Несвязанные миники "Тотальный содом, или все со всеми"

— …«Вставай на колени и соси, приказал Чонгук своей омежке, и та привычно подчинилась, поскуливая от удовольствия». Чонгук читал выразительно и с видимым удовольствием, смакуя каждое слово, намеренно не глядя в сторону покрасневшего от стыда и злости Чимина, что убивал его взглядом. Он всегда любил доводить самого милого из своих хёнов! Но особое удовольствие это стало приносить после того, как однажды, маясь бессонницей, он открыл для себя увлекательно-упоротый мир фанатского творчества. Чимин потом долго на все лады проклинал это творчество, и этот день, и самого Чонгука тоже. Вся их группа тусила на кухне после напряженного дня. Парни болтали и немножко выпивали, обсуждая насущные дела. Все уже расслабились, голоса зазвучали громче, а лица у некоторых (Хоби) стали уж слишком красными и веселыми. Тогда-то Чонгук и предложил почитать неприличные рассказики, которых про них в сети было просто завались. И, конечно, совершенно случайно выбор пал на Чигуков. А на что еще? За Намджинов можно было неслабо огрести от обоих хёнов, Вихоупов сам Чонгук не любил, а к Юнминам, стыдно сознаться, ревновал. — …«Омежка раздвинул ноги, открывая взгляду Чонгука свой маленький член, и жалобно попросил ему засадить, на что Чонгук зарычал». Макне опустил планшет и действительно издал низкий утробный рык, потонувший в общем ржаче, криках и улюлюкании. Шум и гам заглушил что-то нецензурное из уст Чимина, щёки которого полыхали огнем. Он вскочил со своего места и попытался вышибить у мелкого планшет, но Юнги подставил ему подножку. Чим-Чим споткнулся, чем вызвал новую волну веселья. — Фанфиков про Чигуков стало больше, чем про Юнминов! — простонал Мин, задыхаясь от смеха. — Кажется, я теряю популярность! — Ах, теряешь?! А может, тогда почитаем про белокожую сучку с охрененными ногами, школьную королеву Юнджи?! — крикнул Чимин, зло отбиваясь от его рук. — Прекратите, — повысил голос Намджун. — Хватит страдать херней, Чонгук! Но Пак уже оттолкнул Юнги, повернулся и выбежал с криком «Как вы все меня достали!» — Наш Чимини хоть и вырос, но по-прежнему ранимый и чувствительный, — покачал головой лидер. — Зачем ты это делаешь, Гук-и? Он загнался из-за этой ерунды и теперь неделю страдать будет! Пойдешь и попросишь прощения. Нет, не сейчас, — тормознул он младшего, который уже поднялся с места. — Позже, когда он остынет. Гук кивнул и опустился на место, на глазах снова становясь пушистым лапочкой-макнэ. А Юнги поспешно принял равнодушный вид и уставился в свой стакан: его-то шпынять Джун не будет, ибо хён. Прерванные разговоры постепенно возобновились, но Чонгук спустя время все равно ощутил уколы совести. Может, напрасно он стал подстебывать хёна при всех, читая эту ерунду? Но это по мнению Чонгука ерунда, а Пак всегда переживал из-за якобы недостатка мужественности у себя и отношения как к умилительному малышу, а не парню. Он старался не думать о том, что Чимин, возможно, сейчас плачет в своей комнате. Он и правда слишком ранимый. Надо будет извиниться попозже, обязательно!

