Война в кружевах. Мужская версия

Главной добродетелью управляющего Молина было умение не докучать жалобами. Он никогда не сетовал на нехватку денег или необдуманные, с его точки зрения, распоряжения хозяина. Никогда не спрашивал, зачем были проданы дарованные королем должности. Никогда не подвергал сомнению необходимость шелкового военного шатра или покупки нового экипажа. Возможно, Филиппу даже доставляло какое-то почти мальчишеское удовольствие дразнить эконома этими выходками. Стоически пережив очередной удар, старый гугенот появлялся, покорно склонив седую голову, и выступал с новым предложением поправки дел. Можно не сомневаться, что он долго и тщательно его обдумывал. Никогда не прогоняй Молина, сын, — сказал Филиппу отец, умирая. Вот и сейчас, Молин нашел выход из создавшегося положения — почему бы Вам не жениться, месье? Выгодная женитьба помогла бы решить вопрос с долгами, выкупить земли родительских имений, дала бы возможность обзавестись наследником и продолжить род. На самом деле, матушка уже давно пыталась женить своего единственного сына, предпринимая эти попытки в промежутках между военными кампаниями, в которые Филипп устремлялся, всякий раз, как она начинала ему слишком уж надоедать. Даже уйдя в монастырь, мать не оставляла надежды устроить будущее сына, и засыпала его письмами с наставлениями, как только находилась подходящая, по ее мнению, кандидатка. И здесь незаменим был Молин, который ловко отбирал из корреспонденции письма матери-маркизы за разные даты, и затем аккуратно складывал их стопками, перевязанными лентой на комод в спальне патрона. Захочет — прочтет. Вот и на этот раз, вернувшись с войны, Филипп нашел целую стопку материнских посланий. Стоит ли одним движением отправить их в камин… или все-таки нет? Он терпеть не мог женских писем на десяти страницах. Эти любовные воззвания, высокопарные, цветистые и насквозь лживые, вызывали у него отвращение. Во-первых, они были до зубовного скрежета предсказуемыми. Только начав первую страницу, можно было понять, к чему всё идет. Во-вторых, составлены так, будто все женщины, пославшие их Филиппу, находились на самом деле в одной комнате и писали под диктовку. А, возможно, они были написаны еще задолго до встречи с ним, во время обучения в монастыре? Довольно увлекательная игра, давно изобретенная им, — открыть сундук с любовными посланиями, на удачу вытащить любое, не глядя на подпись, и попытаться угадать, когда примерно выпустилась написавшая его дама. Но если уж он намерен жениться, с этой милой затеей придется покончить — в топку их! Ла-Виолетт, ловящий каждый взгляд хозяина, и сейчас догадался, что следует делать. Ненасытный огонь, мурлыча от удовольствия, проглотил добрую половину эпистолярных страданий по прекрасному маркизу. Главной добродетелью камердинера была способность не задавать лишних вопросов, ничему не удивляться и быть незаменимым, шла ли речь о прогулке по ночным притонам, участии в пьяном дебоше, фуражировке в полевых условиях или о закалывании кружевного воротничка. С другой стороны, когда ему позволялось, Ла-Виолетт не смолкал — все сплетни, все новости города или лагеря первыми попадали в рыжеволосую голову этого верзилы и изливались из него как вода из фонтана, отвлекая хозяина от невеселых мыслей. Старая кормилица-нянька умела точно так же рассказывать бесконечные истории, чтобы занять своего воспитанника или уложить спать. Филипп надолго погружался в свои думы, и очнувшись, бывало, просил повторить последнюю фразу, и, удивительно, нянька всегда терпеливо начинала именно с того момента, как он перестал слушать. Тоже было с камердинером. Сравнение Ла-Виолетта с кормилицей показалось ему забавным, и Филипп усмехнулся. — Эти тоже? — как бы спросил слуга, указав на стопку материнских писем. — Нет, эти пока нет, — маркиз покачал головой, и вернулся к своим мыслям. Он напоминает мне не только кормилицу, но и отца, — отчего-то подумал Филипп. Старый маркиз дю Плесси был прекрасным рассказчиком, душой любой компании, ловко жонглирующим идеями, шутками и стихами, одинаково обожаемый как мужчинами, так и их дамами, желанный