Класс коррекции.

Даби толкает тяжелую железную дверь. В голове тревожно бьется мысль, что она не откроется, потому что Шигараки решил спрятаться в каком-то другом месте. Но она себя не оправдывается. Дверь поддается и со скрежетом открывается. В помещении темно и пахнет пылью и машинным маслом. Даби часто моргает стараясь привыкнуть к темноте и разглядеть кого-нибудь. Включать лампы под потолком не хочется. Сделав пару шагов, он тихо зовет: — Шигараки. Тишина. Даби прикрывает за собой дверь и проходит дальше. В темноте все машины, собранные Хацумэ, кажутся жуткими. Невольно вспоминаются разнообразные фильмы ужасов. Кажется, что какая-нибудь из них вот-вот зашевелится и кинется убивать. Впрочем, зная Мэй, такое было бы не удивительно. Даби оглядывается по сторонам, но все еще никого не видит, и опять становится тревожно. Поэтому он снова, уже громче, произносит: — Шигараки, ты здесь? Эй. Шигги. — Что еще за дурацкое сокращение? — раздается откуда-то снизу. Даби вздрагивает от неожиданности, натыкаясь на какую-то железку, и подходит к столу. Включив лампу, он заглядывает под него, хмыкая. Шигараки сильнее натягивает на голову брезент и отползает чуть назад, в темноту. Поймать его взгляд не получается, потому что Томура сразу прячется под тканью. Вздохнув, Даби опускается на корточки и говорит: — Зато ты на него отозвался. Даже не знаю, что спросить первым: почему ты забился под стол, или почему завернулся, как в кокон, в брезент. Томура молчит. Даби он не видит, но голос у него мягкий, как будто приободряющий. Так говорят с маленькими, несмышленными детьми, которые испугались монстра в спальне. На это бы обидеться, но с Шигараки так никто не разговаривал, поэтому он бубнит: — Мне так спокойнее. Чувствую себя в безопасности. Интонация Даби вполне оправдана. Он вздыхает и качает головой. — Он пыльный и в масле. — Плевать. А еще мне так теплее. Я же куртку не додумался взять. И я люблю маленькие темные места. Мне кажется, меня здесь никто не достанет. — Ладно, все, извлекайся оттуда. Никто не посмеет тебя обидеть. А то на полу тоже холодно. Я бы, конечно, залез к тебе, но я так не складываюсь. Даби осторожно тянет край брезента на себя, и, немного посопротивлявшись, Томура все-таки позволяет его с себя стянуть. Фыркнув, он приглаживает взъерошенные волосы и смотрит настороженно, будто ожидает нападения. Даби выдерживает этот взгляд и встает на ноги, протягивая руку и с полуулыбкой прося: — Давай, вылазь оттуда. Шигараки немного колеблется, но все-таки двигается вперед и, оперевшись на горячую ладонь, поднимается. Сохранять лицо невероятно сложно. Стабильность держится тонким слоем, грозясь вот-вот прорваться и показаться что-то омерзительно настоящее и страшное. Томуре хочется и не хочется оставаться одному. Хочется, чтобы рядом был Гийом, который знает, что скрывается за фасадом нормальности. И хочется, чтобы рядом был только Даби, который так глупо верит, что Шигараки хороший и нормальный. Даби усаживается на стол и хлопает ладонью по столешнице, предлагая Шигараки сделать то же самое. Он немного медлит, но все-таки садится рядом, сверля воспаленным взглядом пол. Даби шарит по карманам и извлекает сигареты. Томура краем глаза наблюдает за ним, а потом тихо просит: — Дашь мне? Даби замирает с поднесенной к губам сигаретой, удивленно глядя на него. — Ты куришь? — Иногда, — немного нервно усмехается Шигараки. — Когда… не очень хорошо. Я ведь жил в приюте и интернате. Вредным привычкам можно не удивляться. Даби делает понимающее лицо и протягивает сигареты. Вытащить одну с первого раза не получается, потому что руки нервно дрожат. Ничего, по сути, не случилось, но предчувствие катастрофы не дает покоя, вгрызается в шею. Кончик сигареты долго пляшет над огнем зажигалки, прежде