***

Чонгук, сам не заметив, набрался так, что с трудом дошел до своей комнаты. Жить одному все-таки прекрасно, в который раз думал он. Никаких тебе соседей, ворчания или претензий. Он может прийти пьяный, может шуметь ночью, да хоть мебель двигать — его комната изолирована от других коридорчиком. Хёны отселили его сюда вместе с колонками и наконец-то вздохнули спокойно. Гук смачно запнулся о порог и шлепнулся на колени, тихо матернувшись. Попытки подняться успеха не возымели, и тогда он просто пополз к выключателю на четвереньках, забив на гордость. Никто все равно ведь не видит! …и первое, что обнаружилось при свете, были лакированные ботинки на полу, прямо перед его носом. Словно завороженный, Чонгук повел глазами вверх, проследив джинсовые ноги, голые коленки и крепкие накаченные бедра. В жизни не подумал бы, что когда-нибудь увидит ляжки Чимина в таком ракурсе, мелькнуло в голове. Хён нависал над ним подобно статуе командора, скрестив на груди руки, и Чонгуку стало неловко от всей этой ситуации и от своего состояния. — Чиминни, — сказал он, икнув. — Ты поможешь мне встать? Но рука макнэ так и не встретила никакой опоры, беспомощно схватив воздух. Чимин брезгливо отодвинулся, глядя на него с нескрываемой злостью. — Для тебя я Чимин-хён! — Оооо, — в пьяном удивлении протянул Чонгук. Никогда он еще не видел мягкого и кроткого Пака таким злым. — Ты чего так завелся… хён? — Того, что ты достал меня! Я пришел сказать, что если ты еще раз прочитаешь вслух про меня какую-нибудь мерзость… я выпорю тебя, мелкий поганец! Своими руками это сделаю. Его глаза сверкали возмущением, а щечки разрумянились, и Чонгук невольно улыбнулся. Хён милый. Он даже злится умилительно. Вот и сейчас макнэ смешно, а не страшно, несмотря на сжатые маленькие кулаки Чимина и гневное выражение на его личике. — Чего ты лыбишься?! — и его высокий мягкий голос тоже не создан для того, чтобы грубить. Юнги-хёна вот тоже здоровяком не назвать, он тоже смазливый и невысокий, но почему-то его прищур напрочь отбивает всякую охоту лезть. А тихое шипение действует, как сирена-алярм на мемберов: спасайся кто может, Шуга не в настроении! Чимин же может злиться и кричать сколько угодно — никто не боится, все только умиляются. Чонгук невольно усмехнулся своим мыслям и тут же ощутил, как запылала от пощечины правая скула. — Хамло мелкое, — глаза Чимина загорелись настоящим гневом при виде его усмешки. — О, омежка решила показать характер? Пощечина явно была лишней. Чонгук разозлился. Он честно хотел попросить у Чимина прощения и не доставать его больше (какое-то время), но оскорбления терпеть не собирался. Даже от старшего по возрасту! Память старательно заталкивала в дальний ящик флэшбэк, как Юнги когда-то без прелюдий надрал ему уши за непочтительное сравнение его белых тонких ног с рисовой лапшой. — Омеги тоже умеют драться, — издевательски протянул Гук, держась за щеку. Глаза Чимина потемнели. Он рывком схватил по-прежнему стоящего на полу на коленках макнэ за капюшон и дернул вперед — ткань треснула, а Гук приложился локтями об пол и зашипел. — Эй, полегче! — Заткнись! Чимин сильный, недаром так много времени проводит в тренажерке. Он тащит за этот самый капюшон все шестьдесят четыре Чонгуковых килограмма одной рукой. Дотаскивает до кровати, поднимает под мышки и буквально швыряет на нее лицом вниз. — Что ты делаешь?! — Собираюсь научить тебя уважению к старшим, Чон Чонгук. Макнэ хочет повернуться к нему и спросить, какого хера происходит, но рука Чимина, лежащая на его шее, не дает этого сделать. Чонгук слишком пьян, чтобы сопротивляться по-настоящему, поэтому лишь слабо протестующе мычит в подушку. И вдруг улавливает позвякивание ремня, вынимаемого из джинсов. Он отчаянно дергается, но расслабленные мышцы похожи на желе, а рука хёна на загривке — сильная и твердая. До него медленно, но верно начинает доходить, что шутки закончились. — Я, пожалуй, не буду