Класс коррекции.

Даби с трудом открывает глаза, еще не до конца соображая, где вообще находится, и что вокруг происходит. Он сонно моргает, пытаясь понять, что за странные звуки его разбудили. Он прислушивается и поворачивается набок. Шигараки под одеялом почти не видно, но из-за того, как он ворочается, кровать жалостливо скрипит. Слышно шумное, частое дыхание, какие-то невнятные всхлипы. Даби хмурится и встает, тихо говоря: — Эй, Шигараки… Реакции никакой не следует. Томура резко снова поворачивается, дыхание становится загнанным. Всхлипы все больше похожи на попытку закричать. — Что же тебе снится? — бормочет Даби, поднимаясь на ноги и подходя к чужой кровати. Вблизи можно разглядеть, что Шигараки хмурится во сне, как-то судорожно сжимает пальцы на одеяле. Даби замирает в неуверенности, не зная, стоит его будить или нет. В конце концов, днем он просил вообще к нему не прикасаться и не разговаривать без необходимости, только с Гийомом о чем-то перешептывался. Даби, в общем-то, слушался, потому что что-то в воспаленном взгляде убеждало, что это не просто каприз, а реальное желание обезопасить. Томура в очередной раз переворачивается, утыкаясь лицом в подушку, и уже отчетливо вскрикивает. Даби вздрагивает от неожиданности, широко распахивая глаза. Ему и самому часто снятся неприятные сны, но он никогда от этого не кричал. Он думает, что сейчас Шигараки точно проснется, но этого не происходит. Он как-то болезненно всхлипывает, снова откидываясь на спину. Даби закусывает губу, все еще не зная, как поступить. В принципе, Шигараки спит в перчатках, значит, причудой навредить не сможет. А простое нападение Даби вполне отразит, воспламенив кожу. Но оставлять Томуру в кошмаре точно нельзя. Осторожно сев на край кровати, Даби тихонько трясет его за плечо. Результата это почти не дает, Шигараки только дергается, когда его касаются чужие пальцы, и с полувскриком пытается отодвинуться, но все еще утопает в свое кошмаре. — Шигараки, проснись, — громче говорит Даби, сильнее встряхивая его за плечи. — Эй, Томура! Просыпайся. Даби кажется, что это тоже бессмысленно, но Шигараки внезапно распахивает широко глаза и резко садится, будто хочет сбежать. Из груди вырывается хриплый леденящий крик, который определенно поднял половину этажа. Даби едва успевает удержать его, перехватив запястья. Ему кажется, что он на физическом уровне чувствует этот дикий, животный ужас. Даби с силой сжимает пальцы, когда Шигараки дергает руками, пытаясь вырваться и потянуться к своей шее. — Тише, тише, — быстро шепчет Даби. — Все нормально. Слышишь? Тебе просто что-то приснилось. Сейчас ты в безопасности. Шигараки захлебывается своим криком, упираясь лбом в колени, и резко затихает. Его крупно колотит. Он старается сделать вдох, но ничего не получается. Не помнит. Страшно. Он не понимает, кто рядом с ним. — Эй, все хорошо, — продолжает Даби, все еще сильно сжимая запястья. — Успокойся. Ты не дышишь. Сделай вдох. Ты меня слышишь? Шигараки, дыши. Томура кое-как прекращает бессмысленно судорожно хватать воздух ртом и с усилием делает медленный вдох. Реальность постепенно возвращается на свою ось. Дрожь мельчает, а дыхание хоть и остается тяжелым, но выравнивается. Даби чувствует, как расслабляются руки Томуры, и настороженно отпускает их. Шигараки быстро запускает пальцы в свои волосы, сжимая голову, которая гудит. Немного помедлив, Даби осторожно гладит его по плечу, шепча: — Хэй, все хорошо. Это был просто сон. Ты в безопасности. Скажи что-нибудь. Ты в порядке? — А ты как думаешь? — хрипло отзывается Шигараки, и его голос заметно дрожит. Ему хочется отодвинуться от чужих прикосновений, но сил на это просто нет. — Ну да, глупый вопрос, — соглашается Даби. — Зато ты заговорил. Шигараки делает еще один медленный вдох и поднимает голову. По