гость любого салона. Филипп в детстве почти завидовал отцу, понимая, что сам никогда не будет таким. Пожалуй, отцу не хватало решимости, он бахвалился, но не смел сделать решительного шага, не посоветовавшись с женой. Возможно, именно поэтому он так и не сделал головокружительной карьеры, но всегда надеялся, что вместо него, ее сделает сын. Жаль, старый маркиз так и не увидел, как его мальчик получил маршальский жезл. Филипп любил отца. Единственное, что он так и не смог принять в нем и простить была страстная привязанность к супруге, готовность пойти ради на нее на любые уступки. В тот день, когда стало ясно, что Фронда принцев обречена, этот бунт, в который отец оказался втянутым стараниями матери, Филипп поклялся, что никогда не позволит женщине завладеть своим сердцем и жизнью. Поля сражений дали его злости выход, закалили, словно клинок. Он не знал жалости к тем, кто ее не заслуживал. Научился обуздывать чувства, стал циничным, и эта броня защищала его. Главной добродетелью его духовника, аббата Каретта, была способность не слишком рьяно взывать к угрызениям совести маркиза, порождая у него чувство вины. Маршал служит своему Отечеству и сражается с врагами короля, — повторял он, — а враги короля не достойны милосердия. Его сухощавая фигура, незаметно следовавшая за хозяином, выходила на первый план крайне редко и только с дозволения. Да, в жизни маршала дю Плесси-Бельера все были на своих местах. Оставалось определить, какое место займет его супруга. Он почти смирился с мыслью о ней. Жена… Хозяйка в логове волка. Какой она должна быть? Он, точно знал лишь то, какой не должна. Дерзкой и своевольной, выбивающейся из толпы своими вкусами, поступками и внешностью; одержимой одалиской, как выражался он, или обольстительной служительницей сладострастия, как говорил его отец; вмешивающейся в его жизнь, навязчивой, требующей внимания; смелой, безрассудной, отчаянно бросающейся в авантюры. Словом, она не должна быть похожа на его собственную мать. Верхнее письмо само собой оказалось в его длинных пальцах, повертев его, Филипп раскрыл на последней странице. — Иными словами, мой дорогой сын, я полагаю, что дочь друга нашей семьи, отважного и неподкупного Президента Парламента Ламуаньона, составит Ваше счастье. Не лишним будет заметить, что приданное малышки весьма внушительно… Он бросил читать. Нужно признать, мадемуазель де Ламуаньон была идеальной кандидатурой. Этот робкий, трепетный взгляд, с восхищением поднятый к нему, эта покорность во всем ее естестве, которых не встретишь у молоденьких особ при Дворе, подкупала его. Единственным ее недостатком (кроме неблагородного происхождения, сглаженного, впрочем, высоким положением ее отца и деньгами) было лишь то, что и ее для него выбрала матушка. Что ж. Нужно решиться и встретиться со старым фрондером. Но что же его гложет? Почему, вернувшись от принца, он не поехал на бал в Ратушу или к Нинон? Почему он сидит в одиночестве в своей спальне? — Я выдам ее замуж! … Она сможет бывать при Дворе, в Версале. Ах, вот оно что! Вот что не дает покоя. Да пойми же, — сказал себе Филипп, — между вами не может быть ничего общего. Никакие отношения невозможны. Предоставь своей деревенской кузине самой устраивать свою жизнь. Да и чтобы между ними могло быть? Она просто пользовалась им, как дорогой игрушкой, знатным гостем, способным сделать ее салон привлекательным среди знати. Она даже не стремилась стать его любовницей, как прочие. За полгода их встреч, ни одного знака, ни одной приоткрытой двери, тайного послания, многозначительного жеста при прощании, ни говоря уже о письмах. Ничего. Нет, он не интересовал ее. Тогда откуда этот ищущий, умоляющий взгляд, который он постоянно ловил на себе? Что за женщина? Она не шла у него из головы. Сущее наваждение! С этим следовало покончить. Войны не предвиделось, смерть королевы-матери погрузила Двор в траур, лишив последних развлечений. Отношения с мадам Шоколад так и не изменились. Наконец, уступив доводам разума, маркиз сделал предложение мадемуазель Ламуаньон. Маленькая кузина в сереньком платьице навечно осталась в детстве.

