Несвязанные миники "Тотальный содом, или все со всеми"

***

— Я не могу, Чимин. Мне страшно рисковать снова. Сигарета в тонких пальцах Хосока дотлела до фильтра, но он продолжал ее держать, пока пепел не подкрался к коже вплотную. Только тогда вздрогнул и выпустил — окурок сразу подхватил ветер, и он запрыгал вниз по чужим балконам. В другое время Хосок бы поморщился и назвал свиньей самого себя, но сейчас ему было не до того. — Меня прикладывают, как подорожник к ране, — он следил за траекторией полета «бычка». — Ты немного восстановишься и поймешь… как всегда в таких случаях: что лучше нам оставаться друзьями, что ты не хочешь портить мне жизнь, потому что не любишь, а продолжаешь любить его, и вот это вот всё. Спасибо, но нет. У меня тоже сердце есть! И оно будет болеть. Опустошенный, дошедший до самого края, Чимин только кивал, не пытаясь возражать. И это покорное безнадежное молчание почему-то рвало сердце его друга больше, чем туманное будущее их неначатых отношений. — Был бы это кто-нибудь другой, я бы согласился просто чтобы помочь… — вырвалось у Хоупа. — Но тебя я люблю по-настоящему, Чим-Чим. — Я знаю. И поэтому прошу — давай будем вместе, хён? Его глаза были потухшими, ничего не выражающими. И Хосок знал, почему они такие. Просто Юнги сегодня снова сбежал из реабилитационного центра, где лечился. Он избил Пака, пытавшегося ему помешать, забрал все деньги, что нашел в квартире, и исчез. Юнги худой как щепка, а Чимин крепкий спортивный парень, но огромная жажда придавала Мину сил. Если он теперь и объявится, то нескоро — как всегда после срывов грязный, голодный, оборванный и виноватый. Жалкий. Как всегда будет плакать и просить — прощения и еще один шанс. А Чимин будет кормить его, мучимого диким голодом, ставить капельницы, залечивать раны и отмывать от ароматов очередного притона. Или не будет. — Я не стану говорить, что разлюбил его. Просто чувствую, что не могу больше. У меня ничего не осталось — ни денег, ни вещей, ни друзей. Ни сил жить. Даже родители запретили звонить им, пока в моей жизни есть «этот наркоман!» Они даже имени его не называют. Чимин беззвучно плакал, даже не вытирая слез. Серое небо висело над ними неподъемным грузом, а ветер с дождем налетал порывами, доставая даже под бетонным козырьком. Хосок сбросил свою кофту, желая накинуть на него, но Пак качнул головой отрицательно. Он не отрываясь смотрел вниз, и это совсем не нравилось Хоупу. — Я просто не переживу, если ты будешь со мной, а потом вернешься к нему, — жалко сказал он, пытаясь оправдать собственную трусость. Хосок в своей жизни, собственно, тем и занимался, что все время спасал людей. И по долгу службы, и просто так. Выручал их, обогревал, давал в долг, выжимал свою жилетку от их слёз. Он и работу свою не выбирал — никто и представить не мог, чтобы этот славный парень мог стать продавцом или юристом, да хоть кем, кроме спасателя. Если и есть призвание, то это точно оно! Так он шутил в компании после пары-тройки бутылочек пивка или соджу. И перед тем, как зарыдать, потому что все спасенные, отряхнувшись и поблагодарив, неизменно исчезали из его жизни. Нет, иногда они все же объявлялись. Чтобы еще раз сказать ему, что он славный парень, перекантоваться или занять немножко денег. Чимин был единственным, кто ничего у него не просил. Потому что Хосок все притаскивал ему сам, на голубом блюдечке, да еще настаивал и обижался на отказы. Глупо? Очень. Но даже если бы он прекратил сорить своей добротой, пытаясь выменять за неё то, что купить нельзя — ничего бы не поменялось. Одним чудесным утром ему открылась настоящая суть Чимина, терпеливо слушающего какую-то бабульку — которая, видно, решила рассказать ему всю свою жизнь от самого императора Корё. Пак был потрепанный и усталый после ночной смены в кафе, куда устроился, чтобы оплатить Юнги очередное лечение. Но улыбался все так же солнечно, слушая бесконечный бабкин рассказ. Просто они одного поля ягоды, оба спасатели-любители. Именно поэтому Хосок в него сокрушительно, с размаху и всем сердцем. Вдребезги и сразу. Как сам Чимин — в Юнги. Рядом с ярким (когда хотел) и талантливым (в перерывах) Мином он не сразу заметил его друга — не очень красивого, не слишком