дожидаться следующего хамства и выпорю тебя сейчас. Чонгук с ужасом почувствовал, как ловкие руки расстегивают молнию и как съезжают вниз его джинсы. Вместе с бельем. Крепкая, сочная и упругая задница оголилась на обзор Чимину, который не утерпел — с силой шлепнул. Раздался громкий вскрик младшего, а на круглом полушарии расцвело пятно с четкой формой маленькой ладони! — Это тебе за «омежку». Чонгук мычит, потому что его лицо по-прежнему утопает в подушке. Он не в силах поднять голову, несмотря на то, что Чимин уже не держит. Сказывается количество выпитого. Ничего, завтра он припомнит этому хёну все, а сейчас надо просто это пережить как-нибудь. А уж завтра он отплатит. Из несвязных пьяных мыслей Чонгука вырывает резкий шлепок по второй ягодице, и он снова издает звуки, средние между мычанием и ревом голодного осла. — Это только ладошкой, Чонгук-и, — слышит он зловещий Чиминов голос, и сознание спустя три секунды накрывает легкая паника. — А провинившихся детей наказывают ремнем, чтобы ты знал! Наверняка в детстве тебе не доставалось, и поэтому ты вырос таким нахальным, — практически шипит он в ухо младшенькому. Чимин угадал: в детстве Чонгука не пороли. — Что ж, никогда не поздно научиться хорошим манерам. Раз. Будешь повторять счет за мной, Чонгук-и! Он никогда не думал, что это так больно. Тяжелый ремень буквально обжег мягкую кожу — ощущения от ладони не шли ни в какое сравнение. Чонгук сначала услышал звук удара, а потом его настигла такая боль, что он хотел заорать. На всю квартиру, на весь дом, на весь свет, лишь бы прибежал хоть кто-то. Успокоил Чимина, забрал у него из рук этот ужасный ремень и избавил от страданий несчастную задницу макнэ! Но голос почему-то не послушался его, и из горла вырвался только удивленный вздох. — Я не слышу тебя, — повысил голос Чимин. — Аааааааа! — голос наконец прорезался, и он издал крик — впрочем, сразу же заглушенный подушкой, в которую Пак ловко сунул его обратно лицом. — Не «ааааа», а «один», Чон Чонгук. — О…один, — поспешно и хрипло от стыда буркнул он в подушку. Чимин, кажется, не услышал, но заострять не стал. — Два! — ремень снова со свистом рассек воздух, опускаясь на крепкую ягодицу. Чонгук, как ни пьян был, постарался собраться. Вырвав руку из Чиминового захвата, он попытался наощупь стукнуть ею хёна, но тот ловко увернулся и заломил ее снова. А за непослушание ремень просвистел в третий раз, нанося удар куда более резкий и болезненный, чем предыдущие. Чонгук снова замычал в подушку, беспомощно дергаясь. — Считай. Удары. Два! Какие два?! Три! Он был уверен, что крикнул это вслух, но ледяной голос Чимина рассеял заблуждение. Он сейчас даже не был высоким. Спустился на баритон, от которого внутри у Гука что-то ёкало. — Два. — Два, — обреченно и поспешно мяукнул он, понимая, что сейчас хёна лучше не злить. Они уже достаточно друг друга знали, чтобы различать по голосу малейшие оттенки настроения. И вот именно в этот момент Чон Чонгуку очень не следовало злить Пак Чимина! Очередной свист ремня он услышал как через вату в ушах. — Три! — выкрикнул поспешно и нечленораздельно, со слюной, брызнувшей с подбородка на подушку, перемогая дикое жжение на заднице. Чимин не возразил, только снова сделал резкий замах, и тело Гука пронзила очередная вспышка боли. — Четыре! Пять. Шесть (кажется, слабее, чем пятый. Чимин устает? Или решил пожалеть его?) Семь. Восемь (а вот это было очень, ОЧЕНЬ больно!) Девять. Девять. Девять. Девять. Несколько раз подряд, хотя он уже покорно и громко повторяет за Чимином счёт, даже не пытаясь вырвать руки из-под его коленок, которые придавили крепко и надежно. Несчастный Чонгуков зад. Он, наверное, неделю не сможет сесть. А может, месяц. А может… Десять. Десять! Кожа пылает так, что вот-вот загорится от нее простыня. Все, что пониже поясницы, смешивается в одно сплошное ощущение горячей боли, заставляющее обессиленно стонать и ёрзать коленками по постели под