***

Всё перевернулось за один вечер. Как всегда после обеда, если Филипп находился в Париже, его ждал Тюильри, круг принца Конде у Большого партера. Его сегодняшний вид произвел настоящий фурор, который он как бы не заметил. Обещанный портным наряд был готов — по новой, несколько рискованной моде кюлоты плотно облегали колени, а жюстокор был необычного для него, насыщенного лилового цвета. Только прошел дождик, освежив пыльный гравий. Весенний вечер обещал был приятным. Под разглагольствования принца, Филипп лениво раздумывал, поехать ли после в театр или к будущему тестю. В этот момент появилась Она, одетая необычно строго, словно для приема в добродетельном салоне. Унылое платье, — старое прозвище, которым он когда-то наградил кузину, сразу пришло Филиппу на ум. Мадам Моренс, едва зайдя в парк, взяла курс на принца. Профланировав мимо, и даже не удостоив маркиза взглядом, она начала шептаться со своим высокородным поклонником. Пожалуй, самое время откланяться, — решил Филипп, — но не сразу, чтобы она не подумала, что он бежит ее общества. Дождусь, когда Монсеньор с ней уединится. Искоса бросая взгляды на кузена, мадам Моренс, кажется, извинялась перед принцем. И вот чертыхнувшись, Конде уже протягивает ему ее руку, милостиво разрешая увезти мадам и «наслаждаться самой обворожительной улыбкой в Париже». Столь откровенная атака скорее заинтриговала его, чем рассердила. Так нагло навязываться! К чему бы это? Как можно более безразличным тоном он поинтересовался у кузины, ведя ее к экипажу, зачем принц вручил ему сокровище в виде нее. Она заволновалась, казалось бы, искренне, что неприятна ему. Вовсе нет! Отчего же?! Он решил посмотреть, что будет дальше, ничуть не облегчая ей задачу, и не завязывая разговор. Довольно долго она собиралась с духом, играя с собачкой, смотря в окно, то и дело открывая рот и осекаясь, остановленная его неприступным видом. Куда девался боевой напор мадам Шоколад, способной осадить любого финансиста королевства? Это было даже забавно, но и … очаровательно? Он уже хотел смилостивиться и хотя бы повернуться к ней, чтобы ей было легче начать, или обратиться к кузине с каким-нибудь ничего не значащим замечанием, как кучер прислал лакея узнать, ехать ли в Булонский лес? Она поспешно распорядилась, не дожидаясь его согласия, и у него мелькнула мысль, что она ведет себя в его карете как хозяйка. С деланно беспечным видом, так не вязавшимся с ее растерянностью в начале, она спросила, действительно ли он собирается жениться на мадемуазель Ламуаньон? Быстро же расходятся сплетни! А ведь оглашения еще не было. Ему не хотелось обсуждать эту тему с кузиной, но он все-таки сознался, нарочито небрежно. Интересно, какое ей дело до него и малышки Ламуаньон? Взмахивая ресницами, как заправская кокетка, баронесса Унылого платья выпытывала, почему такой образец элегантности как он, Филипп, остановил свой выбор на этом жалком кузнечике, как она безжалостно именовала невесту, затем усомнилась в достоинстве дворянства мантии и, наконец, заявила, что приданное, не самое главное, когда речь идет о женитьбе. Какая приземленность! А как же любовь? Любовь? Он, кажется, начал понимать, к чему она ведет. Боже мой, неужели она ревнует?! Добыча уходила у нее из рук? Так вот, что было нужно, чтобы мадам Шоколад обнаружила свои истинные желания. Он решил поддразнить ее, и, сделав вид, что не понимает сути беседы, удивленно