чем начинает тлеть. От первой затяжки горло обжигает, и Томура с трудом давит в себе кашель, чтобы не выглядеть еще более нелепо. Вторая дается легче, и уже можно поверить, что он действительно раньше курил. Даби зажимает в губах сигарету и смотрит так пристально, что руки начинают дрожать еще сильнее. Это слишком видно. Поэтому Шигараки выдыхает дым в третий раз и раздраженно бросает: — Не пялься на меня. Даби усмехается и отворачивается. Невзирая на недовольство, ему почему-то кажется, что Томуре нравится, что он здесь. — Мефисто накажет вас из-за меня, да? — тихо спрашивает Шигараки, разглядывая сигарету в пальцах. Ему, в отличие от Тодороки, курение совершенно не к лицу. — Нет, — качает головой Даби, выдыхая дым в потолок. — Мы с ней договорились, что мы все рассказываем, а она закрывает на эту выходку глаза. Сказала, что главное — вернуть тебя ночевать в общежитие. И сказала, что больше не будет приводить Всемогущего к нам. — Здорово, конечно, но, думаю, он все равно найдет способ, как со мной поговорить. Но я все-таки благодарен вам за сегодня. — Что вообще от тебя хочет Всемогущий? Шигараки пристально смотрит на Даби, но молчит. Отодвинувшись назад, он упирается спиной в стену и подтягивает к себе колени, укладывая на них подбородок. Плечи мелко дрожат то ли от холода, то ли от нервов. После долго паузы Шигараки все-таки говорит: — Это неважно. Даби поджимает губы. Надеяться на то, что Шигараки сразу расскажет, что с ним происходит, наверное, даже не стоило. Но все равно как-то задевает. — Почему неважно? Томура молчит, потому что ответ «я не хочу доставлять другим неприятности» явно не примут, а другого у него пока нет. Даби кусает губы и тихо говорит: — Я никому не расскажу, честно. — Думаешь, проблема в этом? — Я не знаю, в чем проблема. Но я не хочу, чтобы ты один переживал что-то плохое. Я, может, и не могу помочь, но всегда легче, когда есть, кому рассказать. — У меня есть психотерапевт. — И часто ты с ней обсуждаешь Всемогущего? — Один раз было, когда мы только начинали работать. — И это помогло? — На время. Но мне не хочется ей сто раз говорить об одной и той же проблеме. Это ведь надоедает. — Ну вот, значит, можешь рассказать мне. Я буду слушать в первый раз, мне еще не надоест. Гийом был прав. Даби улыбается, выдыхая дым, и ему просто невозможно не ответить тем же. Томура вздыхает и бормочет: — Холодно здесь. — Дать тебе куртку? — тут же реагирует Даби. Даже не дожидаясь ответа, он зажимает сигарету зубами и стягивает с себя кожанку. — А как же ты? — вяло пытается сопротивляться Томура, но Даби уже накидывает ему на плечи куртку. Немного повозившись, Шигараки все-таки засовывает руки в рукава и запахивается. Подкладка все еще хранит чужое тепло. — А меня греет тысячаградусное пламя под кожей, — наконец говорит Даби, усаживаясь на место и улыбаясь. — Она мне большая, — бормочет Шигараки, чувствуя, как утопает в ткани. — Она и мне большая. Зато классная. Дай застегну. Даби тянется к молнии, но Шигараки подается чуть вперед, обвивая его шею руками, и утыкается в плечо. От неожиданности Даби едва не теряет равновесие. Поза не из удобных. Но он все равно кое-как выравнивается и обнимает Шигараки за плечи в ответ без лишних слов. Молчание повисает максимально неловкое, как будто никто из них не ожидал подобного порыва. Даби осторожно ведет ладонью между лопаток Томуры и едва слышно бормочет: — Все будет хорошо. — Ненавижу эти слова, — хмыкает Шигараки, но не отстраняется, а наоборот сильнее льнет к чужому плечу. — Окееей, — протягивает Даби. — Забыли. Знаешь, я не против, чтобы ты… так делал. В любое время, когда захочешь. — Я знаю. Спасибо. — Расскажешь, что там со Всемогущим? Томура чуть отстраняется, но Даби все равно обнимает его за плечи. Шигараки