Класс коррекции.

Кажется, что тело падает в холодную воду. Мышцы сводит судорогой. Воздух вырывается из легких, словно после удара. Томура резко дергается, ударяясь коленом о парту, и недовольно мычит. Сердце болезненно колотится в груди, толкаясь в ребра. Шигараки делает медленный вдох, потом выдох и поднимает голову. — Выспался? — участливо интересуются за спиной. — Сдавай контрольную. Шигараки сонно моргает, растирая глаза. Бланк перед ним лежит почти пустой. Только первый номер сделан, и в остальные кое-что почеркано. Не очень-то продуктивно. Мик нетерпеливо притоптывает ногой, протягивая руку. — Могли бы и разбудить, — бормочет Шигараки, отдавая пустой бланк. — Кто же знает, чего ты там лежишь лицом в парту. Может, ты так думаешь. Да и не моя это ответственность. Шигараки угукает, надеясь, что от него отстанут. Мик не из тех, кто будет что-то выпрашивать. Учеба учеников — ответственность учеников, и Томура уважает его за эту позицию. А одна двойка будет не так уж критичной. Со звонком Шигараки медленно встает с места, стянув со стула сумку, и направляется к выходу. Голова пульсирует, и кажется, что зрение по краям затягивает красной пленкой. Плохо. Около двери его нагоняют и хватают за руку. Шигараки резко отступает, вырываясь, и смотрит озлобленным зверем. Заметив удивление на лице Даби, Томура смягчает взгляд и отводит его в сторону. — Извини, что вчера так вышло, — бормочет Даби. — Просто ситуация такая была. Ты нашел место, где переночевать? — Да. Пошел к Бункацу. Они все равно спят вместе, так что одна кровать была свободна. — Все в норме? — продолжает спрашивать Даби, шагая следом. — Выглядишь каким-то нервным, не разговариваешь. Спишь на уроках. Пропал вчера до часу ночи. Если тебе нужна помощь… — Не нужна, — осекает Шигараки, роясь в сумке. — Я всегда могу поговорить со своим терапевтом. — Ах да… Томура достает из сумки баночку с таблетками. Выкинув себе на ладонь две шутки, быстро отправляет их в рот, запрокинув голову. Легко проглатывает даже без воды. Даби недоуменно вскидывает брови. Шигараки натыкается на его взгляд и протягивает ему баночку: — Успокоительные. Будешь? — Нет, спасибо. Я на коррекции, и мне нельзя брать незнакомые таблетки у незнакомых дядей. Мефисто знает, что ты на таблетках сидишь? Ты из-за них такой сонный? Когда тебе их успели выписать? — Слишком много вопросов. Даби цокает языком и больше ничего не говорит, просто молча тащится за Шигараки до общежития. В груди скребется неприятное чувство. Вообще-то, Даби чертовски ненавидит чувствовать себя брошенным и одиноким. А сейчас получается именно такая ситуация. Джин остался в общежитии, жалуясь на головную боль, а Тога отказалась оставлять его одного, Шигараки снова замкнуло на молчание, и даже Спиннер каждую перемену сбегает к своим новым товарищам из бейсбольного клуба. В общежитии Шигараки так же молча закидывает свои вещи в комнату и плетется на кухню. Каждый шаг дается с трудом. Ужасно хочется спать. Ужасно. Но на этаже Даби хотя бы прекращает следовать за ним, донимая своими тупыми вопросами. На кухне сидят Тога с Твайсом. Джин все еще натягивает шапку до носа, но выглядит вполне себе бодрым, рассказывает какую-то глупую историю Химико, которая, поняв, что одноклассники возвращаются уже с уроков, принимается за готовку. — Йоу, чувак! — машет рукой Твайс, завидев Шигараки. — Извини за вчерашнее. — Все нормально, — почти на автомате реагирует Томура. Пальцы в кармане толстовки сжимают баночку таблеток. Движение, которым он выкидывает их на ладонь, а потом забрасывает в рот, доведено почти до автоматизма. — Ты их как леденцы ешь, — ворчит Даби, огибая Шигараки и усаживаясь на подоконник. — Не слишком ли много? — Сохраняю спокойствие, — отзывается Томура, пытаясь