Класс коррекции.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ. Суицидальные высказывания, описание нездоровых сексуальных отношений. Плюс, умейте отличать позицию персонажа и позицию автора.

— Какое ты вообще имел на это право? — шипит Гийом, угрожающе щуря глаза. Даби, только вернувшийся в общежитие, не очень-то ожидает от него такого припадка ярости. Поэтому не сразу соображает, о чем речь. Но злость Гийома осязаема почти физически, и приходится невольно отступить к стене. В гостиной никого больше нет, поэтому разнять их будет некому. — Я… что? — Шигараки, — еще тише шипит Гийом. — Я просил к нему не приближаться без необходимости. А что сделал ты? Еще и растрепал всем подряд. — Я не понимаю, что ты… — бормочет Даби, но тут же осознает, в чем проблема: — А… Ничего не всем подряд. Я только Тоге сказал. — Да лучше бы ты в громкоговоритель крикнул! — восклицает Гийом. — Меньше бы людей услышали. Даби неловко молчит, не зная, что сказать в свое оправдание. Он всего лишь пожаловался днем Химико, что умудрился заснуть рядом с Шигараки, а утром тот сбежал, и с тех пор его никто не видел. — С ним что-то случилось? — обеспокоенно спрашивает Даби, решив как-то сменить тему. — Кроме того, что у него медленно отъезжает крыша — ничего. Он в таком состоянии, что неизвестно, как может отреагировать. Тебе еще крупно повезло. И его болезненность сыграла тебе на руку. Но поверь, даже если он станет от тебя зависим, это не пойдет тебе на пользу. Ты с ним не справишься. — Да что ты несешь, какая зависимость… — качает головой Даби. Гийом презрительно кривит губы и собирается что-то ответить, но в гостиной внезапно сгущается черный туман, образуя портал. Аустер замирает и делает шаг назад, взгляд становится напряженным. Шигараки как-то с трудом перешагивает портал и останавливается. Туман сжимается в точку и исчезает. Томура медленно окидывает одноклассников мутным взглядом, фиксируя его на Аустере. Немного помедлив, он хрипло выдыхает: — Гийом, отъебись от него. Аустер открывает рот, чтобы что-то ответить, но, уловив опасный прищур красных глаз, выдыхает и делает еще один шаг назад. Шигараки опускает веки и растрепывает себе волосы. Его заметно ведет в стороны, когда он разворачивается и направляется к комнатам. — Где ты весь день был? — спрашивает Даби, но ответить ему не успевают, потому что Гийом резко срывается с места к Шигараки, хватая его за плечо и разворачивая к себе, и кричит: — Я не понял, ты что, пьяный? Серьезно? Сейчас? Шигараки глухо рычит, вырываясь и отталкивая от себя Аустера. Томуру ведет назад, и он упирается спиной в стену. Сумка с плеча падает на пол, и в ней что-то громыхает. Он трет глаза и недовольно протягивает: — Не смей, блять, меня трогать. Даже Курогири себе такого не позволяет. — О да, напиться — это прекрасная идея! Особенно сейчас, когда ты сидишь на транквилизаторах в шаге от психоза. Гийом мог бы продолжить кричать, но Шигараки резко делает шаг вперед, прижимая его к стене. Основание ладони упирается в кадык, мешая дышать и глотать. Аустер пытается дернуться, но Томура сильнее нажимает на его горло, заставляя давиться кашлем. Шигараки прищуривает глаза, словно ему любопытно, сколько Гийом сможет выдержать. Когда Аустер судорожно сжимает пальцы на его запястье, Томура ослабляет хватку и быстро шепчет: — Вырежи себе на лбу, что ты не имеешь никакого права меня отчитывать. И твоя убогая забота мне нахуй не сдалась. Когда надо будет, я тебя попрошу. А пока закрой рот и отвали от меня. Шигараки хочет снова с силой сжать пальцы на чужом горле, но его неожиданно подхватывают и оттаскивают. Гийом широко распахивает глаза, хватая воздух. Томура пытается развернуться и вцепиться в Даби, но алкоголь в крови мешает нормально скоординировать движения, поэтому Даби легко перехватывает его за запястья, с облегчением отмечая, что перчатки на месте. — Все, остынь. Нечего на людей кидаться. Неприятности только себе наживешь. — Если ты будешь лезть, я тебя убью. — Окей, я не сильно-то против. Томура выдергивает свои руки из хватки и на пару секунд прикрывает глаза, гася разрастающееся безумие. Выдохнув, медленно открывает их, глядя исподлобья на Даби, который выглядит вполне спокойным. Не считая напряженного взгляда, фиксирующего малейшие движения. Боится. Только скрывает хорошо. Закрыв ладонью лицо, Шигараки подхватывает свою сумку и уходит в коридор, громко хлопая дверью комнаты. Аустер задумчиво потирает шею. Глотать неприятно. Не то чтобы он не предвидел подобного исхода, но все равно полез. Снова. Ничему-то его жизнь не учит. Даби в нерешительности топчется на месте, поглядывая в сторону коридора. Немного помедлив, все-таки разворачивается и собирается уходить, но Гийом недовольно бросает: — Ну и куда ты собрался? Я бы на твоем месте отправил туда сначала Мефисто. Или хотя бы подождал минут сорок, пока он успокоится и уснет. Если уснет, конечно. — Просто… узнаю, все ли с ним в порядке. — Ты сейчас издеваешься? — вскидывает брови Аустер. — Ты думаешь, моя сраная забота ему не нужна, а твоя нормально будет? То, что он не вырвал тебе трахею — огромное везение. Но что стрельнет ему в голову в следующий момент — никто не знает, даже он сам. Ты играешь в русскую рулетку, таскаясь за ним. Это так себе способ убиться. Даби замирает, не зная, как поступить и что сказать. Слова Гийома отдаются ноющей под ребрами тревогой. Но в то же время, очень хочется убедиться, что с Шигараки все относительно нормально. Дверь в коридоре приоткрывается, и Томура хрипло, но достаточно громко говорит: — Даби, иди сюда. Снова раздается хлопок двери. Даби удивленно приподнимает брови, а потом оборачивается на Гийома, который кривится, словно от отвращения. Пожав плечами, Тодороки