Даби видно, что он взволнован, но, поймав взгляд Томуры, старается приободряюще улыбнуться. Шигараки хочется разозлиться на эту неуместную реакцию, но не получается. Он снова упирается лбом в колени, царапая двумя пальцами шею. В горле как будто стоит ком, который мешает дышать и разговаривать, а чужие пальцы вот-вот залезут под кожу, до самого трепетного и израненного естества, которому все еще страшно. — Я могу тебе как-нибудь помочь? — быстро бормочет Даби, но тон обеспокоенный. Шигараки чуть приподнимает голову, глядя на соседа исподлобья. Тот непроизвольно отдергивает руку. — Я мог тебя убить, кретин, — хрипло шепчет Томура, и от этого мурашки разбегаются по коже. Это не было угрозой, попыткой запугать или возмутиться. Просто холодная, безэмоциональная констатация факта. Даби неуютно ведет плечами, медленно вздыхая, и неловко улыбается: — Не то чтобы я сильно был против. Томура раздраженно хмыкает, снова опуская голову и пряча взгляд, и бросает: — Откуда в тебе эти суицидальные наклонности? Ты всегда был таким? Отвратительно. — Вообще-то, всегда, — кивает Даби. — Просто обычно перед незнакомыми людьми стараюсь этого не демонстрировать. Что тебе такое приснилось? В смысле… Мне тоже снятся кошмары. И… моим некоторым знакомым. Но я никогда не сталкивался с тем, что люди просыпаются от собственного крика. — Мне очень жаль, но ты правда рассчитываешь, что я сейчас тебе об этом расскажу? Даби молчит. Как-то неприятно, и проблема не столько в замкнутости Шигараки, сколько в обгладывающем ребра чувстве собственной бесполезности. Хоть какие-нибудь слова подбираются мучительно медленно, и проходит достаточно времени, прежде чем Даби неуверенно произносит: — Ну, мне можешь и не рассказывать, я не настаиваю. Но… терапевту? Курогири? М… Гийому? Кажется, он что-то знает ведь. — С чего ты взял? — хмурится Шигараки, поднимая голову. Теперь он выглядит вполне адекватно, только руки все еще подрагивают. — Ну, он иногда роняет такие фразы. И просил к тебе не приближаться, пока ты сам не захочешь, будто в курсе был, что с тобой происходит. И сказал что-то про… годовщину. Тога, конечно, бегает и пищит, что речь наверняка о твоем дне рождения, но мне что-то подсказывает, что это скорее годовщина какой-то твоей персональной катастрофы. Даби замолкает, потому что последние слова неожиданно режут его самого. Шигараки смотрит пристально, даже почти не моргает. Становится неловко. Даби упирает взгляд в окно, будто там есть что-то, кроме темноты. — Свои дни рождения я тоже не люблю, — наконец произносит Томура, и это не совсем то, что ожидаешь услышать в данной ситуации. Даби растерянно смотрит на него. Шигараки садится ровнее, но все еще обнимает себя за колени, равнодушно глядя перед собой. Немного подумав, Даби кивает: — Я свои тоже. Но речь не об этом. А о твоих… снах. — Терапевт знает, что мне снятся кошмары. Она ведь мне лекарства выписывала. — Что-то как-то некачественно она работает, если ты все еще с этим мучаешься. — Проблема не в качестве ее работы, а в том, что я не могу рассказать, что именно мне снится, кроме самого факта наличия кошмаров. — Почему? Шигараки хмыкает, но ничего не отвечает. Даби неловко ерзает, не зная, куда себя деть. Он чувствует, что пытается залезть слишком глубоко, не имея на это никакого права. И Шигараки своим молчанием намекает еще весьма тактично. А могло бы быть и хуже. — Мне… уйти обратно к себе? — тихо спрашивает Даби, когда становится невыносимо неловко. Томура моргает, будто скидывая свое оцепенение, и спокойно смотрит на него. Похож на настороженного ребенка. Снова упираясь лбом в колени, он тихо бормочет: — Нет. Поговори лучше со мной. Только не о моих кошмарах. Я не могу про них. — Хорошо, — кивает Даби, немного удивленный просьбой. — Только… я не могу так спонтанно. Что тебе