потому что он заплатил. Думала, я тогда подох? Думала, мы больше не встретимся? — Чон вцепился в её горло, и пока звучала его отчаянная тирада, старуха медленно теряла сознание. — Чонгук, прекрати! — Ким почти сразу догадалась, что сорвался Чон не на ровном месте, а лишь от встречи с воспитательницей, которая должна была когда-то заменить ему мать, но стала неумелым палачом, толкнувшим неокрепшего мальчугана к краю пропасти. Она не видела в глазах этой пожилой женщины ни капли сожаления о содеянном. Там была лишь желчь и ненависть, а ещё возмущение и негодование от того, что её план разделаться с мальчишкой не увенчался успехом. Теперь пришло её время платить по счетам. Только Тэхи не могла смотреть на эту безжалостную расплату. — Чонгук, здесь же ребёнок! — закричала Тэхи, ухватившись за руку мужчины в попытке высвободить старушку из-под его зловещего, свирепого натиска. На удивление, её предостережение сработало, и Чон, злобно рыкнув, отпрянул от старухи. Последняя съехала по стенке вниз и зашлась в приступе кашля. Из-за переломанной двери показалась чёрная макушка. — Ты можешь выходить. — спустя несколько мгновений тишины наконец выговорила Тэхи и жестом позвала мальчика, прежде забившегося в самый тёмный угол бетонной коробки, к себе. Тощий, неряшливый мальчишка лет восьми-девяти таки вышел из-за двери. Он весь дрожал от страха и совсем не понимал, что происходит. Но почему-то добродушная, лукавая улыбка загадочной незнакомки заворожила его, и он ей доверился. Он, прихрамывая на левую ногу, засеменил к проходу и осторожно высунул голову, рассматривая обстановку снаружи. Встретился взглядом с воспитательницей и тут же, перепугавшись, стрельнул большими, невинными глазками на Ким Тэхи. — Всё в порядке. Иди ко мне. — аккуратно позвала Ким и присела на корточки. Она словила мальчика за плечи и крепко прижала к себе. — Всё хорошо. Как тебя зовут? — Чонгун. — тихо отозвался ребёнок. Он, точно оголодавший до ласки зверёк, вжался в чужое податливое тело и зарылся носом в шёлковые волосы, стараясь спрятаться в них от всего мира. Всё вокруг казалось пугающим и напирающим, но нежные женские руки гладили его спину с трепетом и заботой. С ними было не так страшно. — Вы пришли, чтобы забрать меня? Вы будете моими родителями? — прошептал Чонгун, перебирая пальчиками длинные волосы Тэхи. Малышка Ким осторожно отпрянула от ребёнка и бросила на Чонгука растерянный взгляд, одними лишь глазами спрашивая у мужчины: «Как мне ему ответить?». Чонгук лишь приподнял брови и напрягся сильнее прежнего. — Чонгун, у тебя что-то болит? Почему ты оказался в этой комнате? — Тэхи перевела тему, понимая, что дать такой ответ, который хочет услышать малыш, она не может. — Потому что я не осознал свою ошибку. — пробормотал Чонгун, и Чон яростно шикнул, бросив на старуху злобный взгляд. — Меня побили, потому что я это заслужил. — просто отвечал мальчик, повторяя слова, которые ему твердили перед каждой поркой. Тэхи побледнела и прижала мальчишку к себе ещё сильнее. — Никто не заслуживает, чтобы ему причиняли вред. Чонгун, ты сильный мальчик! А знаешь, у меня для тебя кое-что есть… Чонгук наблюдал, как Тэхи вытаскивает из кармана своего пальто горсть леденцов и протягивает их ребёнку. А потом она увлекает его в непринуждённую беседу, стремясь отвлечь от происходящего. Мальчишка улыбался и с интересом рассматривал её. Он гладил её волосы и не хотел, чтобы она его отпускала. На долю секунды Чон даже заревновал, но потом усмехнулся с собственной глупости. Он