вскинул брови и заявил, что собирается наградить кузнечика целой оравой младенцев. Ее ярость была восхитительной! Щеки горели, грудь вздымалась, стиснутая тугим корсажем, и кузина даже в сердцах топнула ножкой. Он и раньше знал, что она красива. Но в это мгновение почувствовал, как она желанна. Ради этого стоило остаться наедине! Ему даже захотелось придвинуться к ней на сидении, сжать в объятиях, и, преодолев сопротивление, сорвать с ее губ поцелуй. Да как он не поймет, — взорвалась его спутница, — что она просто не хочет, чтобы малышка Ламуаньон стала его женой! Разумеется, он давно это понял. — Почему бы ей не стать моей женой? — невозмутимо поинтересовался он в ответ. Кажется, она не знала, что с ним делать, как вывести его из этого вежливого, чуть снисходительного равнодушия. Хотела задать вопрос прямо и не смела. Он будет скучать по таким моментам. Анжелика наконец поняла, что маркиз издевается над ней в своей излюбленной манере, и мягко укорила его за это, на удивление, ничуть не сердясь. Филипп не сдержал улыбки. В конце концов, кто сказал, что маленькая кузина из Монтелу должна остаться в прошлом? Женитьба — не смерть, жизнь продолжается, и почему бы ему не поиграть с этой кузиной в более увлекательные игры? Вряд ли она будет против. Давно надо было устроить эту прогулку. Ему показалось, что, если он попробует поцеловать ее сейчас, она даже не будет сопротивляться. И в этот момент Унылое платье всё испортила! — Почему бы Вам не жениться на мне, Филипп? Я богата! Ему?! Маршалу Франции, Главному королевскому ловчему, наследнику древнего рода жениться на Шоколаднице?! То ли вдове, то ли куртизанке с двумя детьми? С ума она что ли сошла? Это было так же нелепо, как и смешно! Любовная связь, разумеется, тайная — еще возможно, но не женитьба! Она вспыхнула как от пощечины. И перед ним снова возник образ девочки-подростка, дрожащей под лестницей старого замка — слишком короткое, дырявое платье, пылающие щеки, непослушные волосы спадают на влажный лоб, а из-под них горит такой же решительный и, вместе с тем, отчаянный взгляд. Как и в далеком детстве, она с вызовом напомнила ему о чистоте своей дворянской крови. Да, она всегда была гордой! Он, в свою очередь, без обиняков сообщил ей, что прекрасно помнит чистоту ее физиономии в тот вечер в Монтелу. И она не обиделась! Напротив, ее боевой задор сразу сник. В глазах этой светской красавицы он прочел ту же робкую мольбу с тайной надеждой, с которой смотрела на своего старшего кузена маленькая баронесса Унылого платья. Словно они перенеслись в пору их юности, в Плесси. Чуть прищурившись, Филипп наблюдал за ней. Он был в замешательстве. Почему она хочет выйти за него замуж? Обменять деньги на титул словно в торговой сделке? Но почему тогда выбрала именно его, не дававшего ей авансов? Тем более зная, что он уже собирается жениться? Маркиз впервые за вечер внимательно посмотрел на свою спутницу, и под его взглядом на щеках кузины заиграл лихорадочный румянец. Да она только пытается казаться невозмутимой, — понял он. Каково должно быть — предлагать свою руку мужчине! Ей, красивой, себялюбивой женщине, окруженной толпой поклонников. Каких усилий над собой требует это испытание. Быть может, он на самом деле небезразличен ей, но гордость мешает ей признаться? Он почти раскаивался, что был так жесток. В конце концов, почему нет? Она тоже из древнего рода, ведущего начало со времен