Бабочки

Джек провёл ладонями по парадному кителю, пестрящему нашивками, каждую из которых он заработал тяжким трудом, кровью своей и своих людей — но никогда никого не предавал, не оставлял на поле боя, не бросал на передовую без возможности вернуться обратно, не жертвовал другими, прикрывая свою спину. И именно поэтому так страшно ненавидел Шепарда. Тот получил всё то же самое только потому, что успел сориентироваться, пролезть туда, куда не следовало бы. Шепард и повоевать-то толком не успел, был глуп и чересчур наивен, не понимал разницы между безрассудством и военной хитростью и был невероятно везуч. «Судьба любит дураков», — говаривал его тренер в академии. Джека раздражала сама мысль о том, что вся его работа над собой, стремление стать лучше, дотянуться самому до положенного от рождения были сметены банальной удачливостью бесхитростного деревенского увальня, так и не понявшего, за что его чуть было не сожрали на глазах у всего королевства. Застегнув запонки на манжетах, Джек расправил плечи; в последний раз взглянув на себя в зеркало, пригладил чуть растрепавшиеся волосы. Он чувствовал, что вот-вот должен наступить тот самый переломный момент, которого все так ждали, должно начаться движение — и остановить его уже не удастся. Ехать пришлось в одной машине с матерью. Роза молчала, напряжённо глядя в окно, и постоянно крутила обручальное кольцо на пальце. Джек хотел бы как-то поддержать мать, облегчить её незавидную участь служить мостом, соединяющим два берега, но, откровенно говоря, не знал, что делать. У них с Сайласом никогда не было правильных отношений. Принц даже сильно сомневался, что отец вообще способен на проявление родственных чувств. Или за что-то всегда ненавидел сына? Это только на публике королевское семейство выглядело идеальным, оплотом чести и нравственности, а на деле, стоило отсверкать камерам и закрыться дверям, они расходились по разным углам, чтобы снова стоять рядом и улыбаться ровно в девять ноль ноль, потому что так предписывал распорядок дня. — Сынок, извинись перед отцом, — не оборачиваясь к сыну, попросила Роза. — Извиниться? Ты думаешь, этого будет достаточно? — Сынок, — она вздохнула, обняла себя за плечи, — ты понимаешь, о чём я говорю. Я не хочу смирять твою гордость, заставлять прогибаться под обстоятельства, но ты не можешь не понимать, что так будет лучше. Да и разве мы с Мишель не стоим этих жертв? Джек сжал зубы. Мать всегда пыталась им манипулировать, совершенно не понимая, что он готов всё сделать — только попроси, не дави на жалость, на чувство вины, на ответственность перед семьёй. — Да, мама, — только и смог ответить он. — Спасибо, сынок. Джек смотрел в окно на проносящиеся мимо просторы, на маленькие аккуратные домики вдоль дороги, сады, утопающие в яблоневом цвету, и думал, что ведь действительно не зря всё это затеяно. Короля стоило сменить только ради простых людей, а не попранной чести самого принца. В последнее время Сайласа несло: он вводил совершенно драконовские законы, сажал, расстреливал, не утруждая себя поиском вины. Достаточно было ткнуть пальцем в первого попавшегося прохожего и во всеуслышание заявить, что он что-то замыслил против короны. Шатался не только трон, но и само королевство лихорадило. Люди затаились, не зная, чего ожидать от монарха. — Как Мишель? — спросил Джек, не в силах выдержать тягостное молчание, грозовой тучей повисшее в машине. — Держится. — С ней Пол Леш? — Да. — Роза улыбнулась одними губами. — Он сопровождает Мишель, как это должен был бы делать Шепард. И он более достоин нашей малышки, чем этот деревенский увалень. Хорошая наследственность, благородная семья. — Деньги, связи, — хмыкнув, продолжил Джек. — Не без этого. Не мне тебе рассказывать о важности общения с людьми своего круга. — Роза нажала на кнопку, поднимая перегородку, разделяя их и сидевшего за рулём Баки. — Не начинай, — отмахнулся Джек. — Нет, ты меня выслушаешь, сын. — Она развернулась, гневно поджала губы. — Эта твоя противоестественная… связь с тем мальчиком была ошибкой, протестом против воли отца. Я понимаю, ты