забавного, немного закомплексованного. В этой компании, знавшей друг друга с детсадовских колготок, Хосок вообще умудрялся быть самым незаметным со своим слишком громким смехом и неловкими ужимками. Типичный «хороший парень», которого девчонки используют, когда им охота потанцевать или заставить поревновать своих бойфрендов. С которым флиртуют, но никогда не влюбляются всерьёз. Хосок единственный из их компании не отшатнулся от созависимого треугольника «Юнги-Чимин-наркотики», продолжая быть рядом даже тогда, когда Мин докатился до грабежа на улице и чуть не угодил за решетку. Он помог замять дело, несколько раз оплачивал лечение в клиниках и вытирал слезы Чимину, который напряженно ждал, когда же Хосок устанет играть в бескорыстие и вежливо попросит оплатить все счета. Хосок не просил. Он платил сам, утешал, вытирал слезы, помогал отмывать, учил ставить капельницы, одалживал и снова платил. Ехал в ночь по первому зову. Не давал Чимину убить Юнги и стойко выдерживал рассказы о его выкрутасах в очередном реабилитационном центре. Пак думал, что сделает ему подарок своим согласием, но Хосок почему-то не сиял от радости. И совсем не торопился принимать его. — Я не хочу быть для тебя временным вариантом, неплохим парнем, подорожником на рану. Я и так всю жизнь живу в этом качестве, понимаешь? Его голос сорвался. — Что будет, если Юнги когда-нибудь, через полгода или год, позовет тебя? Чимин немного подумал, по-прежнему глядя вниз, туда, где на соседском козырьке сидели и чирикали воробьи. Дурные птицы. Чирикают, через минуту дерутся, а потом избитая глупая подруга как ни в чем не бывало поедает со своим кавалером крошки. — Я останусь с тобой, — сказал он, с трудом оторвав от этой знакомой картины взгляд. — Обещаю тебе это, Хосок-хён. Юнги сделал свой выбор давно. Он всегда выбирал наркотики. Это Пак почему-то внушил себе, что значит для него больше них. Вытирая с лица холодные дождевые капли, Хоуп медленно повернулся, и его рука замерла в воздухе. Чимин поспешно протянул навстречу свою. Он ожидал крепкого пожатия, но вместо этого со стыдом ощутил на холодной влажной ладони его губы.

***

Юнги пришел не через полгода. Целых полтора понадобилось ему для того, чтобы завязать окончательно, поправить немного здоровье… и явиться за своим. Законно принадлежащим, но вероломно отнятым, как он считал. В его вселенной ничего не поменялось, там они с Чимином по-прежнему были счастливо влюблены. Все круги ада, стационары, психотерапевты, ломка, срывы, припадки с пеной изо рта, отвержение и презрение самых близких — все это переживал один Пак. Юнги было не до того, а позднее его память милосердно удалила множество гигабайт с компроматом. Многие моменты даже восстановлению не подлежали. Теплым июньским вечером, возвращаясь с работы, Чимин увидел знакомую фигуру. Во всем черном и в кепке, когда-то подаренной им самим. Мин совсем не поменялся. Он как будто во льду пролежал эти полтора года. Чимин тоже сменил только номер (и удалил все соцсети), но бывшие общие друзья все равно узнали новый. Не преминув сообщить, что у Юнги никого не было с самого их расставания. И что он, между прочим, уже год ведет жизнь добропорядочного гражданина и даже устроился на работу. Великое достижение. Никто теперь не скажет, почему Чимин не свернул сразу во дворы, едва заметив его. Наверное, не думал, что можно вот так все забыть и просто явиться? Пак невольно позавидовал его оптимизму, отчаянно желая, чтобы и ему тоже кто-нибудь стер память. — Я ждал год, чтобы быть уверенным, что точно не сорвусь. Не сорвался, потому что каждый день думал о тебе. Чтобы избежать поцелуя, Чимин откинул голову до предела, больно упираясь ею в стену. К которой Мин его прижимал, не заботясь о психике случайных прохожих. Что он мог поведать в ответ? О том, как выстроил свою жизнь заново по кирпичику? От нее ведь только руины и остались тогда. О том, как молился то о выздоровлении Юнги, то желал ему смерти в припадке ненависти? Психотерапевт сказал, что это нормально для жертвы созависимых отношений, только-только начинающей выбираться. О том, как просил Хосока уехать куда-нибудь вдвоем, узнав, что Мин закончил лечение? Он знал, что Юнги будет его искать, ведь они — два