спрятать таблетки обратно в карман кофты, но баночку вырывают в самый последний момент. Заторможенная реакция не позволяет этого предотвратить. — Ого, да это же чертовы транквилизаторы! — восклицает Гийом, разглядывая название на упаковке. — Совсем все плохо? — Отдай, — тихо рычит Шигараки, успевая схватить Аустера за рукав и потянуть на себя. От взгляда мутных глаз все холодеет внутри. Гийом быстро возвращает таблетки и, как только его отпускают, делает быстрый шаг в сторону, готовясь защищаться. Но Шигараки еще минуту сверлит его стеклянным взглядом, а потом медленно разворачивается и выходит из кухни, оставляя всех в растерянности. — Да что с ним не так? — бормочет Даби, закуривая и выдыхая дым в приоткрытую форточку. Гийом чуть расслабляется, но голос все равно нервно дрожит, когда он говорит: — С КЗП сто девяносто три? Примерно, все не так. Но вообще, у него скоро годовщина. Вот он и бесится. — Что? — скептически приподнимает бровь Даби. — Годовщина? — заинтересованно переспрашивает Тога. — Годовщина чего? — Годовщина всего, — многозначительно вздыхает Гийом, заглядывая в холодильник. — Годовщина всего? — вздыхает Химико. — Звучит, как день рождения. У Томуры-куна день рождения? Гийом оборачивается, глядя с жалостью на воодушевившуюся одноклассницу. Потом качает головой. Достав из холодильника пакет сока, он кидает: — Забей. Его скоро отпустит, и он снова будет пытаться мимикрировать под нормального человека. А пока лучше его не трогать. Здоровее будете. Пусть ест свои таблетки и помалкивает. * Шигараки резко открывает глаза, и на миг ему кажется, что он забывает, как дышать. Легкие упрямо отказываются разворачиваться, вбирать кислород, и только после огромного усилия удается сделать вдох. Медленный выдох. Сердце начинает колотиться медленнее, но закрывать глаза все еще страшно. Ноздри упрямо щекочет какой-то запах. Знакомый. От него тошнит. Шигараки поворачивается на бок к стене, смотрит на свои руки. Даже во сне он вынужден носить перчатки. Особенно во сне. Мягкие кандалы. Но это не уменьшает чувства плена, скованности. Пожалуй, наручники было бы пережить проще. Томура царапает запястья под ними, и в темноте не сразу видно, что ногти начинают обдирать сухую кожу до крови. Это нервное. Всего лишь нервное (психотерапевт говорит, что это скрытое желание избавиться от причуды). Прикрыв глаза, Шигараки прислушивается к звукам. Кажется, где-то слышится музыка. Возможно, этажом ниже или выше. Совсем рядом можно уловить тихое дыхание Даби. Томура переворачивается на другой бок, вглядываясь в темноту. Соседская кровать больше похожа на берлогу, потому что Даби не отличается аккуратностью. Под одеялом его самого не видно. Сейчас все хорошо, но Шигараки знает, что Даби тоже часто спит беспокойно, постоянно ворочаясь. Еще немного полежав, Томура все-таки вылазит из-под одеяла, зябко ведя плечами. Взяв со стула свою одежду, он на ходу ее натягивает и выходит из комнаты. Находиться в постели становится невыносимо. На кухне почему-то горит свет. Томура на секунду настороженно замирает. Сердце предательски ускоряет ход, но Шигараки упрямо проговаривает себе, что здесь ему опасность грозить не может. Он делает несколько бесшумных шагов к кухне и осторожно заглядывает в дверной проем, облегченно выдыхая, когда видит зеленоволосую макушку. Расслабившись, Шигараки заходит, говоря: — Что ты здесь делаешь в три часа ночи? Гийом не вздрагивает, а только лениво оборачивается. Выдернув наушники, он откладывает то, что держал в руках, и недовольно смотрит на незваного гостя. — Я спросил… — пытается повторить Томура, но Аустер только фыркает. — Я слышал, что ты спросил. Музыка не играла. Я просто искал тишину. Дребезжание холодильника бесит. Перед Гийомом на столе