пытался ужалить Сайласа побольнее и выбрал для этого самый верный способ. Гей — вот мерзость, но мистер Лейсил так не думал. Он уцепился за тебя как за возможность выбраться из нищеты, использовал твою слабость, подставил, опорочил твою честь только из-за того, что ты решил стать нормальным, решил жениться и… — Замолчи, ради всего святого, — стиснув кулаки, прохрипел Джек, дёрнул узел, ослабляя галстук. Роза подавилась возмущённым возгласом, внимательно глянула на сына и охнула, прижала ладонь к губам. — Ты… — выдавила она. — Ты и правда… Джек, нет! Ты же женишься! У тебя такая прекрасная невеста! — Давай мы закроем эту тему. Я женюсь, а моя личная жизнь за закрытыми дверями никого не касается, даже тебя. — Ох, Джек, — королева сокрушенно покачала головой, — не приходи плакаться ко мне, когда своими руками разрушишь всё, что создаёшь. Она отвернулась к окну и больше не сказала Джеку ни слова. Брок и Баки с суровыми лицами встали за плечами Джека, едва он вышел из машины. Королеву они проигнорировали. Баки незаметно мазнул пальцами по ладони принца, а Брок просто был рядом. Со стороны они выглядели как конвой, нарушающий границы личного пространства Джека. Люсинда уже ждала и встретила Джека нежным поцелуем, не коснувшимся кожи, чтобы не смазать помаду. Сайлас тоже ждал, и, видимо, уже давно. Он сидел, небрежно положив ногу на ногу, и спокойно попивал вино, будто бы за стенами не бушевала толпа, призывая короля одуматься, расторгнуть позорное соглашение о мире и не рвать королевство на части. Джек хмуро посмотрел на отца. Он помнил, как ещё в детстве Сайлас в редкие минуты отцовской любви баловал его сказками, рассказывал о прежнем короле Абадоне, сумасшедшем тиране, узурпировавшем власть, раздробившем королевство на части, потеряв множество земель на юге и большой пласт на западе, где сейчас и стоит прекрасный Шайло, сияющая столица и символ надежды. Сайлас любил повторять, что Абадон не слушал народ, за что и поплатился. Но сейчас король Гильбоа Сайлас Бенджамин был очень похож на того сказочного злодея. — Отец. — Джек подошёл здороваться последним. — А-а, явился, предатель, — усмехнулся Сайлас, кивая Томасине на пустой бокал. — И что же ты хочешь? Джек оглянулся на мать, надеясь, что она одумается, не заставит его в очередной раз проходить через это унижение, но, поймав отчаянно горестный взгляд Розы и насмерть перепуганный — Мишель, сглотнул подкатившийся к горлу горький комок. — Я пришёл умолять о прощении, — прохрипел он, низко опуская голову, вздрогнул, почувствовав между лопатками взгляды тех, кто не должен был бы становиться свидетелем этого позора, тех, кому потом будет стыдно посмотреть в глаза. — О прощении, — будто издеваясь, повторил Сайлас. — Умолять. О да, умолять ты умеешь, а вот думать, как бы до такого не довести — нет. Прощаю ли я тебя? — Он задумчиво погладил ладонью подбородок. — Нет, не прощаю. Прощение — это акт любви, а я тебя никогда не любил. Роза вскрикнула, прижав ладонь к губам, бледнея до синевы. Мишель из последних сил оперлась на локоть Пола, не сводя тревожного взгляда с брата и отца. — Но ты можешь умолять вернуть тебя во дворец, не казнить за измену королю и королевству, за сговор с целью опорочить королевскую фамилию. Ну же, начинай умолять. Сайлас откинулся на спинку кресла, со злорадным торжеством разглядывая осунувшегося сына, надеясь, что вновь удастся поживиться его болью, слишком яркой и настоящей, чтобы остаться равнодушным, выпить его до дна и отбросить никому не нужную оболочку. Однако Джек, хоть и был бледен, с тревожными тенями под ясными серыми глазами, стоял ровно, смотрел прямо, не отводя привычно взгляда, не склоняя головы. — Встань на колени, — продолжил давить Сайлас. — Встань и умоляй, а потом поцелуй землю у моих ног за то, что не придушил тебя, ублюдка, за первый же твой проступок, за то, что позволил пользоваться дарованной свободой, не запер в лечебнице. Целуй землю, по которой я ступаю, за то, что ты дышишь! Целуй! Всё равно твой рот был в куда более мерзких местах. Джек смотрел на отца и не чувствовал ничего: ни боли, ни разочарования, ни тем более стыда. Он видел, каким безумным огнём горят глаза человека, на которого он так стремился в детстве быть похожим, кому подражал и за кем следовал. В отце ничего не осталось от прежнего Сайласа, от короля, сделавшего жизнь в Гильбоа лучше. Хмыкнув, Джек заложил руки за спину, наклонился чуть вперёд и чётко, чтобы слышали абсолютно все собравшиеся в комнате, произнёс: — Идите на хуй со своим прощением и великодушием, Ваше величество. Броку показалось, что короля сейчас хватит удар. Он явно не ожидал от сына отпора. Не рассчитывал встретить сопротивление. Ахнула за спиной королева, подалась вперед Томасина, что-то шокировано прошептала принцесса. Баки и Брок стояли за спиной у принца молчаливой поддержкой. Джек выпрямился, глянул резко, прямо. Устал он прогибаться, быть мишенью для злословия, жертвовать собой ради чьего-то мнимого удобства. — Так это была не шутка? — Брови Джека сошлись у переносицы. — Вы думали, что я упаду на колени и позволю вытереть о себя ноги? Хватит, отец. Прикажешь арестовать меня и расстрелять, как уже было до этого? Роза схватилась за сердце. Если бы взгляды действительно могли убивать, Сайлас бы осыпался горкой пепла на дорогой ковёр. — Как ты мог? Сайлас! Он же наш сын! — Мама, прекрати, — отмахнулся Джек, неотрывно смотря в глаза Сайласу, хотя раньше не позволял себе дразнить зверя и дергать его за усы. — Так что вы сделаете, отец, когда на сцене вас ждут послы Гефа и нагнанный туда патриотизма ради самый дружественно к вам настроенный народ? Похерите такую церемонию только из-за одного меня? Какая честь. Сайлас рыкнул и поднялся, возвышаясь над Джеком, но тот не отвёл взгляда, не вжал голову в плечи, стараясь казаться хоть чуточку незаметнее. — На сцену! Быстро! — рявкнул король, швыряя бокал в стену. — А с тобой, выродок, мы поговорим после всего этого. — Люблю тебя, — шепнул Баки Джеку, идя за ним на сцену. И плевать, что рядом Люсинда, которая все слышит. Брок ободряюще коснулся спины Джека. Самого Брока томило недоброе предчувствие. Публичное мероприятие в такое время? Хорошо ли работает королевская служба безопасности? Впрочем, террористы могут расстрелять из гранатомётов всю королевскую семью, послов и приглашенных, Броку было плевать — главное, чтобы Джек остался цел. Но об этом они с Баки позаботятся. На сцене уже ждали гефские послы. Король вещал, пожимал послам руки, толпа шумела и волновалась, и в её шуме было больше ропота, чем одобрения. Брок держал руку на кобуре, готовый выхватить пистолет и стрелять. Оранжевые флаги Гильбоа были спущены. Взлетели вверх черно-желтые флаги Гефа. На сцену ринулись фотографы и журналисты, и тут загремели выстрелы. Для Джека время будто замерло. Он хотел бы рвануться вперёд, закрывая собой семью, но почувствовал лишь железную руку Баки поперёк живота и рывок совершенно в другую сторону. Дыхание вышибло, в голове всё ещё стояли грохот выстрелов, громкий отчаянный крик матери, больше похожий на вой, и странное безмолвие, хотя он, сидя на полу за трибуной, видел, как бегают и кричат какие-то люди, рычит Брок, отдавая приказания, плачет Мишель, вжавшись в дрожащего Пола. Брок подошёл к королю, навзничь раскинувшемуся на полу в залитом кровью костюме, и прижал пальцы к его шее, нащупывая пульс. — Мёртв, — сказал он. Подошёл к Джеку, помог подняться и велел: — Прикажи арестовать Кросса. Это его работа. Стрелка уже взяли. Джек выглянул из-за плеча Брока, опасливо покосился на распростёртого на залитой кровью сцене отца, немного нервно сглотнул. Не хотел он такого, до последнего отодвигал от себя любые мысли об убийстве, но в то же время прекрасно знал, что Уильям общался с киллером. Сжав руки — до боли, до кровавых лунок на ладони — Джек выпрямил спину и сделал шаг к гомонящим гвардейцам. — Арестовать семью Кросс за государственную измену, покушение на королевскую семью и убийство короля! — ровным, не терпящим возражения голосом приказал он, а сам развернулся и вышел из зала, зная, что его спина надёжно прикрыта, сжимая в кулаке смятый договор о передаче земель.