Класс коррекции.

Шигараки задумчиво мешает свой кофе. На этаже удивительно тихо. У первого курса какая-то тренировка, а половина второго разбежались по своим не очень законным делам. На столе стоит тарелка с кексами. В форме сердечек — от Айбы, в форме комочков теста, которые напоминают мозг — от Тоги. Хотя, возможно, последнее просто игра воображения из-за специфики характера Тоги. Вроде как брать никто не запрещает, Химико даже настаивала на том, чтобы, когда она придет, тарелка была пустой, но все равно как-то неловко. Томура закрывает лицо рукой, опустив веки. Глаза болят. Тишина навевает что-то знакомое. Изоляцию. Шигараки не любит шумные компании, не любит разговаривать и не любит притворяться, что он нормальный человек. С последним в классе коррекции попроще. Как раз-таки нормального поведения от него никто не ожидает. Курогири хочет, как лучше, но сейчас, в тишине и одиночестве, начинает казаться, что он просто старается сплавить куда-нибудь подальше от себя серьезную проблему. Если КЗП Томуры перейдет черту, это наложит отпечаток и на Курогири, как на опекуна. Взялся за опеку малолетнего преступника — будь добр сделать из него нормального человека. — Тенко-тян… — протягивают рядом раздражающе елейным тоном, слишком близко. — Мы так давно не виделись. Как поживаешь? Томура отнимает руку от лица и оборачивается на улыбающегося Гийома, который стоит, упираясь руками в спинку его стула. Раздражает. А от смутной тревоги начинает тошнить. — Шигараки Томура, пожалуйста. — О, точно, забылся. Привычка. Тебе правда разрешили взять такое имя? Оно странное. Палит все твои психические отклонения. — Нет, по документам я все еще Тенко, — вздыхает Томура, поворачиваясь обратно. Вид кофе почему-то вызывает отвращение. Старое, до боли в животе знакомое чувство, когда ненависть вызывало буквально все на свете. Гийом отталкивается от спинки стула и обходит стол по кругу. Немного отодвинув тарелки, усаживается на край. Взгляд сочится ленью. И только если очень присмотреться, можно заметить недовольный прищур. — Даже учителя называют тебя Шигараки. — Ну, видимо, мой опекун умеет договариваться. Держать лицо тяжело. Гийом недовольно фыркает. Прохаживается по кухне, касаясь кончиками неестественно длинных и костлявых пальцев различных предметов: полотенца, вилки, тарелки, какие-то баночки. Ножи. Шигараки старается следить за ним краем глаза, фиксировать, к чему он прикасается, но не ворочать головой, чтобы не выдавать себя. Угроза или готовность к самообороне? — Ну, и каково это — жить вроде как в семье? Томура неопределенно пожимает плечами, отхлебывая кофе, чтобы хоть чем-нибудь себя занять. Хочется снять перчатки. Руки под ними ужасно зудят. Но Гийом пристально смотрит на него, отмечает взглядом каждую слабость, каждое нервное движение. — Не будь таким букой, — улыбается он, останавливаясь около подоконника. — Мы же теперь одноклассники. Правда, если честно, не ожидал тебя увидеть в таком месте. Типа… коррекция? Для такого как ты? Вряд ли это поможет при показателях КЗП в сто девяносто восемь. — Сто девяносто три, — тихо поправляет Шигараки. — И это скорее я не рассчитывал увидеть тебя здесь. Гийом снисходительно хмыкает. — А ты вот не ответил мне про вопрос о семье. Оказывается, помогает же. Ну да, из интерната выбраться сложнее. Это тебе не опекунская семья. Но Мефисто, святая женщина, увидела во мне не только злодейский потенциал. И вот я здесь. Однако же мой КЗП никогда не переваливал за сто девяносто, и даже тут я не был самым крутым в этом плане. А у тебя снова пальма первенства. Поздравляю. — Спасибо. Что ты от меня хочешь? — Ну как, дружить хочу, — усмехается Гийом, делая шаг вперед. — Как в старые добрые времена. Мне кажется, это судьба, что мы встречаемся уже в третий раз. — Больше выглядит так, будто меня преследуют. Аустер, прикрыв глаза, смеется и, подтянув к себе стул, садится за стол. То, как тонкие пальцы стучат по дереву, выдает злость. В Гийоме вообще всегда очень много подавленной злости, замаскированной улыбкой. Она тлеет, чадит в нем, и стоит только приподнять маску, крышку, она вспыхивает ярким пламенем. — Ты все еще обижаешься на меня? — после долгого напряженного молчания спрашивает Шигараки. Гийом пожимает плечами, прекратив стучать по столешнице. — За что? — неожиданно серьезно и спокойно спрашивает он, убрав с лица улыбку. — За то, что ты намертво вцепился в возможность свалить оттуда? Нет. Я понимаю. Я бы поступил точно так же. У нас были абсолютно равные, пожалуй, возможности. Тебе повезло чуть больше. Возможно, из-за твоей фамилии и генов. Все честно, к чему обиды? А мою ту истерику забудь. Я же просто капризный ребенок. — Тогда в чем дело? Гийом делает вдох, будто собирается что-то сказать, но все же молчит. Выставляет вперед руку, и в ней с легким треском, словно от разряда статического тока, материализуется яблоко, лежавшее на тумбочке. Положив яблоко на стол, он точно так же телепортирует к себе нож и разделочную доску. Медленно чистит яблоко. Раздражает. Шигараки следит за его действиями, нервно царапая запястья под столом. Можно было бы снять перчатки, но лучше пока не стоит. Гийом не пытается угрожать или запугать. Он думает. Действительно думает над тем, что ответить. Но чем дольше это длится, тем сильнее начинает тошнить. Шигараки прекрасно знает, что именно ему могут припомнить. Это будет совсем подло, но вполне в духе Гийома. — Как тебе твой сосед? — внезапно спрашивает Аустер, хрустя яблоком. Нелепость вопроса разбивает все напряженное ожидание, и кажется, что воздух из легких выбили. — При чем тут он? — Да так, интересный, — пожимает плечами Гийом, подталкивая доску с яблоками. — Угощайся. Он ведь Тодороки. Ты, может, конечно, и псих, отбитый на всю голову, но по странности причины пребывания здесь первое место все-таки у него. Сын Старателя в классе коррекции. Оборжаться. Он, конечно, старается соответствовать, но геройские гены все-таки дают о себе знать. И мне интересно, насколько хорошие у вас с ним отношения. Не хотелось бы, чтобы я нечаянно там тебя обидел, а он бы мне потом лицо поджег, движимый инстинктом защищать слабых. Наверняка же он пока думает, что ты из слабых. То есть, ты не подумай, что я горю желанием тебя обижать. Просто у меня язык без костей, а мое лицо мне нравится целым. А то я вон тебе проход из кабинета закрыл, а он уже, как псина, рыкнул на меня. Из-за него ни к Тоге не попристаешь, ни Джина не подстебешь. За Шуичи и того иногда заступается. А все пытается доказать, что его папочка был не прав, отправив его на геройский факультет. Ты, кстати, знал, что его перевели к нам с героики? Ну вот, теперь знаешь. — А перспектива, что я и сам могу тебе лицо подпортить, тебя не пугает? — мрачно спрашивает Шигараки, все-таки беря кусок яблока. Гийом поджимает губы, задумавшись, и потом качает головой. — Не можешь. Сто девяносто три. Не для того ты вырвался из интерната, чтобы попасть туда обратно. А Тодороки с его сто двенадцать еще есть куда косячить. Ну, так что насчет него? — Думаю… у меня нормальные отношения с ним. Гийом усмехается, но молчит. Так еще хуже. На его лице буквально огромными буквами написано: «_Пока_ нормальные». До первого срыва. Но если эта мысль не озвучена, нельзя предъявить претензии. Впрочем, претензий особо нет, кроме того, что Аустер ужасно бесит. Они сидят в тишине еще какое-то время, пока в гостиной не появляются голоса других учащихся. Звонкие, возбужденные. Первогодки вернулись с тренировки, и теперь чувствуют себя уставшими, но очень довольными, подшучивают друг над другом и поздравляют с победой. Гийом надувает губы и морщится. Он тоже не любитель шума. — Так мне делать вид, что я тебя не знаю? — спрашивает он, чуть наклоняясь в сторону, чтобы посмотреть в коридор. Попытавшийся зайти первогодка замирает, Аустер прищуривает глаза, и мальчишка поспешно удаляется. Гийом, хмыкнув, возвращается в нормальное положение и наигранно заинтересованно смотрит на Шигараки. Томура скребет двумя пальцами шею и морщится. Предложение заманчивое, но вестись не стоит. Это даст хорошую почву для шантажа. «Да-да, я делаю ради тебя вид, но теперь ты под моим контролем». — Как хочешь. — Я буду говорить, что мы вместе сидели в психушке. — Хорошо. — Как скучно, а. Ну же, подыграй, будто ты меня ненавидишь, почеши мое нездоровое эго. — За что мне тебя ненавидеть? — равнодушно спрашивает Шигараки, поднимаясь. Гийом молчит. Молчит, пока Томура доходит до раковины, пока моет чашку и ставит ее на место. Томуре почти кажется, что ответа не последует, что Аустеру не нужны эти игры, но когда он подходит к двери, Гийом смешливо кидает ему в спину: — Ну, например за то, что я знаю, почему из приюта тебе отправили в интернат, а твой КЗП с восьмидесяти шести подскочил до ста девяносто восьми. Да и вообще, очень много про тебя знаю, Тенко-тяяян. Все-таки наши встречи — это судьба.