весом удобно сидящего на нем Пака. Порка, видимо, окончена, потому что боль больше не пульсирует яркими всплесками, а равномерно обжигает, разливаясь по коже. А Чимин почему-то молчит. В наступившей тишине слышно только его частое дыхание да стук Чонгукового сердца, а маленькая ладонь неуверенно касается плеча младшего. — Чонгукки? — голос хёна почему-то встревоженный. Он мгновенно осекается и убирает руку, но потом снова трясет за плечо. — Ответь мне! Макнэ хоть и пьян, хоть и лежит в унизительной позе с красным надранным задом и радуется, что экзекуция закончена, но хитрость родилась раньше него. Он мгновенно подмечает нотки испуга в смягчившемся Чиминовом голосе. И молчит мстительно. — Чон Чонгук! Если ты не скажешь немедленно, что в порядке, я добавлю еще пять ударов. На секунду внутренности (и не только их) младшего невольно поджимает паника, но его музыкальное ухо отлично слышит перемену Чиминова настроения, и он снова расслабляется. Больше хён в этом столетии за ремень не возьмётся, а пугать может, пока самому не надоест. — Чонгук-и, не молчи, пожалуйста. Чиминов «альфий» настрой явно закончился, запал иссяк, и Гука это веселит. Настолько, что он фыркает в подушку, не сдержавшись. Но этот насмешливый фырк со стороны выглядит, как всхлип, и Чимин тут же замирает с рукой на его спине. Она лежит уже привычно-мягко, невольно напоминая о давних-предавних временах, когда хён усыплял еще совсем мелкого Чонгука тихим пением и поглаживанием. — Чонгук. Пугал его, а испугался сам. С Чимином всегда так — не хватает ему уверенности, даже если как-то хватило смелости. Пользуясь его растерянностью, Гук ловко освободил свои руки и немного неуклюже, зашипев от ощущений в пятой точке, повернулся набок. Теперь встревоженное и виноватое лицо старшего очутилось у него перед глазами, и Чонгук чуть не ухмыльнулся открыто, вмиг считав все его терзания. Уже начал укорять себя и изводиться. Если с этим ничего не делать, Чимин еще месяц будет кормить его за свой счет обедами и водить в кино! А может, и не только это. Конечно, Чонгук не так глуп, чтобы что-то с этим делать. — Не притворяйся, я тебя не так уж больно, — но Чимин всё-таки звучит до крайности неуверенно, хоть пока и цепляется за маску строгого хёна. Чонгук только скорбно молчит. Это запрещенный прием — с Чимином надо разговаривать, молчать он не может. Макне умеет довести его молчанием до белого каления и намерен заняться этим немедленно. Чимин отводит глаза, а его губы уже дрожат. Это так смешно и мило одновременно, что Чонгуку хочется сделать то, о чем он давно мечтал, читая те пошлые рассказики. Он тянется к лицу хёна и нежно касается подбородка. Чимин вздрагивает, и внезапно до него доходит, что макнэ даже трусы не удосужился назад натянуть. То ли правда настолько пьян, то ли так сильно болит у него свежевыпоротый зад. Чувство вины теперь затопляет Чимина целиком, так что он готов проклинать себя за несдержанность. Умом он понимает, что макне у них — настоящий виртуоз по части интриг и провокаций, а сердце все-таки не может не сжиматься при виде укоряющих, страдающих оленьих глазок. Чимин не настолько бездушен и бессердечен. Надо, что ли, заживляющей мазью его филейную часть помазать. Той, от синяков и ссадин, которую у Намджун-хёна позаимствовал. Чимин, честно, совсем не собирался смотреть на Чонгуково спереди! Ему не интересно, что там у макнэ в трусах. Вот совсем нет. Ни капли! … — Ой, что это?! — шепотом произнес он, округляя глаза. — Это естественная реакция альфы на милого омегу, хён, — ухмыльнулся Чонгук. Когда Чимин раскаивается, с ним можно делать многие вещи. Дразнить омегой без последствий. Или целовать в губы, уложив на спину и навалившись сверху — так израненной заднице комфортнее. Чонгук аккуратно забрал баночку с целительной мазью из рук несопротивляющегося Чимина, отставляя на столик возле кровати. Пригодится же минут через пять. Пусть и не совсем по назначению.