валяется целая куча скорлупок грецких и лесных орехов, шелуха от них. В руках он держал орехоколку, но присутствие Шигараки заставило насторожиться и принять активную позицию защиты. Аустер пристальным взглядом следит за передвижениями Томуры по кухне и все меньше выглядит хотя бы спокойным. На лице отражается раздражение. Шигараки проходит дальше и становится так, чтобы Гийому не надо было оборачиваться на него. Воцаряется тяжелое молчание. Вскинув брови, Шигараки повторяет: — Что ты делаешь? — Чищу орехи. Очевидно. Томура недовольно кривится, но Аустер сохраняет невозмутимо-раздраженный вид, как бы говоря им, что кому-то стоит уйти. — В три часа ночи? — Да. Хочу ореховый торт. Тога обещала его завтра мне испечь, если я почищу орехи. — В три часа ночи? — Да, в три часа ночи. У нас свободная страна. Когда хочу, тогда орехи и чищу. А вот что ты делаешь в три часа ночи на кухне? — Водички вышел попить, — слабо усмехается Томура. — Попил? — участливо спрашивает Гийом. — Нет еще. — Ну так пей и проваливай. Напрягаешь. Выплюнув последнее слово, Гийом снова принимается за орехи. Скоро их будет столько, что хватит на десять ореховых тортов. Аустер нервничает, и дело не в Шигараки, это очевидно (но разве что Томуре). Трудность многолетнего общего прошлого, которое приходится скрывать от других: вы оба знаете, в чем проблема, но ничего не можете сделать. Шигараки ставит чайник и засыпает кофе в чашку. Подождав минуту, берет еще одну и делает то же самое, только сахар не добавляет, потому что Гийом не любит сладкое. Аустер улавливает действия Шигараки, но молчит, продолжая сосредоточенно колоть орехи и очищать их от шелухи. Монотонные действия успокаивают, потому что ему никто, как Томуре, транквилизаторы не выпишет, чтобы не болеть. — Тебе что-то снится? — тихо спрашивает Гийом, и его голос почти заглушает щелчок скорлупы. — Нет, — мгновенно реагирует Шигараки, даже не повернувшись. Ему хочется уйти и остаться одновременно. Или отодрать от себя какую-то часть, чтобы выкинуть ее на помойку и продолжить жить дальше спокойно. — А мне снится, — еще тише говорит Гийом. — Не только сейчас. Вообще, почти всегда. — Мне сделать вид, что мне интересно? — Лучше сделай вид, что ты не совсем уебок, — фыркает Аустер, швыряя на стол орехоколку. Шелуха разлетается от порыва воздуха по столу и осыпается на пол. Гийом тихо матерится и пытается ее прибрать. Томура оборачивается и флегматично смотрит на происходящее, равнодушно говоря: — Вообще-то, я только этим и занимаюсь. — Только вот получается, видимо, по отношению ко всем, кроме меня. — Тебя это задевает? — Скорее бесит, — бросает Гийом, стряхивая шелуху в мусорку. — В конце концов, я знаю тебя лучше, чем все они вместе взятые. — Так может в этом проблема? С ними у меня еще есть шанс создать впечатление нормального человека. — Вот только не надо свое дерьмовое отношение сейчас прикрывать искренностью. Потому что ты редкостная фальшивка. Гийом берет разделочную доску и нож и принимается мелко нарезать почищенные орехи. Вода закипает, но Шигараки выключает огонь быстрее, чем чайник успевает засвистеть и разбудить всех вокруг. Разливает кипяток по чашкам. От запаха кофе становится спокойнее. Томуре хочется, правда хочется, что-то сказать Гийому, но слова разбегаются и царапают до привкуса крови нёбо. Но, в конце концов, он никогда не относился к Гийому по-настоящему плохо. Иначе бы этого всего вообще не было. Но что-то все равно заставляет быть злым. — Я не понимаю, чего ты сейчас от меня хочешь. Разбора отношений? — Были бы отношения, — фыркает Гийом, с остервенением стуча ножом по доске. — Ничего я не хочу. Я здесь, чтобы попытаться стать нормальным человеком, вписаться в этот дурацкий, но все-таки коллектив. А ты своим