разводит руками: — Как видишь, моя сраная забота ему все-таки нужна. Все нормально будет. А ты действительно ведешь себя, как ревнивая сучка. — Делай, как знаешь, — бросает Гийом, отворачиваясь. — Мне вообще плевать. Я тебя предупредил. Тенко опасен, и больше в моральном плане. Ядовитый. Он тебя отравит и сломает, и ему даже не будет за это стыдно. А ты загнешься, как шавка бродячая. — Говоришь со знанием дела? — Иди уже к нему, — вместо ответа вздыхает Аустер, отталкиваясь от стены. — Он же тебя позвааал. Даби еще пару секунд наблюдает, как Гийом добирается до дивана и плюхается на него. Потом все же разворачивается и уходит в свою комнату. Мрак разбавляет свет одинокой лампы, накрытой какой-то тряпкой. Шигараки за пару минут умудрился стянуть со своей кровати на пол матрас и развалиться на нем. На тумбочке валяются рассыпанные таблетки. Томура пытается открутить пробку с большой бутылки с жидкостью непонятного цвета. Даби замирает в нерешительности в дверях, не зная, как реагировать на происходящее. Шигараки замечает это и, подняв глаза, кивает на другой край матраса, кидая: — Садись. Я украл у Курогири литр абсента. Гадость страшная, зато семьдесят градусов. Но не уверен, что хочу пить один. — Так ты был у Курогири? — спрашивает Даби и все-таки садится на матрас. Ситуация кажется все еще какой-то абсурдной. — И там тоже, — кивает Шигараки, продолжая мучить бутылку. — А еще у терапевта. И просто таскался по городу. И пил в баре, пока Курогири не прошарил. Потом отправил меня обратно, попросив до занятий протрезветь. — Как-то так себе ты справляешься с поручением. Никогда, кстати, не пил абсент. Слушай, ты и так уже пьяный. Литр семидесятиградусного пойла не будет лишним? — Пол-литра. Я же еще тебя позвал. И мне так хуево, что, пожалуй, еще найдется немного места. Курогири делает мне поблажки на мою склонность к алкоголизму. Денег я у него почти не беру, а поблажки беру. Это бесплатно. Еще бы на остальное глаза закрывал. На, первый глоток тебе, раз ты никогда не пробовал. — Что, прямо из горла? — хмыкает Даби, но все-таки берет бутылку. — Ой, не строй из себя цивила. Я тебя знаю. Даби вопросительно вздергивает брови, но Шигараки никак не поясняет, что именно он там знает. Решив не заморачиваться особо, Даби пожимает плечами и делает большой глоток из бутылки. Нёбо обжигает спиртом. От неожиданности Тодороки начинает кашлять, чуть не пролив абсент еще и на себя. Впрочем, от семидесяти градусов стоило такого ожидать. Шигараки наблюдает, чуть насмешливо изогнув губы. — Ну и дрянь, — бормочет Даби, передавая бутылку ему, и с удивлением отмечая, что сам Томура пьет вполне легко. — Начинаю думать, что фраза про алкоголизм не была шуткой. — Она и не была. Я два года живу над баром. Просто с моим КЗП Курогири не может отправить меня на профилактику или даже реабилитацию. Иногда почти кажется, что алкоголь помогает, но нихрена подобного. Если засунуть свое эго куда поглубже, то можно признать, что Гийом прав. — Я так и не понял, что вас с ним связывает, — вздыхает Даби, с опаской снова беря бутылку. — Сначала делали вид, что ненавидите друг друга. Потом вроде остыли, друзья навек с какими-то своими секретами от остальных, сейчас снова готовы друг другу глотки перегрызть. От чего это зависит? От фаз луны? — Забей, это не твое дело, — улыбается Шигараки, запрокинув голову. — Пей давай. — В какой-то момент я был почти уверен, что вы бывшие любовники, — роняет Даби и делает медленный глоток. На этот раз обжигает не так сильно. Томура опускает голову, вопросительно приподняв брови. — Какие бывшие любовники, нам по шестнадцать. Ну, Гийому семнадцать. — Ну вот вообще не аргумент. — Ну, для тебя-то да, — усмехается Шигараки, отбирая бутылку. Даби возмущенно выдыхает. — Не то чтобы я не понимаю, к чему ты клонишь, но не понимаю, какого черта. — Объяснить? — Еще и издевается. Ну, будь так любезен. Даби скрещивает руки на груди, но решительности хватает ненадолго. Взгляд у Шигараки цепкий, холодный, будто пробирающий до костей, до самого мозга. Изучает с любопытством садиста, словно ищет, где будет слабое место, чтобы ударить побольнее. Сто девяносто три. Это не просто так. А мелькнувшая слабая усмешка на губах так и вовсе заставляет кожу покрыться мурашками. Ассоциация с операцией без анестезии. А ведь Даби сам попросил об этом. Шигараки усаживается поудобнее, делает быстрый глоток и передает бутылку обратно соседу. С подозрительным видом «тебе будет нужнее». — Знаешь, Курогири тоже из бывших преступников, как и Леди Мефисто. Только он ушел до раздела влияния, а Мефисто попала под раздачу. Но у него остались кое-какие связи. Например, среди торговцев информацией. И перед тем, как отправить меня учиться в класс коррекции при U.A., он искал информацию о моих будущих одноклассниках. Сначала очень не хотел делиться. Мол, узнавай их сам, налаживай контакт и прочая ерунда. Но насчет тебя предупредил, что нужно быть осторожнее, не позволять себе и тебе лишнего. Про тебя ведь и так много писали в новостях. Сын Старателя, который его чуть не прикончил в состоянии наркотического опьянения. Шикарно. — Ну, так это только тупой не знает, — фыркает Даби, делая второй глоток абсента. — Несколько месяцев трубили и пытались брать интервью у всей нашей семьи и у меня в особенности. Так себе у тебя эксклюзивная информация. — Ты меня не дослушал. Я же не сказал, что это все. Я добился у Курогири, чтобы он рассказал мне все, что для него нарыли. Например, что Старатель замял, что ты на несколько месяцев сбежал из дома, что никто не знал, где ты. Что нашли тебя в каком-то притоне на… попечении наркоторговца, который был тебя… на двадцать лет старше? — На семнадцать, — мрачно поправляет Даби, исподлобья глядя