смотрит прямо и очень серьезно, будто оценивает, стоит ли переходить эту черту. А потом строго отвечает: — Если ты пообещаешь, что никому-никому не расскажешь и не изменишь свое отношение ко мне. Даже если это будет какая-нибудь жалость или типа того. — Ладно. — Пообещай, — упрямо говорит Томура, освобождаясь от объятий и отодвигаясь чуть назад. Его голос звучит по-детски капризно, но очевидно, что ему это важно. — Может, еще и на мизинцах поклясться? — усмехается Даби, но глаза у Шигараки загораются, и он с готовностью кивает: — Да. — Серьезно? — фыркает Даби. — Нам что, по пять лет? Шигараки щурит глаза и протягивает руку с оттопыренным мизинцем. На губах едва уловимая усмешка. Даби прикрывает глаза, улыбаясь, и все-таки переплетает мизинцы. Даже через перчатку чувствуется, что руки у Шигараки ледяные, чуть подрагивающие. От этого прикосновения мурашки по коже идут. Томура не привык, чтобы к его руками прикасались, хоть и сам это решил. Хочется выдернуть лампу из розетки, чтобы темнота скрыла глупое смущение. — Ладно, — улыбается Даби. — Клянусь, что никогда не расскажу никакие твои секреты, когда бы и где ты мне их не доверил. И обещаю, что мое отношение к тебе не изменится, что бы я не узнал. Даже если ты бил младенцев и ел котят. Пойдет? Шигараки смеется, опустив голову. — Пойдет. Томура пытается убрать руку, но Даби зажимает мизинец, не позволяя этого, и хитро щурит глаза. — Ты тоже что-нибудь пообещай. — Что? — Что хочешь. Что расскажешь мне, что с тобой происходит. — Ладно. Обещаю, что постараюсь… доверять тебе и рассказывать… эм? Что-нибудь о себе? Глупо звучит. Ну да ладно. Даби довольно кивает и отпускает руку Шигараки. Томура тут же снова подтягивает к себе колени, словно стараясь занимать как можно меньше места. Он кусает губы, размышляя, с какой стороны подступиться к рассказу, но Даби терпеливо ждет. Протягивает пачку сигарет, но Шигараки отрицательно мотает головой. Поэтому закуривает сам. — Даже не знаю, с чего начать, — вздыхает Томура наконец. — Наверное, с моей якобы настоящей личности. Помнишь, вы на крыше гадали, какая у меня на самом деле фамилия, и почему я ее скрываю? В общем, это нелепо, конечно, но вы были правы, что я… потерянный родственник одной известной личности. Ну и формулировка, конечно. Боже… — Значит, все-таки Тенко Трамп? — с наигранным ужасом спрашивает Даби, приложив руку ко рту. — Не беси, — улыбается Шигараки и сразу же добавляет: — Шимура. Меня на самом деле зовут Шимура Тенко. Даби хмурится и делает крайне сложное лицо, что сразу дает понять, что он без понятия, о чем речь. Шигараки прикрывает глаза и, вздохнув, спрашивает: — Ты знаешь наставницу Всемогущего? Кто она, как звали, что с ней произошло? — Эм… да вроде. Женщина… как же ее… Нана. Нана Шимура… Ооооо! Я понял. Серьезно? Она ведь… погибла, да? Все За Одного убил её. Но это было так давно. Она твоя… мать? Она ведь не может быть твоей матерью. — Нет, бабушка. У нее был ребенок, которого она попросила спрятать подальше от нее. То есть, грубо говоря, бросила. До того, как я поступил в академию, Всемогущий не знал, где я, жив ли вообще. А по документам, которые Курогири подавал на поступление, я всё ещё значусь как Шимура. Потому что в приюте, по своей собственной детской глупости, отказался сменить фамилию и имя. А теперь со сменой документов очень много хлопот. Хотя Курогири обещал со временем помочь. — Почему ты отказался? — Я… Томура заминается, как будто действительно не знает, что ответить. Правда звучит так нелепо и жалко, но отдаётся ноющей болью в груди, как будто там что-то застряло. Что-то дурацкое под названием «детская вера в лучшее». Пересилив себя, Шигараки всё-таки продолжает: — Наверное, я просто надеялся, что кто-то за мной придёт. В тот момент