рассказать? — Почему ты не любишь свои дни рождения? — спрашивает Шигараки, поднимая глаза. На обескровленных губах на миг мелькает мягкая улыбка. Даби испытывает какое-то облегчение от этого и, усевшись поудобней, запрокидывает голову и протягивает: — Ну, просто это считается «семейным праздником». У нас принято все такое праздновать всей семьей. Кроме мамы. А у меня там немного дерьмовый статус изгоя. И это всегда превращается в пытку. Первые минут десять-пятнадцать вся моя семья притворяется, что рада меня видеть, любит и ценит, все дела. Потом начинаются какие-то полунамеки, что я трачу свою жизнь не на то и вообще проебываюсь по полной. Рассуждения о том, какая прекрасная была бы у меня карьера героя. Упреки, что после моих тупых жизненных решений я не смогу не только реабилитировать себя в обществе, но и разрушаю нашу семью, как будто проблема только во мне, а не в том, что Старатель тот еще ублюдок. Потом у нас с ним начинается скандал, и все заканчивается тем, что братья пытаются нас разнять, а Фуюми плачет. Мне в целом плевать на всю эту ситуацию, но вот ее мне жаль. Она так хочет, чтобы все было просто нормально. Старается. Я тоже пытаюсь как-то себя сдерживать, но контроль — не моя сильная сторона. Особенно, когда всем подряд хочется научить меня, как жить правильно. А я не хочу жить правильно, а хочу жить так, как хочу. Даби замолкает, прикусывая язык, понимая, что это не совсем тот рассказ, который стоило озвучивать человеку, кричащему во сне. Стоило рассказать что-то приятное и позитивное, а не про свои семейные проблемы. Но Томура слушает внимательно, глядя перед собой и кусая губы, словно о чем-то думает. Пальцы чуть нервно стучат по коленям. — А как бы ты хотел жить? — тихо спрашивает он и переводит взгляд на Даби. — Чем бы ты занимался? Даби шумно вздыхает, приподнимая брови. Этот вопрос всегда заставляет чувствовать себя некомфортно, будто стоит озвучить свои мысли, и все сразу начнут с них смеяться и говорить, что это глупость. Но Шигараки выглядит таким спокойно заинтересованным. В его голосе не улавливается сарказм или вызов. Ему просто интересно. Даби отодвигается к стене, упираясь спиной, и подтягивает к себе ноги, полностью умостившись на чужой кровати. Шигараки изгибает вопросительно бровь, но ничего не говорит, только отползает чуть назад, освобождая место. — Ну, не знаю, — протягивает Даби, но наткнувшись на осуждающий взгляд, быстро добавляет: — То есть, знаю, конечно, но просто это глупо и неловко. Ну… может быть, я бы занимался… музыкой? Мне нравится музыка. Стал бы гребаной рок-звездой. Или рисовал бы. Граффити на стенах. Типа пропаганды свободы и революции. Не знаю. Изобретателем, в конце концов. Мне нравится тусить с факультетом обеспечения. В общем, точно не сидел бы в офисе и не становился бы героем. Не то чтобы мне действительно не нравится помогать людям и все такое. Просто… я бы не смог быть бескорыстным, толерантным. В смысле, я бы не смог спасать всех подряд просто потому что это мой долг. Мне нужно быть уверенным, что человек этого заслуживает. Лично для меня. А то вдруг он мудак какой-то. А Старатель считает, что надо — значит, надо. Да и вообще вся эта система героики бесит. Работа на добро. Но Старателю плевать, чего я там хочу и мечтаю. Даже в банальном переводе на обеспечение мне отказал. Закатывает скандалы, стоит только заикнуться, чтобы я бы хотел заниматься… музыкой. Даже гитару мою сломал как-то. В общем, херня все это. Я опять свел разговор к моему отцу. Извини. Даби упирается затылком в стену и прикрывает глаза. Его тоже начинает трясти, но уже от злости. Он медленно сжимает и разжимает кулаки. Томура склоняет голову чуть набок, наблюдая за ним. Становится как-то тоскливо. Сам Шигараки никогда особо не задумывался над тем, чему бы хотел посвятить свою