на Шигараки, которому явно доставляет удовольствие сложившаяся ситуация. — Точно. Еще знаю, что Старатель замял, что это было не одноразовое наркотическое опьянение, а вполне себе сформировавшаяся зависимость. Опиумная, кажется. Хотя тут информация немного расходится. Странно, что ему поверили с учетом, что ты был на реабилитации в больнице полгода. Да и вообще, Курогири как-то подозрительно делал акцент на том, что пока ты бродяжничал, тебя в низших преступных кругах частенько видели со всякими сомнительными мужиками, которые тебе в отцы, как минимум, годились. Что скажешь? Даби закусывает губу, внимательно глядя на усмехающегося Шигараки. Его интонации, слова, повадки. Он так не похож на себя обычного. Но можно сделать вывод, что это и есть его настоящий характер. То, о чем постоянно говорит Гийом. — Скажу, что удивительно, как с такой моей репутацией в твоих глазах ты все еще со мной разговариваешь и даже пьешь из одной бутылки. Шигараки смеется, прикрывая ладонью губы, и протягивает вперед руку. — Кстати об этом. Дай сюда. Четвертый раз уже прикладываешься. Так это правдивая информация? — В целом, — неуверенно соглашается Даби, хмурясь. Шигараки как-то довольно кивает и откидывается назад на кровать. Столько мелких огрехов. Если они всплывут, КЗП Даби явно будет больше ста двенадцати. Даби как-то нервно теребит рукава на кофте. Зря он спросил. Операция прошла более чем успешно, только вот собирать внутренности обратно и зашивать их Шигараки точно не собирается. Только упивается происходящим. — Почему ты напал на Старателя? Вопрос до омерзения нетактичный. — Он нес какую-то херню на тему того, что я такой же сумасшедший, как мать. И что сначала она испортила ему репутацию, а теперь ее дело продолжаю я. Но не суть. Что ты собираешься теперь делать с этой информацией? — Я знаю ее почти с самого начала своей учебы, — пожимает плечами Шигараки. — Раньше ничего не делал с ней, с чего бы делать сейчас? Просто интересно. Мне… нравится чужая искренность. Даже если я ее провоцирую насильно. А я могу. Просто люди… интересные. Понимаешь? Все стараются прикинуться максимально милыми, приятными и сдержанными. Даже я. А на самом деле, каждый второй — тварь. А если не твари, то тупицы, которых эти твари сожрут. Хотя мне честно нравится чувство собственного преимущества перед другими. Информация — сильная штука. С ее помощью можно шантажировать, вымогать деньги или какие-либо услуги, подстрекать к воровству, нарушению закона, можно морально уничтожить или подставить. Шигараки внезапно закрывает рот ладонью и смеется. От этого становится не по себе. Даби ведет плечами и хмурится, спрашивая: — Это все из-за того, что ты пьяный или потому что у тебя КЗП сто девяносто три? — Проявление второго вызвано влиянием первого, — протягивает Шигараки, внезапно прекращая смеяться. — Я тебя пугаю этим? — Ну, не знаю, — бормочет Даби, опуская глаза. Мысль, что Томура в своем безумии выглядит завораживающе, хочется оттолкнуть на самый край сознания, но она упрямо цепляется, не желая отпускать. — А слова Гийома? Я слышал, что он предупредил тебя, что я могу отравить и сломать. Он действительно знает в этом толк. — Это точно не пугает. Скорее уж заманчиво. Что такого ты можешь сделать. Шигараки насмешливо хмыкает, рассматривая Даби. Странное чувство дежавю. Это всегда весело, но заканчивается плохо. На самом деле Томура не имеет на это права, и при любых других обстоятельствах постарался бы уберечь окружающих от своего разъедающего сумасшествия, но сейчас его некому остановить, и этим чувством хочется упиваться. — Искренность, — саркастично сцеживает Шигараки, откидывая голову на кровать и глядя в потолок. — Я тварь, которая жрет не только тупиц, но и других тварей. Удивительно хорошо маскируюсь для того, кто несколько лет себя ото всех изолировал. Но не бойся, тебя я не трону. Наверное. В тебе есть что-то такое… не знаю даже. Ты одновременно похож и не похож на всех остальных людей. Это странно. Я не понимаю, в чем дело. Даби усмехается, отбирая из рук Шигараки бутылку. На седьмом глотке абсент прекращает казаться гадостью, а происходящее — абсурдом. Даби не нравится говорить о себе, тем более в прошедшем времени, но спрашивать что-то у Шигараки он не решается. Голова идет кругом, а мир теряет реальность. — Ты когда-нибудь убивал человека? — после долгого молчания внезапно интересуется Шигараки, не поднимая головы от кровати. Даби, который только подносит горлышко бутылки к губам, резко опускает руку вниз, удивленно вскидывая брови. — Да как-то не приходилось, к счастью, разве что себя, — выдыхает он задумчиво, но тут же уже решительнее спрашивает: — А ты? — А то ты не в курсе, — усмехается Шигараки. — Видел же мою медицинскую карточку в первый день. — Ну, наклейки все эти — херня. У Джина вон тоже есть красная. Но это все просто из-за того, что он был вынужден убить своего клона, которого сам же создал. Это не считается. Это была самооборона. На самом деле, он не способен убить кого-то. А вот Тога определенно способна, но у неё наклейки нет. — Способность — другой вопрос. Речь о фактах. Насколько я знаю, там было семь клонов плюс один настоящий. И полиция до сих пор не уверена, что погибли именно клоны, а не сам Джин. Но трупов, или что там остается, было семь. Значит, убил семь раз. — Все-то ты знаешь. Джин говорил, что некоторые клоны убили друг друга. Это жуткая история. И Твайсу такие штуки не говори. Он и так панически боится расклада, что он клон, который этого не помнит. — Ты так беспокоишься о других людях, — хмыкает Шигараки, садясь ровнее и пристально глядя на Даби. — Даже обо мне. Я ведь правда мог тебя вчера убить. Почему? Это кажется достаточно… странным? С учетом, как ты относишься к самому себе. — Ну, да, — неуверенно кивает Даби. — Я… вроде как не желаю зла другим людям. За некоторыми очевидными исключениями. В смысле, знаешь, меня ведь воспитывали как героя. От этого не так просто избавиться. Но если заботиться о других меня учили чуть ли не с пеленок, то заботиться о себе… Кажется, в нашей семье это не очень принято. А с учетом всех обстоятельств, ничего удивительного в моем поведении нет. Если рассматривать меня в твоем разделении, то я, наверное, тварь, которая жрет не тупиц или других тварей, а саму себя. Как-то так. — Уроборос, — протягивает Шигараки, как-то странно улыбаясь. — Интересно. Ошибка и без того ошибочной системы. Вам бы с Гийомом это обсудить. В этом плане вы похожи. Ему тоже проще всего сожрать себя. — По нему не скажешь. Он всегда готов напасть и ударить по слабым местам. — Это я его научил. Он не всегда был таким. Теперь у него получается даже лучше, чем у меня. Я хоть и бью достаточно метко, но в больше степени наугад. А он все знает и чувствует. Хочешь, и тебя научу? Даби усмехается и качает головой. Чисто рационально они оба уже пьяны, а Шигараки несет какой-то безумный бред, который в нормальном состоянии никто воспринимать всерьез не будет. Но его слова, голос, цепкий взгляд здесь и сейчас заставляют верить. Ровно до того момента, пока он не закрывает глаза и не откидывается назад на кровать с тихим неуместным смехом. Даби всовывает бутылку обратно ему в руки и перетягивает к себе с кровати ноутбук. Неотвеченными висят уже сто три сообщения: четыре от Фуюми, одиннадцать от Джина, шестьдесят восемь от Тоги и еще двадцать от каких-то незнакомых людей. Иллюзия собственной нужности миру. Даби включает тихо музыку и откладывает ноутбук обратно, так и не ответив никому. Шигараки наблюдает за ним из-под полуприкрытых век. — Зачем ты это делал? — Что именно? — хмурится Даби. — Наркотики, бродяжничество, престарелые мужики. Тебе это нравилось? — Ага, прям в восторге был, когда меня домогались пятидесятилетние деды, — саркастично бросает Даби, но тут же прикусывает язык. — Ладно, забей. Я стараюсь сейчас от этого избавиться. — Да плевать мне, что ты там стараешься, — хмурится Шигараки. — Вопрос был не в этом. Я спросил, почему ты так поступал. — Из дома сбежал, потому что не мог больше находиться рядом со Старателем. Уже тогда чувствовал, что точно попытаюсь его убить, если все останется прежним. Мне не хотелось ранить Фуюми, да и Нацуо с Шото тоже, если честно. Поэтому решил уйти сам. Сначала хотелось просто свалить от осознания собственного положения. Алкоголь и легкие наркотики прекрасно помогали. А потом, обернувшись в какой-то момент, захотелось вообще себя уничтожить. Я проебал свою семью, проебал свою мечту и возможность нормального будущего. Я думал, что если Старатель меня найдет, а я знал, что он меня ищет, он меня прикончит. А если не прикончит он, это сделает моя причуда, унаследованная от него, что, в принципе, почти одно и то же. Стремление к саморазрушению было у меня всегда, а в то время достигло, наверное, своего апогея. Наверное, будь я посмелее и чуть менее самолюбивым, я бы… сделал с собой что-нибудь. А так просто надеялся, что после очередного укола получу передоз, или что кто-нибудь из этих мужиков меня задушит. Не сложилось. Хотя врачи говорили, что к первому варианту я был очень близок. К тому же мне, наверное, хотелось фактом своей смерти окончательно переломать репутацию и карьеру Старателя. Представь только эти заголовки газет. «Сын героя номер два найден мертвым от передоза в подвальном наркопритоне». Или «После полугода розысков тело Тодороки Тойи было обнаружено со следами насильственной смерти. Подозревается пятидесятидвухлетний наркоторговец, с которым погибший состоял в сексуальной связи». Чтобы сразу понятно, что из Старателя дерьмовый герой, раз он даже свою семью спасти не смог. Но у меня даже этого не получилось. Наверное, кто-то из постоянных клиентов притона сдал за вознаграждение. Провалилась моя домашняя революция. Мужика, который меня туда привел, посадили. Хотя в газетах написали, что я в этом притоне просто заночевал один раз. Вот такая не очень увлекательная и приятная история. Не знаю, зачем она тебе. В классе об этом никто не знает. Только общепринятая версия. Ну, Джин разве что знает, что все мужчины, с которыми я был, были старше меня. Честно говоря, я… жалею о том, что делал все это. Но как есть. От прошлого уже никуда не денешься. Даби замолкает, запуская пальцы в свои волосы, и напряженно смотрит на Шигараки, который ничего не говорит, задумчиво болтая остатки абсента на дне бутылки. По-хорошему, это все можно было и не рассказывать. Послать Томуру куда подальше с его неуместными вопросами и промолчать. Но он и без того знает правду, а так Даби хоть прояснил собственные мотивы в произошедшем. Пусть это и мало что меняет. — Хочешь что-нибудь спросить у меня? — тихо говорит Шигараки. — Я мало рассказываю о себе, но могу постараться. Чтобы честно было. — И что, даже не будешь ничего спрашивать по поводу этой истории? — Может быть, потом. Сейчас мне нужно немного подумать. Но я понял, о чем ты. — Что за годовщина, из-за которой все это сейчас собственно и происходит? — Нет, не этот вопрос, — качает головой Томура. — Не про семью и не про «годовщину», как это называет Гийом. — Ладно, — вздыхает Даби, задумчиво взъерошивая свои волосы в очередной раз. — Тогда расскажи, каково жить в интернате. Мне так часто им грозят, но вдруг там не так уж плохо. — А… сложно сказать. Мне было относительно нормально, а Гийому — плохо. Интернат — та же тюрьма, по сути, только для несовершеннолетних. Это тебе не общага академии, где захотел — вышел в город, захотел — вернулся. За тобой постоянно