я ещё не знал, что Нана уже мертва. Поэтому думал, что если она или кто-нибудь из её знакомых узнает, что же произошло с её семьёй, она придет и заберет меня оттуда. Однако этого, ожидаемо, не произошло. Шигараки кусает губы, пряча лицо в согнутых руках. Даби очень хочется его обо всем расспросить, но снова и снова он режется об ощущение, что лезет не туда, куда можно было ли. Однако, если уж берешься за дело, стоит, наверное, доводить его до конца? Поэтому, дав Томуре некоторое время, Даби всё-таки спрашивает: — И что же произошло? Томура резко поднимает голову, и на его губах мелькает болезненная усмешка. В широко распахнутых глазах отражается почти что паника от этого вопроса. — Ты не хочешь этого знать, — нервно бросает он, снова опуская голову. — Никто не хотел бы этого знать. Даби хочется протянуть руку и коснуться плеча Шигараки, но он почему-то этого не делает. Просто смотрит. Наверное, это правильно. Потому что если бы кто-то сейчас к нему прикоснулся, Томура бы сорвался. Даби молчит и в этом молчании гораздо больше принятия, чем во всех словах, которые он когда-либо слышал. После недолгой паузы Даби всё-таки говорит: — Я бы хотел это знать. Иначе бы я не спрашивал. В конце концов, я же рассказал тебе о своей семье тоже не самые приятные истории. И о наркотиках. И вообще, я то еще трепло. Так что это будет, как минимум, честно. Томура хмыкает и чуть поднимает голову. Теперь его слабая улыбка не выглядит нервной или болезненной, скорее даже слегка благодарной. Он немного выравнивается и, стерев с губ улыбку, на одном дыхании выпаливает: — Мои родители мертвы по моей вине. Даби широко распахивает глаза, но словарный запас в ужасе собирает чемоданы и сматывается, поэтому выдавить что-то из себя не получается. Он подозревал, что Шигараки сирота вряд ли из-за того, что родители его бросили. Но то, что он взваливает вину за их смерть на себя… — Думаю, ты преувеличиваешь, — кашлянув, все-таки говорит Даби. — В смысле… сколько тебе было, когда это произошло? Семь? Раз вы с Аустером знакомы девять лет. Семилетний ребенок не может быть виноват в смерти своих родителей. — Может, — упрямо качает головой Шигараки. — Это полностью моя вина. Я знаю, о чем говорю. — Это… твоя причуда? Даби кажется, что он ходит по минному полю. Быть сапером в отношениях с людьми у него никогда не получалось. Взять хотя бы его семью. Вечно какие-то взрывы. Шигараки обкусывает и без того покалеченные губы и кивает. Пальцы сдирают кожу с запястья. Хочется избавиться. То ли от причуды, то ли от себя. Иногда в голове вспыхивает очень яркое желание взять кухонный нож и… — Это ведь считается несчастным случаем, — совсем тихо говорит Даби, чувствуя, как кожа покрывается мурашками под пристальным воспаленным взглядом красных глаз. — Это, конечно, ужасно, но… не твоя вина. Я со своим пламенем… тоже мог бы сделать что-то подобное. Никто от такого не застрахован. — Это не было несчастным случаем, — бесцветным тоном отзывается Шигараки, ведя плечом. — Я сделал это почти осознанно. Я хотел… в тот момент. Я его… ненавидел. В последнем слове столько яда, что внутренности скручивает от ужаса. Нельзя столько его носить в себе. Крошечное слово, в котором скрывается разрушительная сила десятка атомных бомб. И Шигараки каждый день таскает его на своей шее неподъемным камнем, не зная наверняка, рванет сегодня или нет. Уничтожит все вокруг, включая его, или обойдется. Каждый день как война. Только вот с кем? Даби с трудом вздыхает. В голове вспыхивает воспоминание о классном часе с Всемогущим. Добродушный сосед, который закрывает дверь и превращается в чудовище. Шестилетний ребенок, который не смог закричать достаточно громко, чтобы его спасли герои. Шестилетний ребенок, который спас себя сам. Но какова цена? — