Класс коррекции.

Хирошима выходит под дождь и морщит нос. Зонта у нее нет. И без того вьющиеся волосы спутаются еще больше. Она кутается в кашемировое дорогое пальто с меховым воротником. Погода отвратительная. Как, собственно, и настроение. Она ждет пять минут. Десять. Пятнадцать. Хочется развернуться и уйти обратно в общагу. Пусть ее одноклассники скалят зубы, что принцессу никто не забрал. Пусть глумятся, сколько им захочется. В конце концов, никто не поглумится над ней лучше, чем она сама. Варью это не задевает. Она недалеко ушла. Развлечение для бедных в контексте ее одноклассников. Развлечения для имеющей все остальные блага в контексте нее самой. Странная человеческая природа: хочешь повеселиться — сделай больно другому. Варья больно делает профессионально и думает стать то ли хирургом, то ли журналистом. Но точно не героем. Черная дорогая машина с тонированными стеклами подъезжает спустя двадцать минут бессмысленного стояния на улице под дождем. Хирошима ни единым мускулом на лице не выдает раздражение. Из автомобиля выходит водитель, открывает перед девушкой дверь, чуть кланяясь. На миг шевелится мысль, что садиться в дорогущий салон в мокром пальто — плохая затея. А уволить задержавшегося водителя — очень хорошая. Но Хирошима ничего не говорит, просто залазит в машину. Не так грациозно, как должна бы была богатая _леди_. Но это просто смешно. Варье правда хочется над собой посмеяться. Тодороки бы сказал, что она дура. Водитель молча садится за руль. В салоне работает обогреватель, поэтому Хирошима скидывает мокрое пальто и отжимает волосы. Она бы могла выглядеть жалко, если бы ее это волновало. — Отец говорил, что заедет за мной. — У него не получилось. Он на совещании. — А мать? — Она сейчас на Бали. — А сестра? Ми обещала ко мне приехать еще позавчера. И забрать меня тоже обещала. — Она сломала ногу. — Что?! — восклицает Варья, и подскочить с места ей не позволяют только размеры салона автомобиля. Она наседает на переднее сидение водителя, некрасиво кривит лицо. Мужчина сохраняет абсолютное спокойствие, но Хирошима все равно видит, как он судорожно сглатывает. Небось еще и повторяет про себя: «Она не опасна, она не опасна, она не…» Вранье все это. Надо будет — и Варья кому угодно сломает хребет. Особенно за свою сестру. — Что с ней случилось? — шипит Хирошима, наклоняясь к уху водителя. Тот чуть медлит, а потом отвечает: — Пыталась залезть на крышу, упала, сломала. Варья откидывается назад, скрещивая руки на груди. Ее никогда не посвящают в подробности, но она и так все понимает. Общая черта всех богатых семей — они проебались в плане воспитания своих детей. Тодороки бы с ней согласился. Машина выезжает за город. Еще десять минут, и останавливается около шикарного коттеджа. Дождь все еще идет, поэтому из дома сразу же выскакивает горничная с зонтом. Пытается открыть его, прикрыть голову вышедшей Варье, но та идет широким быстрым шагом, едва не срываясь на бег. Мелко семенящая горничная не успевает. Хирошима врывается в дом, кидая дорогущее мокрое пальто на пол. Замшевые туфли оставляют мокрые разводы. Варья пытается скинуть их на ходу, но спотыкается и едва не летит с лестницы. Матерится. Громко, под ошалевшие взгляды прислуги. Плевать. Она останавливается, снимает туфли, оставляя их прямо на ступеньках, и поднимается на второй этаж. Кричит: — Мисаяши, я дома! Ми! На миг становится неприятно, что ей не отвечают сразу же. Но потом дверь в конце широкого коридора открывается и, пошатываясь на костылях, оттуда выходит тоненькая девушка. Золотистые волосы стянуты в две косы. Она одета в огромную рубашку с чужого плеча. С плеча Варьи. Хирошима широко улыбается. Останавливается. И хочет разорвать на части весь этот блядский мир, в котором ее сестра почему-то должна испытывать боль. — Прости, что не смогла тебя встретить, — робко улыбается Мисаяши, покачиваясь на костылях. Щека у нее тоже заклеена пластырем, а на лбу тянется длинная ссадина. На руках бинт. Левая нога с тяжелым гипсом подогнута. Это нечестно. Мир не имеет права на такое. Хирошима подходит ближе и обнимает сестру. Поначалу трепетно и осторожно, боясь причинить боль. А потом, наплевав на все, сжимает так, что Мисаяши шумно выдыхает и смеется. — Ребра мне сломаешь, дурочка. Накачалась в своей геройской академии. Силачка. В следующий раз бодибилдером приедешь? Хирошима ничего не отвечает. Легко подхватывает сестру на руки и под ее звонкий смех заносит обратно в комнату. Мисаяши трепетно обнимает ее за шею и шепчет: — Я скучала, Варья. — Я тоже, Ми. Безумно. Но никогда больше не извиняйся передо мной. Хирошима кладет сестру на кровать и плюхается рядом. А потом сразу подрывается и бормочет: — Черт, я ж вся промокшая. Прости. Совсем с этими дурными одноклассниками потеряла всякую культуру. Мисаяши прикрывает ладонью рот и смеется, наблюдая, как Варья берет в ванной полотенце, судорожно вытирает волосы. Мчится в свою комнату, переодевается в домашнее. Такая трогательно взволнованная. Мисаяши садится, задумчиво потирая пластырь на щеке. Она чувствует себя виноватой. Это не Варья должна быть крайней в их семье. Мисаяши прикрывает глаза и медленно разворачивает рукава рубашки, пряча изрезанные вдоль и поперек руки. Варья возвращается в комнату с подносом с чаем и шоколадным тортом. Это могла бы сделать и прислуга, но Хирошиме хочется вообще всех из дома выгнать, чтобы остаться с сестрой. Она садится на край кровати и любуется тем, как забавно Мисаяши дует на горячую чашку. Мир замирает и стекленеет. Варье хочется законсервировать это мгновение. На вкус, как детство. Как горькая боль — когда смотришь на раны. — Зачем ты это сделала? Мисаяши чуть вжимает голову в плечи, но смотрит в чашку и молчит, будто не расслышала. Тишина кажется колкой и холодной. Варья пододвигается ближе и упирается лбом сестре в плечо. Ми, не глядя, тянет руку и гладит рыжие волосы. Ей хочется, чтобы это мгновение закончилось. Так было всегда. В детстве Варья коллекционировала снежные шары, потому что в них застывали маленькие миры, а Мисаяши их разбивала, потому что ее раздражала невозможность выбраться. Это как будто продолжается до сих пор. * Варья упирает холодные ступни сестре в голень. Та шипит и смеется, пытается вывернуться, но с гипсом это сложно. Мисаяши теплая. Это мило. Они еще пару минут возятся под одеялом, прежде чем Хирошима крепко фиксирует сестру в объятиях и целует в висок. Ми тянет одеяло вверх, накрывая их с головой и погружая в темноту. Нос, которым Варья тыкается ей в щеку, тоже холодный. Вообще, вся она какая-то холодная, снежная королева, ни чувств, ни жалости, ни попыток казаться лучше. Это можно было бы назвать искренностью, если бы Хирошима хоть что-то из себя представляла, кроме пустого шаблона. — Когда-нибудь я приеду, а тебя здесь больше не будет. Констатация факта. Варья не пытается избежать своего будущего, но хочет зафиксировать настоящее. Где есть теплые разбитые колени и слишком тонкие ребра под руками. Мисаяши чуть поворачивается в ее объятиях, и обхватывает дрожащие плечи слабыми руками, повторяя себе, что дрожит сестра от холода. — Но сейчас я здесь. Какая разница? Мисаяши живет одним мгновением, пока снежный шар летит до пола. Раз. Два. Три. — Что от меня останется, если ты все-таки когда-нибудь умрешь? Ми надломано улыбается, но в темноте этого не видно. Она знает, что жизнь Варьи никак не изменится. Просто останется чуть меньше человека, чуть больше шаблона. Чуть меньше чувств, чуть больше холода. Варья тоже это знает, но все равно почему-то спрашивает. Наверное, ей просто нравится, когда ее руки прижимают к теплому животу в желании отогреть их. Речь, на самом деле, не о любви, а об эгоизме. Просто Варье нравится застывшие мгновения и красивые вещи, которые можно поставить на полку и любоваться. Мисаяши легко можно любоваться, потому что ее жизнь давно застыла. Мисаяши — константа. Красивая такая, никому больше не доступная. И не нужная. В чем-то, это месть. Раньше красивой игрушкой была Варья, которая по приказу сестры могла сделать, что угодно. Пленница своей психопатии. «Варья, Варья, а побей того мальчика, а укради мне куклу, а поцелуй меня так, по-настоящему». Справедливо. Иногда в объятиях Варьи проскальзывает это самое: «Ты не имеешь право себя убить, потому что принадлежишь только мне». Если не помнить, что Варья пыталась убить чуть ли не любого, кто приближался к ее сестре, и поэтому отправилась в класс коррекции, можно решить, что эти слова о любви: — Мне так страшно за тебя. Все, как в детстве. Варья коллекционирует стеклянные шары (людей), а Мисаяши пытается разбить самые любимые (себя). Какая-то взаимная инвалидизация прикрытая поцелуями в щеки. — Ты ведь никому больше не делаешь больно? (кроме меня) — спрашивает тихо Ми. Варья вздыхает. — Стараюсь без этого по мере возможности. — Хорошо. Запомни это. Обещаю, что буду здесь и в следующий твой приезд. А теперь спи. Завтра поедем в парк аттракционов. Очень хочу на карусели. — С гипсом? — Ты ведь мне поможешь? — Конечно. — Я рада, что ты здесь. Спасибо. Варья улыбается, устраивая голову у сестры на груди. И на миг можно забыть обо всех проблемах. Пока родное сердце бьется под щекой. И не думать, что когда-нибудь там будет тишина. Потому что полет стеклянного шара всегда очень короткий, хоть и красивый.