следят. Все по распорядку. Подъем, завтрак, зарядка, учеба, обед, тренировки, сеанс у психотерапевта, немного свободного времени, ужин, подготовка домашнего задания, душ, отбой. Там очень легко стать отличником, потому что вариантов учиться или нет у тебя не будет. Никаких личных телефонов, ноутбуков. Только подключенные к сети интерната, чтобы директор знал, что ты смотришь, говоришь, ищешь. Ночевка в большой общей комнате типа казармы. На пятнадцать человек. К этому тоже привыкаешь. Ночью следят чуть меньше, поэтому можно пострадать ерундой. Главное, не попадаться дежурному. Ну, это если говорить про режим… А если про людей… Учителя тебя жалеть не будут. Для них ты малолетний преступник, который вряд ли когда-либо исправится. Физического наказания нет, но психологически там каждый учитель способен разобрать тебя на запчасти и выбросить в мусорку. У них есть все, что ты говоришь психотерапевту, потому что на тебя закон о конфиденциальности не распространяется. Молчать на терапии тоже вряд ли получится. Нужно очень тщательно фильтровать. Уважение можно заслужить только полным послушанием. Но это будет уважение учителей. Класс же тебя сожрет с потрохами. Вот дети телесными наказаниями не брезгуют. И если позволить это один раз, так будет всегда. Среди них уважение к силе. Хотя я как-то умудрился и там, и тут хорошо устроиться. У нас в интернате иногда проходили бои на деньги. Вообще, все решается драками. Большинство из этих детей действительно отбитые на голову. Хотя есть и нормальные. Но им обычно чертовски тяжело. Только если заведут дружбу или отношения с кем-нибудь посильнее. Там… эмоционально тяжело. Тебя всегда проверяют на прочность. И доверять никому нельзя, говорить лишнего. Плюс, очень обостряется чувство, что ты не нужен этому миру. У большинства ведь родители живы-здоровы. У Тоги, например. Это, наверное, ужасно: знать, что твои родители где-то там живут и радуются, наслаждаются благами свободного геройского мира, а тебя выкинули на помойку догнивать и даже не заходят проверить. Усыновить ребенка из интерната можно, если у него нет родителей, но для этого нужно насобирать целую кипу документов и заплатить приличную сумму государству. До сих пор удивляюсь, зачем Курогири это было нужно. Мне кажется, никакое чувство вины не стоит таких усилий и финансов. Знаешь, Гийом так злится на меня еще потому, что это его Курогири изначально собирался забрать. А потом узнал про мое происхождение и оформил опеку надо мной. Опека — это немного другое, чем усыновление. И проще. Мефисто, наверное, тоже оформила на Гийома и Тогу опеку. Хотя я сейчас, наверное, считаюсь усыновленным, потому что Курогири собирал ещё какие-то дополнительные бумаги после моего приезда к нему. Я не хотел отбирать у Гийома шанс на нормальную жизнь, потому что для него это было действительно важно. Но меня особо не спрашивали. Хотя сейчас я вроде как рад, что все получилось именно так. В конце концов, он тоже выбрался. И меня унесло куда-то не туда… Шигараки шумно вздыхает, отставляя бутылку и закрывая лицо ладонями. Он не привык столько говорить о себе. Как будто кожу с себя стягиваешь. Хотя до сути так и не добрался. Это к лучшему. Даби слушает внимательно, не перебивая и не спрашивая. Представить жизнь в интернате все еще сложновато. Звучит не так уж страшно, но все равно улавливается какая-то атмосфера отчаяния этого места. Зверинец. Где никому не нужные щенки пытаются перегрызть друг другу глотки. Даби пытается взвесить, смог бы он там выжить, и не может подобрать точного ответа. — Пойдем на улицу, мне нужно на воздух, — тихо бормочет Шигараки, не убирая ладони от лица. Даби вздрагивает, отвлекаясь от своих размышлений, и хмурится. Кажется, пол-литра абсента для Томуры точно были лишними. — Подыши в окно. На вахте сегодня Айзава, так что не стоит даже пытаться выйти. А на крышу тоже не вариант. Это у меня от академской есть ключ, если замок не поменяли после того раза. А от этой нет. — Не ной, пойдем, — тянет Шигараки, поднимаясь на ноги. — Замки для меня не проблема. — Нам конкретно ввалят, если ты превратишь его в пыль, — робко замечает Даби, но все равно встает и тащится за Томурой. От алкоголя немного ведет в сторону и мир кажется ватным, и Тодороки сам не особо понимает, почему следует за этим психом. — А ты боишься? Я возьму ответственность на себя. И за алкоголь, и за замок и вообще за все. Будешь невинной жертвой жестокого психопата. — Ха-ха, очень смешно. Шигараки хрипло смеется, прикрывая рот ладонью. Кроме дерганных движений и лихорадочного взгляда в нем ничего не выдает опьянение. Разве что стойкий запах спирта. Пустые ночные коридоры почему-то выглядят жутко. Наверное, Даби слишком привык к вечному гомону. Шигараки идет чуть впереди вполне спокойно, а вот Тодороки хочется красться, чтобы никто не заметил, хотя никого рядом и нет. Дверь на лестницу не закрыта. Томура поднимается, перепрыгивая через ступеньки. Даби хмурится и идет за ним. Голова гудит и кружится, поэтому ему лучше скорость не набирать. Дверь на крышу не выглядит очень надежной. Томура дергает ручку, но замок закрыт. Шигараки оборачивается, дожидаясь, пока дойдет Даби, и стягивает одну перчатку. Касается пятью пальцами дверной ручки. Та с треском осыпается на пол пылью, оставляя в двери приличную дыру. Даби ведет плечами, как-то неуместно размышляя, что будет, если Шигараки вот так коснется человека. В нем тоже останется дырка? Шигараки делает шаг на крышу и тут же останавливается, обнимая себя за плечи. Подумать над тем, что в ноябре ночью на улице холодно, он как-то забыл. Желание дышать свежим воздухом мгновенно улетучивается. Он уже собирается отступить назад, но его толкает идущий следом Даби, который, напротив, заметно