жизнь. Во многом потому, что поставил на себе крест, решив, что закончит либо в психушке, либо в тюрьме. Зачем тогда строить планы, что ты станешь… да пусть даже менеджером. Но рассказы о чужом будущем отзывались ноющей болью в груди. Хотелось хоть немножечко прикоснуться к нормальному восприятию мира. В Даби столько всего драгоценного, чего он сам не видит за бесконечной злостью. Шигараки чуть шевелится, пиная Даби по ноге под одеялом. Тот вздрагивает, отвлекаясь от размышлений о Старателе, и переводит взгляд на соседа. Ожидает увидеть раздражение, но Томура только слабо улыбается, спрашивая: — Так ты умеешь играть на гитаре и рисовать? Даби шумно вздыхает, на мгновение широко распахнув глаза, и как-то неловко отворачивается. Томура удивленно приподнимает брови. Меньше всего он ожидал такого детского смущения. Даби поправляет одеяло, натягивая кусочек на себя, и молчит. Вообще-то, этими его увлечениями за последнее время интересовались только три человека: Джин, Тога и Фуюми. Остальные считали это баловством. Ну несерьезно это, сыну Старателя бренчать на гитаре и надеяться посвятить этому свою жизнь. И он привык скрывать, отшучиваться. Чтобы не трогали глупую детскую мечту грязными руками. Даби подтягивает к себе колено и укладывает на него подбородок, искоса наблюдая за Шигараки. Тот, поймав на себе мимолетный взгляд, тихо говорит: — Все нормально. Мне правда интересно. Я вот ничего такого не умею. — Ну, я рисовать тоже особо не умею, — бормочет Даби, все еще пряча взгляд. — Как-то не сложилось. Разве что на бланках контрольных работ карикатуры учителей и котиков. Но было бы желание, я бы научился. А на гитаре… ну, да, умею. Немного. Если еще не разучился. Мою сломал отец, и разжиться новой не представляется возможным. Раньше много зависал в классе музыки, даже как-то умудрился там заночевать, но это тоже выбесило Старателя, вот мне и запретили там шататься, сразу грозят позвонить ему. Давно уже не играл. Но мне нравится это. У меня вроде как неплохо получалось. Когда я сбежал из дома, я первое время зарабатывал этим на жизнь. Пока не… Даби осекается, закусывая губу. Разговор снова сворачивает не туда. И это тема еще хуже обсуждения семейных проблем. — Да я все знаю, — бросает Томура, чуть улыбнувшись, заметив заминку Даби. — Секс, наркотики, рок-н-ролл. — Иди ты! — возмущенно восклицает Тодороки, резко подняв голову. — Я тут, вообще-то, с тобой сокровенным делюсь. Шигараки прикрывает рот и тихо смеется. Даби сначала хочет обидеться за непонимание, но потом все-таки улыбается. Осуждать, кажется, Томура точно не собирается. Смотрит заинтересованно, будто что-то оценивает. — Ладно, не обижайся, — мягко говорит Шигараки, откидываясь на подушку. — Я думаю, это круто. Сыграешь мне как-нибудь? — Только тебе? Вопрос должен был прозвучать язвительно, но как-то не получилось. Томура поворачивается на бок, чтобы видеть сидящего в углу кровати Даби, и пожимает плечами: — Можешь, конечно, собрать себе стадион, рок-звезда. Но какую-нибудь песню посвяти мне. Можно матерную. Кстати, ты пишешь сам песни? Или только разучиваешь? — Ну, пишу немного. Иногда. Мне обычно за них очень стыдно. — Так ты еще и поэт. — Не стебись. — Даже в мыслях не было. Я скорее удивляюсь, как в таком распиздяе, как ты, умещается столько талантов. Но это очень классно. Я рад, что ты мне рассказал. Ну, так сыграешь мне как-нибудь? — Хорошо, обязательно, — улыбается Даби, закрывая лицо. Он слышит, как Шигараки усмехается, но совершенно беззлобно. Становится как-то спокойно. Томура укладывает голову на подушку, с трудом держа свинцовые веки открытыми. Ему хочется еще хотя бы ненадолго задержаться в этой какой-то почти нереальной ночи. Что-то такое было только в приюте, когда Шигараки сидел с Гийомом по ночам, но те разговоры все равно были