обломка разбитого целого. Чимин был совсем не уверен, что сможет увидеть его и не скатиться снова на дно своего ада. Он даже перестал тогда бояться потерять Хосока, настолько тянуло его назад. В грязь, из которой он с таким трудом выбрался. Но все страхи неожиданно оказались напрасны — Мин не искал его. Наверно, хочет порвать с прошлым окончательно, думал Чимин, ворочаясь рядом с посапывающим Хоупом. Посмотрел вокруг трезвым взглядом и решил не тащить в новую жизнь старые непонятные связи. Забыл о Чимине и живет дальше. Возможно, даже счастливо. Тогда Пак ненавидел себя за слезы, ползущие по вискам на подушку. Хосок просыпался, утешал его, как ребенка, качал и баюкал. Чимин засыпал и видел, как излечившийся Юнги приходит за ним. Наяву он мечтал, как плюнет ему в лицо, а во сне смеялся от счастья. — Ты ведь любишь меня! Меня, а не его. Он действительно тот же, что и был. Только цвет волос сменил — сейчас мятный. Удалив все фотографии, Пак тем не менее помнил его облик до деталей, до самой крошечной родинки на брови и шрамика на ухе. Юнги считал себя некрасивым, а Чимин обожал его нестандартную, не подходящую ни под какие каноны внешность. Почти женственную хрупкость. Мягкие черты лица. Красивые музыкальные руки, тепло которых он ощущал сейчас на своих плечах. Июньская жара измучила город, а Чимин дрожал всем телом, ощущая, как Юнги горячо выдыхает в мягкую податливую шею, безвольно раскрытые губы и маленькие замерзшие пальцы. Пака трясет от леденящего холода рядом с ним. Каждый поцелуй заставляет его вздрагивать. А от Юнги пышет летним жаром. Его слова горячие, как дыхание на Чиминовых руках. — Мы начнем всё заново. Как будто ничего не было, да? — Нет. Язык еле шевелится, примерзая во рту. Чимин очень хочет сейчас оказаться рядом с хёном, чтобы тот защитил его. — Я не люблю тебя, Юнги. Уходи. — Почему тогда твое сердце готово выпрыгнуть мне в руки? Мин ведет ладонью по левой стороне его груди, не встречая сопротивления. Эта ладонь дрожит, и во взгляде Юнги непривычная нежность. Нехарактерно для него. Раньше он даже в моменты ласки держался чуть отстраненно, не давая разгадать себя до конца. Но сейчас игры кончились. Чимин видел его глаза и не сомневался больше. Юнги любит. Не так, как раньше — гораздо сильнее. Он боролся за эту любовь, смог победить и сейчас пришел за своей наградой. А у Чимина перед глазами лицо Хосока. Хён открыл ему другой мир и показал другое чувство. Без мучений, условий, сомнений. Без обязательной платы кровавыми слезами за каждый счастливый момент. «Я не хочу, чтобы мне в очередной раз разбили сердце. Кто угодно, только не ты! Я готов и дальше помогать тебе и поддерживать. Но только на расстоянии, Чимин. Мне будет очень больно, если ты так и не сможешь полюбить меня в ответ». Эти слова мучили Чимина. Он стремился уйти от них в изгиб шеи Юнги, пряча в нем лицо. Мин держал так крепко, что вырваться не было никакой возможности. Только замереть, вдыхая знакомый запах — сигарет и резковатых свежих духов. «Дай мне шанс, хён, и ты не пожалеешь!» — неумолимо звучало собственным голосом в его голове. Хосок дал ему этот шанс. Протянул руку и вытащил его со дна по его собственной просьбе. В тот дождливый день на балконе Чимин всерьез подумывал над тем, чтобы прыгнуть вниз. А Юнги в это время нескучно проводил время в каком-то притоне на отнятые у него последние гроши. Чимин ценил спокойствие в их доме, доверие и уважение. И то, что Хосок никогда не требовал от него любви. Ему достаточно обещания быть рядом. Спустя полгода Чимин впервые сам обнял его и поцеловал. Впервые после Юнги ему было приятно прикасаться к парню, а не всё равно. … — Решайся, Чимин! Ты любишь меня, а я тебя. Какие сложности? У него всегда всё просто. Пак запрокинул голову, снова пытаясь избежать соприкосновения губ, но этот маневр только открыл для Юнги его шею. Лаская ее уже гораздо смелее и откровеннее, он стал расстегивать верхние пуговички Чиминовой рубашки. Стыдливо выглянул темный сосок, к которому он тут же припал под тихие стоны младшего. — Как же я соскучился, — шептал он и обводил языком, дразнил, покусывал, заставляя Пака содрогаться. На его груди болталась серебряная подвеска — подарок Хосока. Несколько месяцев