воодушевился, когда поток ветра ударил по лицу. Они замирают. Шигараки запрокидывает голову, глядя на соседа. — Передумал? — участливо интересуется Даби. — Нет, — бросает Томура и идет дальше. Холод заметно очищает голову, и становится легче. Шигараки подходит к краю и смотрит вниз. Высота шестого этажа. Двор перед общежитием не освещен, но дальше, за территорией академии, видны огни города. Хоть до них минут десять пешком, они все равно кажутся чертовски далекими, как будто несуществующими. Даби становится рядом и опасно свешивается через парапет. Темнота внизу из-за алкоголя кажется бесконечной. От порывов ветра закладывает уши. Шестой этаж — не так уж высоко. Но сердце все равно невольно ускоряет ход, когда думаешь: каково это — упасть? Даби чувствует, что Шигараки искоса наблюдает за ним, о чем-то размышляя, и спрашивает первым: — Тебе когда-нибудь хотелось вот так перегнуться через перила и спрыгнуть вниз? Томура вздыхает и запрокидывает голову. Темнота неба привлекает его гораздо больше, чем иллюзорная бездна внизу. Немного подумав, он качает головой: — Нет. Иногда я чувствую желание навредить себе. Расцарапать кожу, наставить синяков, заморить себя голодом или бессонницей на неделю. Но ничто из этого не угрожает моей жизни. А ты, значит, серьезен в своих суицидальных намерениях? — А ты расскажешь мне, что тебе снится, что ты кричишь, а я расскажу про свои суицидальные намерения, — усмехается Даби, разворачиваясь и усаживаясь на парапет. Шигараки щурит недовольно глаза. Самоуверенность Даби отдает фальшью. Весь он отдает фальшью. Только там, в комнате, говоря про свое прошлое, он выглядел настоящим. И это бесит Томуру. Медленно выдохнув, он как можно спокойнее произносит: — Мне снятся люди, которым я… причинил вред. Они злы и ненавидят меня. Они голыми руками разрывают меня на части и сжирают по кускам. А я парализован и могу только смотреть. И чувствовать. Видеть свои внутренности, и как их вытаскивают наружу, как обгладывают кости. Люди-каннибалы, которые зубами раздирают мои мышцы. Вкус собственной крови в глотке. Они сжирают меня и смеются, радуются, чувствуют себя отомщенными. — Ты сейчас шутишь? — хмурится Даби, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Воображение рисует слишком живые картины. — Ну уж явно не кролики на лужайке мне снятся, раз я кричу, — равнодушно пожимает плечами Шигараки. — Это… из последнего. Не вчера. Когда задремал у близняшек. Их тоже напугал. Чуть не задушил Мину. Но они вроде не в обиде. Рассказали, какие кошмары и почему бывают у них. Интересно, что им даже сны одинаковые снятся одновременно. Интересно и жутко, наверное. Мои сны немного отличаются друг от друга, но суть одна — я долго и мучительно умираю. А мне умирать не нравится. А что насчет тебя? — А мне — нравится, — кивает Даби. Он перекидывает ноги через парапет и встаёт на узкий бордюр. От взгляда вниз внутри все сжимается, словно от предвкушения. Но что-то не позволяет разжать пальцы и отпустить перила. Шигараки флегматично наблюдает за Тодороки, не двигаясь с места. Ему все эти шоу малоинтересны. Но чужой взгляд на мир и себя хочется разобрать на винтики. И собрать заново. Удобнее. — Так ты это все серьезно? Насчёт того, что будешь не против умереть? — Ну, вроде того, — помедлив, кивает Даби, чуть шагнув вбок и медленно развернувшись лицом к Шигараки. — Не вижу в себе дальнейшего смысла. Мне не нравится моя жизнь, то, что в ней происходит. По-хорошему, она даже не моя. Испорченный сценарий Старателя. Не нужный ни мне, ни, теперь, ему. Только мне чего-то не хватает, чтобы сделать последний шаг. У меня нет планов, мечтаний, перспектив, смысла. Я не нужен этому миру. — Отвратительно, — качает головой Шигараки, щуря глаза. Даби останавливается напротив него по другую сторону парапета и хмыкает: — Ты в курсе, что людям, рассказавшим про свои суицидальные мысли, не следует такого говорить? — А то что, спрыгнешь вниз? Не делай такое лицо. Я не собираюсь тебя из-за этого жалеть. Ты, небось, привык, что все сразу начинают причитать: «Ну как так, что ты такое говоришь, даже не думай что-либо с собой сделать, мы ведь так тебя любим, Дааааби» и прочую ерунду, которая чешет самолюбие, но ничего не меняет. Но сейчас ты чертовски не по адресу с этим шоу. Хочешь заявить о себе — выбери другой способ. Не побег. — Думаешь, я несерьезен в своем желании? — кривит губы Даби. Слова Шигараки неожиданно больно задевают. — Я думаю, что ты не понимаешь, о чем говоришь. И подменяешь одно понятие другим. Желание найти своё место желанием умереть. — А ты у нас, значит, любитель вот такой вот поганой жизни, — скептически фыркает Даби, держась за парапет и откидываясь назад, в пустоту. — Тот, который кричал, что хочет в психушку или тюрьму. — Это не одно и то же. Это просто несколько вариантов моего места в жизни, но не попытка от неё сбежать, потому что так проще. Я хочу жить. Ты даже не представляешь, насколько. Каждой клеточкой тела. Жить всем назло. Назло тем, кто говорил мне, что лучше бы я подох при рождении. Назло тем, кто говорит, что я не нужен этому миру. Назло героям, государству, обществу, всей вселенной. Хочу жить, и если надо будет — зубами вырвать на это право у нашего блядского мира. Жить вопреки их законам, коэффициентам и прочей дряни, которой они пытаются меня задушить. Жить, чтобы этот мир захлебнулся моей ненавистью к нему. Последнее Шигараки шепчет на выдохе и замолкает, глядя Даби в глаза. Кажется, что время спотыкается и останавливается. Энергия безумия вокруг Томуры сгущается, парализуя. На потрескавшихся губах дрожит ломаная улыбка, а зрачки расширены до предела. Даби кажется, что он смотрит прямо в ад и слушает шепот демонов оттуда. Но от слов