пропитаны болезненностью и злостью. А Даби, пусть и злится на своего отца и рассказывает весьма травматичные штуки, остается каким-то умиротворяющим. Неудивительно, что Тога и Твайс тянутся к нему. — Как ты? — тихо спрашивает Даби, заметив, как Шигараки сонно моргает. — Тебе уже лучше? — Да, гораздо. Спасибо. И извини. Я, наверное, напугал тебя своим криком. — Ага, меня и половину этажа наверняка. Но ничего. С тобой ведь… нечасто такое бывает? — Не очень, но бывает. — Ну, теперь я предупрежден и готов к худшему. Знаешь, тебе стоит постараться заснуть. Хотя бы на пару часов. — Я не могу, не хочу снова, — бормочет Шигараки, снова усаживаясь. — Я сегодня уже поспал пару часов. Хватит с меня. — Не понимаю, почему ты решил, что я спрашиваю, — нехорошо прищурившись, произносит Даби. Он внезапно подается вперед, упираясь ладонями в плечи Шигараки и заваливая его обратно на подушку. Не ожидавший такой наглости, Томура чуть не ударяется головой о спинку и напряженно замирает, хмуро глядя на нависшего над ним Даби. Тот тоже особо не надеялся, что уложить Шигараки будет так просто, поэтому не двигается. Молчание начинает неуместно затягиваться, и Шигараки мрачно произносит: — Если ты продолжишь так надо мной висеть, я тебе кадык зубами вырву. — А ведь могло бы быть почти романтично, — разочарованно вздыхает Даби, переваливаясь на бок и укладываясь с краю. Шигараки возмущенно шипит, когда через него перекидывают ноги, и недовольно смотрит на Даби, который делает вид, что так и надо. Даже кусок одеяла себе отвоевывает. Томура пытается спихнуть его, упершись ногами в бок, но это не приносит успеха. — Ну вот и хули ты лег? — Оказываю психологическую поддержку, как позавчера Джину. — Где тебя об этом просили? — ворчит Шигараки, но бросает попытки столкнуть Даби с кровати. — Я не собираюсь двигаться, чтобы ты поместился. — Ну и не надо, — улыбается Даби, чуть поворачивая голову. Шигараки хмурится, не зная, как себя вести и, что самое главное, куда деть дурацкие руки. — Чего ты пытаешься добиться? — тихо спрашивает Томура, подумывая, не отвернуться ли ему к стенке, но тут же решая, что это будет неуместно и глупо. — Ничего такого, честно. Знаешь, в моей семье многим снятся кошмары. И… обычно я приходил по ночам к мелким и ложился с ними. К Фуюми до сих пор прихожу. Когда рядом кто-то есть, становится не так страшно. Потому что ты вроде как… под защитой? Не знаю, сколько там осталось до этой годовщины, но ты не можешь все это время не спать. — Восемь дней, — бормочет Томура. — Ну вот тем более. Ты своими бессонницами только хуже сделаешь. — Я… не могу заснуть, потому что мне кажется, что во сне я не дышу, не умею. Просыпаюсь и не помню, как сделать вдох. Боюсь, что если засну, дыхание остановится, и я умру, и не смогу даже позвать на помощь. Кажется, это тяжелее, чем даже сами кошмары. Томура быстро выдыхает и задерживает дыхание, закрывая ладонями лицо. Мысль о том, что нужно опустить веки и провалиться в холодное болото ужаса, заставляет руки вновь дрожать. А за поток бессвязной речи и вовсе стыдно. Даби сглатывает, переваривая услышанное. Тема иррациональных страхов ему достаточно близка, но от Шигараки такого не ожидаешь. Даби протягивает руку и осторожно касается чужого запястья. Томура вздрагивает, отдергивая руку, и недовольно смотрит на Даби. — Все нормально… Я знаю, как это бывает. Мне иногда страшно использовать свою причуду, потому что мне тоже кажется, что я умру от нее и не смогу позвать на помощь. — И как ты с этим борешься? — шепотом спрашивает Томура, не убирая от лица другой руки. — Не очень успешно, — неловко смеется Даби. — Ну, меня немного утешает, что рядом есть люди, которые смогут это предотвратить. Айзава там, Хирошима. Моя ледяная семья. — Ты все сводишь к другим людям. — Я слабый, на самом деле, и