появлением и присутствием все портишь. Потому что я снова чувствую, что вляпываюсь в то же дерьмо, что и в приюте, что и в интернате. А еще ты пиздец как пугаешь меня своим нынешним состоянием. — Нормально у меня все с состоянием. Просто сплю плохо. — И сидишь на транквилизаторах. И сбегаешь посреди ночи к терапевту. И снова себя изолируешь. — Я не изолирую. — Тогда почему ты избегаешь своего соседа? Тогу? Мне казалось, вы все друзья. Гийом отбрасывает нож и поднимает хмурый взгляд на Шигараки. Тот выдерживает его пару секунд, а потом отворачивается, глядя в окно. На улице темно и даже фонарей почти не видно. Томура чувствует, что его продолжают сверлить взглядом. После долгого молчания, Шигараки тихо говорит: — Если ты боишься повторения истории, то его не будет. — О, спасибо, прям отлегло! — всплескивает руками Гийом, закипая. — Я и без тебя знаю, что не будет. Кто тебе позволит в геройской академии. Мой вопрос был в другом: почему ты никому не говоришь о том, что с тобой происходит? — А что я должен сказать? — резко разворачивается Шигараки. — И кому, самое главное? Тоге? Даби? Ага. «Привет, Тодороки, не могу спать, можно я притворюсь, что мне десять, и залезу к тебе под одеяло, потому что мне кажется, что я разучился дышать». Или «Хэй, Тога, из-за кошмаров мне рвет крышу, и я даже не знаю, на что могу быть способен, можно я тут посижу тихонько у тебя?» Так ты себе это представляешь? Или лучше вообще во всем признаться Мефисто и отправиться в психушку на пару месяцев? — Опять ты начинаешь это, — с отвращением говорит Гийом. — Что ж тебя вечно в крайности уносит? Не думал, что ты мог бы… ну не знаю… прийти ко мне? — Ага, то-то Мустард будет в восторге. — Да к черту его. — Знаешь, Ги, ты бы сначала со своей херней в жизни разобрался, а потом бы уже лез в мою. Когда мне будет нужна помощь, я за ней приду. — Знаю я, как ты приходишь за помощью, — с неожиданной горечью вздыхает Гийом, принимаясь убирать последствия своей готовки. — С вываленными наружу внутренностями, когда легче уже пристрелить. Но как скажешь. Шигараки молчит, наблюдая, как Аустер выкидывает мусор и складывает столовые приборы. Гийом сам этого не понимает, но почти всегда попадает своими словами в точку. Пальцы невольно тянутся к шее, обдирая с нее только-только начавшие заживать ранки. Гийом пару секунд смотрит на это, но ничего не говорит. Ему ясно дали понять, что в его заботе не нуждаются. — Через неделю или две все пройдет, — совсем тихо бормочет Шигараки, опуская низко голову и размазывая по коже кровь. — Всегда проходит. Гийом как-то презрительно кривит губы. При всем его восхищении перед чужой силой, он всегда недолюбливал тех, кто не был способен признать, что да, здесь и сейчас он слаб. В данный момент это ощущалось особенно остро, потому что Гийом как никто другой знал, каким бывает Шигараки, когда ему действительно плохо. Маленький ребенок, оставленный посреди оживленной улицы И за все эти попытки казаться сильнее и старше ему хочется сломать нос. Потому что на деле это было не более, чем стремлением себя наказать. Но да, Шигараки, тебе десять и хоть кому-то нужно накрывать тебя одеялом, потому что сам ты сдохнешь от холода. — Ну и чего ты молчишь? Решил меня игнорировать? — Ты меня все равно слушать не будешь. Пожалуюсь на тебя Тодороки. У него синдром старшего брата. Глядишь, вправит тебе мозги. — Чего я не пойму в этом классе, так это того, почему меня чуть что сдают Даби, — усмехается Шигараки, подняв голову. — Вот от тебя точно не ожидал. — Может быть, он тебя своей заботой выбесит больше, чем я, и ты все равно придешь за поддержкой ко мне? — кисло улыбается Гийом, направляясь к выходу из кухни. — Это у тебя такой специфический способ привязать меня к себе? — скептически