Шигараки сердце колотится быстрее, а в голове словно пульсирует слово «жить». Не привычно осточертевшее и кислое, испорченное, а обжигающее, приторное и горькое одновременно. Не общепринято глянцевое, а настоящее, на уровне базового первобытного инстинкта. Шигараки хочет жить не потому, что так надо, а потому что в нём энергии и силы нескольких атомных бомб, готовых разнести все вокруг. И это завораживающе страшно. — Это… круто, завидую, — одними губами шепчет Даби, не отрывая взгляда от глаз Шигараки. Томура слабо усмехается, даже не моргая. Его мелко колотит, и хочется зажать лицо ладонями, чтобы безумие не сочилось наружу. Гийом прав. Он отравляет самим своим существованием. Но как же это приятно. Можно позволить себе еще раз… — А ты все еще хочешь умирать? — Не знаю, — медленно отвечает Даби. Ему уже хочется перелезть обратно через перила и пойти в комнату, успокоить расшалившиеся нервы. Но Шигараки внезапно широко улыбается, быстро выдыхая: — Ну так давай проверим. Даби не успевает отреагировать на странное заявление. Томура сжимает пальцы на парапете, и тот превращается в пыль прямо под ладонями Даби. Он пытается удержать равновесие на узком бордюре, но в следующую секунду Шигараки с силой толкает его в грудь. Даби не может ухватиться за что-либо, и ноги соскальзывают с опоры. Тело парализует от ощущения полёта вниз, а мир смазывается в одну чёрную кляксу. Всего на мгновение, пока правое плечо не пронзает внезапной острой болью. Кажется, что сердце сокращается где-то в глотке, а уши закладывает от его стука и порывов ветра. Перед глазами мелькают яркие пятна, пока Даби не осознаёт, что слишком сильно зажмурился. Он медленно открывает глаза, запрокидывая голову. Сердце резко обрушивается из глотки обратно в грудь, заставляя сдавленно заскулить, и замолкает. Остаются только порывы ветра и собственное слишком загнанное дыхание. Даби все ещё висит в воздухе без опоры, а правую руку тянет болью, потому что за неё держится Шигараки. Лицо при этом у него не то что спокойное, а как будто даже заинтересованное. Он сидит на краю крыши, держась свободной рукой за остатки перил, и явно не испытывает никаких проблем с тем, что сделал. Даби пытается и второй рукой ухватиться за него, но Томура едва ощутимо ослабляет хватку. — Какого хрена?! — немного придя в себя, восклицает Даби. — Ты столкнул меня с крыши! — Не кричи, — морщится Шигараки. — Всю общагу разбудишь. Кстати, ты был в шоковом состоянии полторы минуты. Это долго. И не дергайся. Мне и так тяжело держать тебя одной рукой. — Ну так может, блять, поднимешь меня?! — Ты можешь схватиться за меня второй рукой, но если будешь сильно дергаться, я тебя стряхну. — Охуеть у тебя условия, — выдыхает Даби, но все равно почти сразу же сжимает пальцы свободной руки на предплечье Томуры. Пытается упереться ногами в стену, чтобы иметь хоть какую-нибудь опору, но Шигараки тут же дергает рукой, из-за чего хватка соскальзывает. — Ты ебанутый! — испуганно восклицает Даби, сразу бросив сопротивление. — Какого черта ты творишь? Сейчас же подними меня обратно. — Не кричи, — флегматично повторяет Шигараки. — Зачем мне поднимать тебя обратно? Ты ведь сам сказал, что хочешь умереть. — Ты издеваешься?! — Нет, повторяю то, что ты мне сказал. Ты жаловался, что тебе не хватает храбрости сделать последний шаг. Я даю тебе этот шанс. Только скажи, что хочешь умереть, и я тебя отпущу. Тебе ничего не надо делать. — Не смей! — Разве это не было твоим желанием? Ты, кажется, даже говорил вчера, что не был бы против, если бы я тебя убил. Вот, пожалуйста. — Я не собираюсь умирать из-за падения с крыши! — Тогда что? Мне вскрыть тебе глотку? Подсыпать яд в еду? Толкнуть под машину? Задушить ночью подушкой? — Что? Блять, нет! Ты ебанутый! — Так ты хочешь жить? — Да не знаю я! — рычит Даби, но тут же чувствует, как слабеет чужая хватка. — Так, нет. Боже. Шигараки, не смей меня отпускать! Даби сильнее сжимает пальцы на предплечье Томуры. Ситуация объективно — наидебильнейшая. Но как же страшно ощущать себя настолько зависимым и беззащитным. Руки начинают затекать и неметь. Взгляд у Шигараки пугающе спокойный, что не остаётся никаких сомнений, что он разожмет пальцы, если конечный ответ его не удовлетворит. — Так насколько ты серьезен? — тихо спрашивает Томура. — В своем стремлении умереть. Теперь, когда ты понял, о чем на самом деле говоришь. Все еще хочешь? Все еще не против, если я тебя убью? — Боже, нет. — Так значит, хочешь жить? — Да. Только пожалуйста, заканчивай эту хрень! — Да — потому что тебе страшно, или да — потому что это действительно так? — Думаешь, я сейчас в состоянии это решить?! Я просто хочу жить прямо сейчас, а все остальное потом. Шигараки вздергивает брови, о чем-то размышляя. Замечание и правда весомое. Но на первое время сойдёт и такой ответ. Вздохнув, Томура резко тянет Даби на себя, хватая за плечи второй рукой. Тодороки мгновенно реагирует, упираясь ногами в стену и удерживаясь за край бордюра, помогая затянуть себя обратно на крышу. И даже когда он оказывается на приличном расстоянии от края, Даби чувствует, как сердце разламывает грудную клетку. Он на ватных ногах оседает на землю, с трудом заталкивая в лёгкие воздух. Хоть под ногами уже есть опора, ужас от возможного падения никуда не девается, а только нарастает. — Ты, блять, ебанутый, — шепчет Даби, закрывая лицо ладонями. Шигараки вздыхает, дергая плечами, и садится на землю рядом, касаясь предплечья Даби. Тот растопыривает пальцы, чтобы посмотреть на Томуру, и одними губами повторяет: — Ебанутый. — Четвертый раз, — слабо улыбается Шигараки, продолжая поглаживать Даби по рукам. — Я ведь не спорю. Я просто хотел, чтобы ты понял, о чем говоришь. Что смерть — это не прикольно, и