не умею справляться сам. Но люди ведь на то и социальные животные. Нет ничего плохого в том, чтобы признать, что тебе нужна помощь. — Думаешь, мне нужна помощь? — А ты думаешь, что нет? — Я… плохо разбираюсь в таких штуках. Мне всегда кажется, что я могу справиться сам, но это далеко не всегда так. Но я это понимаю в последний момент. Там уже поздновато принимать помощь. Там уже коллапс, и пора изолироваться в принципе. — Поэтому тебе стоит лечь спать и не дожидаться коллапса. А я… мог бы проследить за тем, чтобы ты не прекратил дышать. Согласен? Как раз пару часов осталось до подъема. — Ладно, — неуверенно соглашается Томура, отодвигаясь к стенке и все-таки освобождая место. — Хотя все еще не думаю, что это хорошая затея. — Ты когда-нибудь спал с другим человеком? — М… да, было. — О… ладно, я удивлен ответом, — хмыкает Даби. — Я… могу тебя обнять? Томура шумно выдыхает, глядя на него. Даби мгновенно корчит невинное выражение лица и смотрит в потолок, радуясь, что в темноте не видно, как неуместно начинает гореть лицо. Ему кажется, что Шигараки сейчас пошлет его, но тот лишь недовольно сбивчиво ворчит: — Пол-кровати моей занял, кусок одеяла с подушкой отнял. Теперь еще обниматься лезет. Тебе вообще известно про личное пространство? Никакой совести. Спокойной ночи. Томура фыркает и демонстративно отворачивается к стенке. Даби прикрывает глаза и улыбается. Настоящего раздражения от Шигараки не исходит. Только попытка скрыть смущение. Поэтому Даби повторно спрашивает: — Так можно? Без всякого гомоэротизма. Как с Джином. — Вот если как с Джином, то про гомоэротизм ты врешь. — Ладно, забыли про Джина, — смеется Даби. — Но если будет некомфортно, я тебя сразу отпущу. Просто… мне так проще. — Можно. Если не боишься. Даби задумчиво мычит. Последнее не звучит как угроза, скорее реальное предупреждение, что Шигараки за себя не очень отвечает. Но Даби все равно переворачивается и закидывает на плечи Томуры руку. Несильно, без попыток прижать. Это и на объятия-то не очень похоже. Но Шигараки все равно вздрагивает и ощутимо напрягается. Прижав к груди вторую руку, Даби легонько запускает пальцы в светлые волосы на затылке. Томура чувствует, как по коже пробегаются мурашки. Казалось бы — такой простой жест. Шигараки откидывается чуть назад, наваливаясь плечом на Даби и едва слышно спрашивает: — Я могу повернуться к тебе, невзирая на то, что это меганеловко? — Конечно, — улыбается Даби. — Если тебе хочется. Твайс вон вообще постоянно мне на грудь заваливается. А потом спрашивает, откуда гейские шутки. Даби убирает руки, и Томура неуклюже переворачивается, опускаясь чуть ниже, чтобы его лицо не было напротив лица Даби. Тот снова кладет руку на плечо, перебирая волосы. Шигараки закрывает глаза, позволяя себе упиваться чужим теплом. Сознание словно осыпается пылью, оставляя только пустоту. Дыхание ровное. От мелькающих о кошмарах мыслей сердце сбивается с ритма, но всего на мгновение. Наверное, Даби прав. От присутствия другого человека рядом действительно спокойнее. — Что ты делаешь? — сонно бормочет Томура, когда чувствует, как к виску прикасаются губами. — Прости, привычка. Малого и Фуюми всегда так убаюкивал. Больше так не буду. — Я не против. Даби растерянно моргает, опуская чуть взгляд, но видит только копну светлых волос. Он немного молчит, а потом снова целует Шигараки в лоб. Под губами чувствуются шрамы, но это не важно. На сей раз Томура никак на этот жест не реагирует. Даби и самому хочется уже спать, но он все равно ждет, пока дыхание Шигараки станет глубоким и размеренным, а мышцы наконец расслабятся. На это уходит достаточно времени. Только после этого Даби в последний раз касается губами его макушки и сам закрывает глаза, позволяя провалиться себе в сон, надеясь, что Шигараки утром будет не сильно зол.