тоже хотел гладить её волосы. Ему тоже нравился их запах. Ему тоже хотелось, чтобы она его не отпускала. Он видел в её блестящих от слёз глазах неистовое рвение помочь. Спасти. Только спасала Тэхи не этого малыша. Она спасала самого Чонгука. Пришла за ним. Вытащила его из «дыры», в которой он был заперт вплоть до сегодняшнего дня. — Вы больше не будете здесь работать, госпожа Со. — шёпотом обратился Чонгук к надзирательнице, лукаво заулыбавшись. — Ошибкой было думать, что ты давно иссыхаешь в могиле. Теперь ты проведёшь остаток своих дней за решёткой, в одиночной камере. Будешь гнить в бетонных стенах до последнего вдоха. Надеюсь, там твой рассудок помутнеет так же, как мутнел мой. И рассудок этого ни в чём неповинного мальчика. — Этот приют держится благодаря мне… — закряхтела в ответ старуха. — Больше нет. — Чон даже не стал её дослушивать. — Я прослежу за этим местом. Уж поверь, никто даже не заметит твоего исчезновения. Без тебя станет лучше. И пока Тэхи развлекала малыша, Чонгук быстро обзванивал своих секретарей и помощников, требую немедленно выслать к нему людей и заняться вопросами финансирования и реконструкции детского приюта. Уже через час на место прибыл полицейский наряд, съехались попечительский совет и юристы Чона, тут же приступившие к составлению договоров о спонсорских программах «JJCompany». Малышку Ким затянула толпа набежавших детей. Она старалась уделить внимание каждому, но явно не справлялась с таким количеством ребятишек. — Мы уходим. — строго скомандовал Чонгук, когда все резко образовавшиеся вопросы наконец были улажены. Поднялся детский гомон. Расстроенные мальчишки не хотели отпускать Тэхи. — Мне уже пора, но я ещё вернусь! — прощаясь, успокаивала их Ким. И под детские возгласы Чон таки вывел её из обветшалого здания. Они возвращались к машине тем же путём. Хвойный парк погрузился в сумрачное спокойствие. Редкие фонари освещали снежные дорожки. Они шли в тишине. — Зачем ты меня туда затащила? — Чонгук первым нарушил молчание. — Я всего лишь хотела сделать пожертвование от своего имени. Мне казалось, что ты часто там бывал и знал, как обстоят дела в приюте. Я никак не могла предположить, что всё так обернётся. Я надеюсь, что ты на меня не злишься. Всё ведь хорошо закончилось! Ты спас этого мальчика. И хотя он поглядывал на тебя испуганно, в его глазах было столько благодарности! И все эти дети… Чонгук, ты хотя бы понимаешь, как помог им! У них ведь будет хорошая жизнь!? — Уж точно лучше, чем у меня. — хмыкнул Чон. Но Тэхи знала, что сарказм его напускной. Она видела, как в нём всё горело и выворачивалось наизнанку при виде маленьких и голодных оборванцев. Тягости, через которые он прошёл, Чонгук не пожелал бы даже врагу. — Чонгук, ты ведь теперь будешь финансировать это место… Это здание сильно изменится. Там станет тепло и уютно. И у этих детей будет всё необходимое для роста и развития. Я бы могла приезжать к мальчикам по выходным, проводить для них уроки рисования! Ты же не будешь против? — Тэхи говорила, как заведённая. А Чон краем глаза наблюдал за её вдохновлённой тирадой, совсем немного завидуя этим мальчика. Она открывала перед ними свою душу нараспашку, и ему хотелось, чтобы так же искренна Тэхи была и с ним. — Чонгук, ты правильно поступил! Я бы никогда так не осмелилась, но ты – это совсем другой склад личности. Я тебе поражаюсь. Когда-нибудь, и у тебя появятся дети, и тогда… — У меня не будет детей. — вдруг взбудоражился, нахмурился. Тэхи насторожилась и ненадолго замолчала. Она