Timeless

авторский камбэк, господа~ спасибо всем, кто ждал, спасибо тем, кто дождался. я вас люблю^^ как и обещала - размораживаю эту историю и постараюсь вас не разочаровать. с уважением, ваш автор~~^^ 용감 Проходит ещё пара дней, которые Сехун вкалывает, как проклятый, прежде чем на телефон поступает звонок от взволнованного Чанёля. Голос выдает его – Сехун понимает, что дело серьезное, и соглашается встретиться возле больницы через 30 минут. Когда через полчаса он оказывается у главного входа, то слышит, что одна из новеньких медсестер в отделении на просьбу Лухана все-таки подала ему зеркало… Чанёль наотрез отказывается идти вместе с художником в палату, аргументируя это тем, что сейчас Лухану навряд ли нужен кто-то кроме Сехуна. Сехун залетает в палату без стука, но видит лишь как олененок лежит на койке, свернувшись калачиком, натянув одеяло с головой. На первый взгляд даже кажется, что он спит. Сехун осторожно обходит койку, целует одеяло в том месте, где, по идее, должна быть голова, и тихо шепчет: - Привет. Он садится на кресло рядом и выжидает. Проходит несколько минут, прежде чем его бедный мальчик медленно приспускает одеяло с лица. У Сехуна сердце сжимается, когда он видит красные, видимо, от недавних слез, глаза Лухана. Они оба молчат. Ни слова. Тишина начинает давить. Лухан приподнимается и садится на постели. Сехун молча поднимается с кресла и присаживается рядом, обнимая любимого. Кладет его голову к себе на плечо и просто шепчет, словно боясь нарушить тишину, в которой всего лишь они вдвоем и их горе: - Мы справимся, слышишь. Мы справимся. Скоро тебя выпишут, а потом… Ты же знаешь, современная медицина творит чудеса. Я… Я сделаю всё, слышишь? Я обещаю. Только не закрывайся в себе, хорошо? Он ещё безумно хочет сказать, что всё хорошо, ведь он рядом, ведь он всегда будет рядом. Но боится, что навряд ли это подходящий момент, что олененку сейчас не до этого, что он подавлен, а художник тут со своими эгоистичными наклонностями. Он не знает одного: что фотографу сейчас, как воздух, необходимы именно эти слова. Но Лухан молчит, потому что боится, что не имеет теперь права спрашивать об этом. Что навряд ли художнику сейчас до этого, что он и так измучен постоянными заботами о том, как достать деньги для лечения своего горе-парня. Он чувствует огромный комплекс вины, что это случилось именно с ним, и Сехуну теперь приходится возиться, не имея права бросить его, ведь это, как минимум, бесчеловечно. Они снова молчат оба. Слова рвутся наружу, но каждый сдерживает себя любой ценой, ведь страх потерять сильнее. Малодушно труся, они молчат так ещё некоторое время, пока в палату не заходит врач. Доктор Ко извиняется за вторжение и интересуется самочувствием Лухана. Лухан отвечает на несколько стандартных вопросов, в конце всё же не сдерживаясь: - Доктор, это можно исправить? – Он дотрагивается ладонью до повязки на правой стороне лица. Доктор в замешательстве забывает следующий вопрос, который он хотел задать, и отвечает, спустя мгновение: - Разумеется, молодой человек. На следующей неделе Вас, по всей видимости, уже можно будет выписывать, поскольку угрозы Вашему здоровью больше нет, и Вы сможете в полной мере заняться своим лицом. Только теперь помимо хорошего питания, витаминов, отдыха, любви и заботы Вам потребуется ещё и вмешательство пластического хирурга. Сехун смеряет врача взглядом, который подтверждает, что шутливый тон, которым был сказан этот пассаж, в данной ситуации явно неуместен. Врач, впрочем, тоже понимает это и, откашлявшись, продолжает: - В любом случае, в первую очередь Вам нужно проконсультироваться с пластическим хирургом. Я не по этой части. Извините, мне нужно продолжить обход. Я навещу Вас завтра. Как только дверь за ним закрывается, Лухан начинает: - Знаешь, Сехуни, у меня к тебе только одна просьба… - Я тебя внимательно слушаю. - Побудь со мной эту неделю до выписки. Не бросай. А потом, когда все увидят меня, тогда и скажем, что, вообще-то, мы уже расстались. Сехун хмурит брови в немом вопросе. Лухан прочищает горло. Видно, что эти слова даются ему с большим трудом: - Ну… Ты же не можешь встречаться с такой калекой, как я. Просто я прошу тебя: не бросай меня прямо сейчас, хорошо? Ведь пока никто, кроме Чанёля, не знает, что я такой… безобразный. А когда меня выпишут… Я справлюсь, наверное… Впереди ещё целая неделя, я что-нибудь придумаю. Ты только эту неделю постарайся сделать вид, что всё ещё любишь меня, хорошо? Что я не противен тебе настолько, насколько хочется. Я знаю, что нельзя просить об этом. Но... но… прости, я не могу иначе… Оказывается, я такой эгоист, Сехуни… Его голос срывается ещё где-то в середине этого монолога. Но он собирается с силами и договаривает. Он говорит-говорит, боясь остановиться. Боясь, что молчание Сехуна означает отказ. Означает, что как только Лухан договорит последнее слово, то художник все так же молча встанет со своего места и уйдет. Навсегда. Но вот, он договорил. Сехун сидит