крайне дерьмовый способ побега. — Ага, на всю жизнь запомню, — бормочет Даби, убирая ладони от лица. — Боже, как руки-то болят. — Если ты считаешь, что тебе нет места в этом мире, твоя смерть ничего не изменит. Только подтвердит это, порадует тех, кому ты мог быть неугоден. Неужели тебе хочется их радовать? — Именно поэтому ты меня чуть не скинул с крыши. — Думаешь, я правда бы тебя отпустил? — Ты выглядел так, как будто мог бы отпустить, если бы я неправильно ответил, — еще тише говорит Даби, чувствуя, как горло сдавливает, а дышать становится трудно. Спокойный и тихий голос Шигараки забирается под кожу, въедается в каждую клетку. Слушать и умирать. — Я бы тебя отпустил только в том случае, если бы ты чётко сказал, что не хочешь жить дальше, если бы это не дало тебе никакого осознания. А так было достаточно любой заминки. Просто… мне хотелось большего от тебя. Я знал, что могу это получить. Если мир тебя не устраивает, разрушь его, а не беги. Побег ничего не даст ни тебе, ни таким, как ты. Ты сказал, что завидуешь тому, как я хочу жить. И я тебе показал, каково это. Всего на пару минут. Эту грань. Где чертовски хочется жить, цепляться за любой шанс, потому что ты всего в шаге от смерти. Желание жить равносильное животному инстинкту. Пугающее и пьянящее. Острое. Злое. Предсмертное желание жить. Я хочу, чтобы ты его помнил. Шигараки замолкает, глядя Даби в глаза. Зрачки расширены. Тодороки заметно трясет, он все еще выглядит напуганным, дышит с трудом, но слушает очень внимательно. Расстояние между ними предельно близкое, колени соприкасаются. Можно почувствовать чужое тепло (или его отсутствие). — Понравилось? — едва слышно спрашивает Шигараки, улыбаясь. Пальцы замирают на узком горячем запястье, прощупывая бешеный пульс. — Падать с крыши? — нервно усмехается Даби, не отводя загипнотизированного взгляда. — Чувствовать желание жить. Ответить сразу не получается, потому что снова перехватывает дыхание, стоит только вспомнить о возможности разбиться, представить собственное тело на асфальте в крови. Даби судорожно сглатывает, но губы упрямо кривятся в нездоровой улыбке. Он не уверен, что это чувство, разворачивающееся в груди, можно назвать желанием жить, но то, что на его силе можно двигаться вперед — это точно. — Понравилось, — шепчет Даби. — Чертовски. Только не надо меня больше с крыши сталкивать. — Все зависит от твоего поведения и уровня суицидальных мыслей, — хмыкает Шигараки. — Но я хочу, чтобы ты запомнил. Потому что ты должен жить. Так же, как и я. Всему миру назло. Чтобы иметь возможность его изменить. Твоя жизнь теперь на какую-то часть принадлежит мне. Ты будешь её жить? — Буду. — Пообещай мне. Если ты умрёшь, то это будет либо на баррикадах за новый мир, либо от моей руки. Другого права ты не имеешь. Пообещай. — Обещаю. — Хорошо. Молодец. Запомни это. Ты можешь быть так прекрасен в своей ненависти. Даби медленно кивает. Шигараки едва заметно улыбается, щуря глаза, прикрывая ад в них. Демоны замолкают. Зачем говорить что-то ещё, если сделка уже заключена. Томура выдыхает. Они продолжают молча сидеть рядом. Всего какие-то полминуты, за которые до Шигараки доходит, что ему всего этого делать не стоило. Даби выглядит завороженным, и такое уже когда-то было. Это всегда заканчивается плохо. — Ладно, извини, — медленно проговаривает Томура. — На сегодня, наверное, лучше закончить. Шигараки хочет отстраниться и встать, вернуться, наконец, в комнату и согреться одеялом и оставшимися двумя глотками абсента, но Даби перехватывает его запястье, не позволяя подняться, и наклоняется вперед, прижимаясь губами к губам Томуры. Это даже поцелуем назвать сложно. Слишком резко и неуклюже, едва не повалив Шигараки на землю. Томура упирается руками за спину, удивленно распахивая глаза, но не сопротивляется и не отстраняется. Почувствовав это, Даби целует уже мягче и медленнее, прислушиваясь к реакциям. Шигараки, вздохнув, прикрывает глаза и подается навстречу, выравнивая положение. Можно все скинуть на алкоголь, но к чужому теплу хочется прильнуть сильнее. Поэтому Томура почти сразу целует в ответ. Легче, чем стоило бы (для безопасности другого в первую очередь). Уловив немое разрешение, Даби быстро обнимает Шигараки, запуская пальцы в волосы, сильнее прижимая к себе. Ответные объятия Томуры кажутся почти невесомыми, но от них все равно мурашки по всему телу, а дыхание становится тяжелее. Даби касается языком потрескавшихся губ. Каждый шаг как проверка границ, но Шигараки даже не пытается остановить. Размыкает губы и быстро задевает кончиком языка в ответ, позволяя сделать поцелуи глубже. Даби шумно вздыхает, когда его больно кусают за нижнюю губу, но только сильнее прижимает к себе Томуру. И без того неустойчивый мир окончательно обрушивается. Остаётся только закрыть глаза и сосредоточиться на внезапных слишком горячих поцелуях, отзывающихся смутным возбуждением. Даби опускает руки, проводя ладонью по выпирающему позвоночнику Шигараки, и, поддев край кофты, на миг касается голой кожи на пояснице. Но Томура тут же отстраняется, разрывая поцелуй, и отодвигается. — Прости, — сконфуженно бормочет Даби, разжимая объятия. — Я просто… — Тихо, — быстро шепчет Шигараки, глядя в сторону. — Кто-то сюда идёт. Даби не успевает ничего сообразить, когда дверь на крышу с грохотом хлопает. Кажется, что ещё немного — и её бы выбили. Даже в звуке тяжёлых шагов слышится неприкрытая ярость. Шигараки мгновенно подскакивает на ноги, но Даби за ним не успевает — организм очень не вовремя напоминает, что все еще пьян. — У вас пятнадцать секунд, чтобы объяснить, почему я не могу вас убить прямо здесь! — кричит Мефисто, не дойдя ещё до парней. Но даже так видно, что её глаза полностью заволокло черным.