первых королей, с собственным состоянием, умна, красива, обаятельна — эта женщина создана, чтобы блистать при Дворе. Ее репутация может быть восстановлена. Свет быстро вспомнит, кто она по праву рождения. Во всяком случае, ей хватило ума не стать чьей-то содержанкой и тщательно скрывать свои связи, даже если они и были. Такая жена только украсит его. Да и ее маленькое, но такое аппетитное тело обещало и другие удовольствия. Конечно, у нее есть дети… Ну, во всяком случае, она может их родить. Если только она помнит то, что помню я, — думал Филипп, — если только она всё та же. Если бы она сказала, что ей нужен он, а не его положение, возможно, он мог бы решиться… Привычка не торопиться, когда торопиться не нужно, и на этот раз сослужила ему хорошую службу. Она не выдержала его молчания и созналась: — Поймите меня, я хочу вернуть себе имя. Я хочу вернуться ко Двору, быть принятой в Версале… Так вот в чем дело! Дурак, какой же ты дурак! — сказал он себе, — уже размечтался! Подумать только, а ведь он мог выдать себя! Маркиз усмехнулся. Да, не поспоришь, мадам Шоколад была опытной торговкой, знающей цену товару. Она сделала правильный выбор — представитель древнейшей фамилии, маршал Франции, пользующийся особыми привилегиями и расположением короля. Кто как ни он, мог мгновенно поднять ее на Олимп? Выбор, может и правильный, но расчет неверный. Нет, он не даст ей себя использовать. Он поклялся, что женщина никогда не будет властвовать над ним. Скрывая свое разочарование, Филипп пробормотал, не глядя на нее: — Кто-то действительно расценивает женитьбу не как денежное дело. И добавил, подчеркнуто небрежно: — Нет, моя дорогая, право же, нет. Она мгновенно сникла, побледнела, словно потерпевшая кораблекрушение жертва. Филипп не ожидал такой перемены. Если она лишь обманулась в своих расчетах, она должна быть раздосадована, раздражена. Но где же какое-нибудь колкое замечание, выдающее ее ущемленную гордость хитрой коммерсантки? Кузина сидела, уставившись в одну точку с выражением такой неподдельной скорби на лице, будто вся ее жизнь рухнула в один момент. Погрузившись в свои мысли, она не заметила приветствия Великой Мадемуазель. Как можно, так не владеть собой? Филипп указал ей на этот промах, и молодая женщина, наконец, взяла себя в руки, начав машинально отвечать на поклоны знакомых. Теперь ее молчание стало невыносимо. Да что с ней? Она как будто в отчаянии. Он так сильно задел ее? Она возлагала на него такие надежды? Филипп засомневался. Быть может, маленькая кузина просто пыталась защитить себя от его отказа и сохранить остатки приличия? А на самом деле… Он мог бы проверить. И он начал нести всякий вздор о Дворе, празднествах и развлечениях, придворных, вращающихся в круговороте этих забав, о мадам де Монтеспан, танцующей с королем. Обо всём, что кузина подразумевала, говоря: «Я хочу в Версаль!». Подумать только — он, Филипп, сам завел светскую болтовню, так поспешно, так многословно, совершенно на него не похоже! С ним-то что? Он спохватился, и заговорил намеренно медленно, жеманно пробуя слова на вкус. Но она ничего не замечала, всё так же глядя в окно и еле отвечая ему. В конце концов, к чему эта драма? У нее еще есть шансы вернуть себе имя. Принц поможет найти сговорчивого мужа, и, быть может, уже на летних празднествах в Версале Филипп увидит ее? Он почти собрался предложить ей такое утешение, когда заметил карету принца.