протягивает Томура. — В таком случае, ты ведешь себя как ревнивая сучка. — Коей я и являюсь, и даже не скрываю этого, — парирует уже из коридора Гийом. — О, привет, Тодороки. Как раз о тебе говорили. У этого идиота бессонница, которую он сам же и вызывает. Сделай с ним что-нибудь. — Я вам что, волшебник? — бормочет сонно Даби, чуть подвисая и оборачиваясь на Гийома, который уже скрывается в гостиной. — Почему вы почти в четыре часа утра обсуждаете меня? Да еще и без меня. Безобразие. Даби подходит к крану и, включив воду, наклоняет голову, чтобы попить. Шигараки скептически вздергивает брови, наблюдая за этим. — Чашки для слабаков? — Ага, — кивает Даби, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Кого к кому там Гийом ревнует? — Меня к моим деструктивным стремлениям. Ты чего проснулся? — Сейчас бы в четыре утра про деструктивные стремления мне втирать. Услышал голоса на кухне, перевернулся, увидел, что тебя нет, и решил проверить, все ли нормально. — С чего бы тебя это волнует? — Ты жрешь какие-то таблетки, как витаминки. Конечно, мне стремно за тебя. Еще и это ситуация с Джином. Кажется, у меня паранойя… — Вопрос был не в этом, — качает головой Шигараки. Даби сонно моргает и старается сфокусировать взгляд на нем, но выходит плохо. — Я отказываюсь обсуждать что-либо хотя бы до восьми утра, — решительно заявляет Тодороки. — Все, пойдем. Даби неожиданно протягивает руку и тянет Шигараки за рукав. Томура фыркает, вырываясь и глядя настороженно. — Куда? — На танцы, блин, — закатывает глаза Даби. — Ты чего дикий такой? Спать пойдем. Еще как минимум три часа можно. А то ты и так на уроках спишь. Почему ты лишаешь себя сна? Только не говори про обсуждение с психотерапевтом. Шигараки сползает с подоконника и тащится за Даби. В голове быстро вспыхивает образ похода к гильотине. От этого передергивает плечи. Томура молчит, разглядывая расцарапанное запястье. — Ну ладно, как знаешь, можешь не говорить, — наконец вздыхает Даби, когда они заходят в комнату. — Но постарайся хотя бы немного поспать, ладно? А то я натравлю на тебя Тогу. Она Джина от раздвоения личности спасла, и тебя от бессонницы спасет. Только будет страшно. — Почему все думают, что я не справлюсь один со своими проблемами? — Никто так не думает, — пожимает плечами Даби, заваливаясь в кровать. — Просто… когда не один — это ведь проще, нет? Не знаю, как где, но у нас тут помогают не потому, что человек слабый, а потому, что он классный и ему хочется помочь. — Классный? — усмехается Томура. — Ага, — сонно бормочет Даби, зевая. — Тебя это тоже касается. Так что хрен ты отделаешься от всеобщего спасения. Поэтому лучше сдавайся и ложись спать. — Ладно… Спасибо. Шигараки укладывает голову на подушку и прикрывает глаза. Кажется, что сейчас под веками снова вспыхнут старые образы, въевшиеся в сознание, но этого не происходит. Но заснуть все равно не получается. Сердце болезненно толкается в ребра, и даже непонятно, что именно его тревожит. Томура открывает глаза, глядя на соседскую кровать. В темноте видны только взъерошенные волосы. Кашлянув, Шигараки тихо зовет: — Даби?.. — М? Что? — невнятно бормочет Тодороки, и ясно, что он уже успел почти заснуть. — Тебе снятся кошмары? — Угу. — Часто? — Чаще, чем хотелось бы. — И что ты… обычно делаешь? — Бужу кого-нибудь и требую, чтобы меня пожалели. — Я ведь серьезно спрашиваю. — Я тоже. Обычно звоню сестре. Или тащусь к Тоге или Джину, если она не берет трубку. Что-что, а эта проблема тут у всех, так что поддержки можно у любого попросить. А что? Тебе что-то снится? — Нет, — быстро отвечает Шигараки, заворачиваясь в одеяло и отворачиваясь к стене. Даби поворачивает голову в его сторону, но молчит. Право отрицать свои проблемы тут тоже почти у каждого.