совершенно неподвижно, но смотрит прямо на него. И Лухан это понимает, когда, в конце концов, поднимает на него свои глаза, в страхе, что это последний раз, когда он может увидеть своего мальчика так близко. Сехун смотрит в упор и не сразу подбирает слова. Он подсаживается ещё ближе, вновь переплетая их пальцы, а затем прижимает к себе Лухана и мягко целует его в висок. - Какой же ты у меня глупый… Лухан… Когда фотограф отстраняется, чтобы удивленно посмотреть на художника вновь, то видит, что на лице Сехуна появляется теплая улыбка, от которой в душе у Лухана трепетно распускается нежный цветок надежды. Надежды, что всё не так плохо. Что всё ещё можно спасти. Сехун продолжает, крепко сжимая его руку: - Я никуда не уйду. Я буду с тобой эту неделю… И следующую. И все остальные недели тоже. Я буду с тобой, и ты никуда от меня не денешься, понял? - Но я… Мое лицо… - Если тебя так беспокоит твоё лицо, то и я, и доктор уже сказали тебе, что всё это поправимо. Просто нужно чуть больше времени. Ну почему ты у меня такой нетерпеливый? – Сехун треплет его по макушке. - Я не… Я просто… - Что «просто»? Лухан, я не собираюсь говорить никому, что мы расстались. Потому что это не так. И даже если ты захочешь расстаться со мной – извини. – Сехун так наигранно пожимает плечами, мол, прости, ничего поделать нельзя, что у Лухана мгновенно теплеет на душе. - Извини, потому что ты ничего не можешь изменить. С самого первого дня я выбрал тебя, и теперь не откажусь от своего выбора. Я люблю тебя, олененок. Понимаешь ты это или нет? – Сехун смотрит на своего парня, а тот жмурится от внезапно нахлынувшего чувства счастья. Ведь такое бывает. Несмотря ни на какие плохие обстоятельства. Лухан открывает глаза и медленно кивает, и прижимается к нему всем телом, больше ничего не желая спрашивать: - Просто спасибо тебе. - За что? – Сехун, кажется, и вправду удивлен. - За то, что ты есть в моей жизни. И за твой выбор – тоже. Сехун усмехается: - Какой же ты у меня… А через секунду его тон резко меняется на очень серьезный: - Обещай мне не хандрить. Обещай. Он не просит – он требует. Лухан снова кивает, не отстраняясь. Но тихо просит взамен: - Обещай не работать слишком много. И хоть немного спать. Я очень переживаю, пойми… Сехун целует его в макушку и ничего не говорит. Лухан успокаивает себя тем, что молчание – знак согласия. На следующий день он приносит в палату Лухана ноутбук и телефон. Лухан радуется и заявляет, что отныне Сехун может ему звонить, а приходить только по более или менее свободным от работы дням. Сехун ругается и снова в шутку бурчит что-то типа того, что Лухан не хочет его видеть. Но следующие пару дней он действительно не может вырваться из-за учёбы и работы. Они ежедневно созваниваются, а каждую свободную минуту Сехун тратит на обмен текстовыми сообщениями. Впрочем, увидев, что Лухан возобновил активную деятельность на Facebook'е, Сехун немного успокаивается, теперь, по крайней мере, не переживая о том, чем занимает себя целыми днями его олененок. К тому же, Чанёль тоже старается заскакивать к нему по возможности. На третий день, в среду, собираясь после школы к Лухану, Сехун от него же и узнает, что Лухана собираются выписывать в следующую среду. Сехун ещё раз переспрашивает, что просил принести Лухан, и как вообще у него с настроением, на что получает ответ, что нет, ничего не нужно, а с настроением полный порядок. И что Чанёль не ожидал, если честно. Он поясняет: - Ты знаешь, я восхищаюсь им. Я думал, он ещё долго не захочет никого видеть, на самом же деле – он сам написал мне в воскресенье и попросил прийти, представляешь? Сехун перестает закидывать вещи в рюкзак и поднимает на него сосредоточенный взгляд. Чанёль отвечает на немой вопрос: - Ничего особенного. Мы просидели пару часов, просто разговаривая. А потом пришла медсестра-мымра и выгнала меня, заявив, что у меня слишком громкий смех, который мешает пациентам спать, и что, вообще-то, приемные часы уже давно закончились. Она явно недолюбливает меня. Когда художник пришел к Лухану, тот что-то увлеченно печатал в своем ноутбуке, с приходом Сехуна, правда, моментально отложив все дела в сторону. Лухан потянулся к нему, первым делом крепко обняв, а затем спросил: - Как ты? Выглядишь неважно… - Я в порядке, Лу. Ты как? - Жить буду, - попытался пошутить тот. - Дурак. Я принёс тебе фруктов. Ешь и говори поменьше ерунды. - Ах, ерунда? То, что я буду жить – ерунда? – наигранно надулся Лухан. Сехун понял, что ляпнул не то, и раскрыл, было, рот, чтобы оправдаться, но фотограф уже вовсю тараторил: - Давай сюда свои мандарины. Сейчас от них останутся одни рожки да ножки. Он так смешно потирал свои ладошки в предвкушении, что Сехун не удержался от улыбки, естественно, не сумев отказать этому ребенку и отдав сетку с мандаринами целиком. Пока Лухан уминал за обе щеки цитрусовые, его ноут на тумбочке что-то пискнул, извещая о входящем сообщении. Сехун без задней мысли взглянул на дисплей: - Лу, тебе сообщение от… КРИСА?