его мнения не понимала, хотелось спросить «почему», но, пожалуй, на сегодня с него хватит. Испытывать столько эмоций в один момент вредно для здоровья. — Чонгук, как думаешь, мы могли бы стать друзьями, если бы познакомились при других обстоятельствах? — когда возбуждение от пережитого унялось, Тэхи задумалась совсем о другом. О Чонгуке. Теперь она видела в его действиях столько же жестокости, сколько справедливости в них было на самом деле. Его рука сама провозгласила себя невидимым карателем, и складывалось такое ощущение, что у неё было на это право. Невидимым мечом он безжалостно отсекал головы с тел, внутри которых роились потерянные души. И Тэхи наконец-то понимала, что он не сумасшедший и он не спятил от собственной ярости. Эту ношу на него взвалили небеса. И он бы рад от неё избавиться, да только погряз в этом дерьме без единого шанса на спасательную шлюпку. Он не плохой и не хороший. Он что-то между тем, как хочется и как правильно. Совсем такой же, как и она. Как и все люди. — Думаешь, у нас получилось бы дружить? — Нет. — категорично, но с улыбкой. — Мы бы ни за что на свете, ни при каких обстоятельствах не смогли дружить. — Почему? — Ким насупилась, негодуя уставилась на его профиль. — Потому что ты бы влюбилась в меня без памяти. — пошутил Чон, и Тэхи заливисто рассмеялась. — Какая глупость, Чонгук! Придумал бы что-то более правдоподобное. Скорее, это ты бегал бы за мной… Ты бы влюбился. Сильно. Как в сказке. Или в романе. Полюбил бы меня по-настоящему. Не издевался и не мучал бы меня. Заботился обо мне… — Тэхи, — резко прервал он её грёзы. На лицо сделался серьёзным, хмурым и холодным. Глаза его были холоднее сосулек, свисающих с краёв корявых скамеек. Он дёрнул её за руку, вынуждая остановиться. Ким чуть не взвизгнула от неожиданности, но злиться не стала. Чонгук по-другому не умел. Он всё делал с наглостью, с грубостью, со страстью, будто вырывал из когтистых лап судьбы свой кусок мяса. — я… Я уже влюблён, но — Я не умею любить. Я могу только разрушать и приносить горе. — Это неправда. — она спокойно закачала головой, и взгляд её прояснился. Нежный, обволакивающий взгляд, заполняющий все дыры в его сердце, обрушился на Чонгука неожиданной волной искренности, о которой он мечтал последние недели. — Если у тебя никогда не было возможности проявить свою любовь, это ещё не значит, что ты на неё не способен. Да оглянись же, ты только что подарил десяткам детей достойную жизнь. Ужасы, которые ты видел, их не коснутся. Это ли не созидание в чистом виде? Он вдруг улыбнулся уголком губ, а потом забегал глазами по её лицу. Откуда-то она находила в нём хорошее. Сначала ему это не нравилось. Но не нравилось лишь от незнания, от того, что не понимал он веса её эмпатии, которая лечила. Он ухватился за края её шарфа и начал мотать его вокруг тонкой шеи. — Ты же только выздоровела. — нервно бормотал Чонгук, завязывая морские узлы из её шерстяного палантина. Он резко стал всполошённым и взвинченным. Не было в нём привычного мертвецкого спокойствия и ярости не было. Даже пальцы его слегка подрагивали. Пока Тэхи не ухватилась за замёрзшие фаланги и одними глазами не спросила, почему он так засуетился. Чонгук замер на пару секунд. Уставился на её кристально-чистые, блестящие от холода глаза, а потом невидимая сила подтолкнула его, и он прильнул к её телу. Тесно прижался к ней, сцепил руки на пояснице. Сам того не понимая, Чон благодарил её. И Тэхи мягко заулыбалась, потому что поняла – осада Чонгука рухнула окончательно.