в северном городе

спустя многие годы — время высыпается в какой-то особый котёл бесчетных фраз, воспоминаний и слез, — чонгук достает последнюю фотокарточку, которая ему осталась. ему уже почти шестьдесят, он женат на прекрасной девушке — у нее черные волосы с сединой и она очаровательно ворчит каждый раз, когда чонгук начинает с ней спорить, — и прожил долгую, счастливую жизнь. //он прожил //чимин — нет когда чимин уходил на войну — июль, земляника сходила с полей, и солнце пекло так, что даже в тени голова кружилась, — им было по двадцать лет. они жили. они любили. //и потеряли друг друга. (— подожди, — шикает чонгук, — стой так спиной. мне нравится. чимин смеётся этим своим высоким смехом и всё-таки становится спиной. оружие в его руках выглядит непривычно. — все? — интересуется чимин, когда чонгук делает фотографию. тот кивает. — ты вернёшься же? — спрашивает он. — ко мне. — когда зацветут цветы, — хихикает чимин и ласково убирает прядь волос чонгуку за ухо. в нем столько нерастраченной любви — и юности, той самой, что выбита татуировкой на ребрах. чонгук любит его. — придурок, — фыркает он, — ты просто идиот. чимин кивает. — я уверен, что однажды мы встретимся, — драматично произносит он. никто не знает тогда, что это “однажды” никогда не наступит — не в их вселенной) чонгук продолжал любить его даже когда узнал, что чимин мертв. он видел, как его хоронили к закрытом гробу. видел цветы. и его любовь почему-то никак не могла перестать хрипеть и рыдать в нем. сейчас чонгуку шестьдесят, и часть него все ещё ждёт того призрачного — хвататься руками за сказки, за воздух, — однажды, о котором говорил чимин. он почти не помнит его лица. его голоса. смеха. но часть него — та юная и отчаянная, — всегда будет ждать чимина с войны, на которую он не должен был идти; ждать и любить.