назад, гуляя по парку, он затащил Чимина в ювелирный и купил ее просто так. Потому что захотелось. Они много смеялись и ели мороженое. Хосок не говорил о чувствах, но глаза выдавали его с головой: из них пропала безмятежность, свойственная здоровым, разумным, помирившимся с жизнью людям. Чимин очень долго сомневался, прежде чем тихо произнести это «люблю». Он боялся, что хён примет его признание за жалость и рассердится. В тот день с призраком Юнги было покончено. Они будто очертили магический защитный круг, запретив ему приближаться, а себе — упоминать. «Пусть кулон означает начало нас с тобой. Когда ты почувствуешь, что не хочешь больше быть со мной — просто сними его, договорились? Не надо слов, от них слишком больно. Сними кулон, и я буду знать». Сейчас кулон метался во все стороны по неширокой Чиминовой груди, тихонько звякая от рваных, нервных движений Юнги. Пропитанная теплом цепочка мешала ему. Мин бездумно зажал ее пальцами и резко дернул, обрывая. Чимин вскрикнул, когда цепочка впилась в его кожу. Руки сами напряглись, отталкивая Мина в ответ на боль. Чимин уже отвык от садизма, приученный за эти полтора года к заботе и нежности. Юнги пушинкой отлетел на пару метров. А Чимин, встав на колени, судорожно зашарил по асфальту. — Где же он? — шептали его пересохшие губы. — Где? Юнги молча изумленно смотрел на него.  — Чимин?  — Не подходи, — совсем чужим, безразличным голосом бросил Пак. — Кто разрешал тебе прикасаться к этой вещи?! Это… это… — Подарок Хосока? — прищурился Мин. Но ползающий на коленях Чимин даже не заметил яда в его голосе. Пригнув голову почти к асфальту, он исследовал каждую трещинку и ямку, куда могло бы закатиться украшение. Какой-то камешек больно впился в колено, и Пак вскрикнул, потирая его. Но даже не подумал встать, еще глубже зарывшись в дорожную пыль перепачканными руками. Юнги молча смотрел на него, как на идиота. А Чимин не смотрел на него вовсе. Он с радостным возгласом зажал в кулаке дорогую пропажу. Повертел ее, пытаясь приладить на разорванную цепочку — на его лице чередовались счастье и досада. Счастья было больше. Тихими шагами удаляясь от него, сидящего на тротуаре, Мин осторожно поглядывал через плечо — не игра ли это? Но раскрасневшееся лицо Чимина, нежно поглаживающего подаренную Хоупом дешевую цацку, светилось по-настоящему. Только изредка по нему пробегала тень, когда он думал о том, что было бы, не порви Юнги цепочку. И вдруг ему сильно-сильно захотелось услышать голос хёна. Он набрал нетерпеливо, как когда-то еще во времена дружбы, постукивая кроссовком по асфальту и считая гудки. Два, три, четыре… Спит, что ли? … — Слушаю тебя, солнышко мое, — прозвучал сонный теплый голос. — Сам ты солнышко, — прыснул Чимин и сразу перешел к делу: — Ты меня любишь? — Что за вопросы? — зевнув, удивился Хоуп. — Признавайся, накосячил где-то, да? Но Пак успел уловить настороженность в его голосе, мгновенно спрятавшуюся за ласковым смешком. Все еще не верит. Все еще настороже. Чимину стало вдруг больно за него — за всех этих эгоистичных людей, которые прикладывали его к ране и бросали, едва она затягивалась. — Порвал цепочку от кулона, — его голос все-таки дрогнул. Хосок замолчал. Пак слышал только его совсем не сонное, взволнованное дыхание. — Сам порвал? Чимин до конца надеялся, что он не задаст этот вопрос. Ведь они договорились не упоминать его имя. Так же, как и не врать. Хосок все мог вынести, кроме этого. Была у него такая особенность. Но тут не вышло бы никакого обтекаемого и дипломатичного ответа. Чимин немного подумал. И вместо пространного лживого объяснения, как зацепился цепочкой за торчащий гвоздь, выдавил единственное слово: — Юнги. Хосок в трубке вздохнул шумно и облегченно, будто скинув мешок с неподъемным грузом. В его «Знаю» прозвучала такая нежность, что Чимин, все поняв, даже не смог разозлиться на него как следует. — Он позвонил мне. Сказал, что ты всегда любил только его, а я… просто временный вариант. Благодарил за заботу о тебе. — И ты поверил? Во временный вариант? — Нет, — Чимин услышал, как он улыбается. — Но цепочку все-таки куплю покрепче. Чтобы ты точно никуда не делся. — Я повешу на нее лист подорожника. Хосок прыснул в трубку. — Хорошо.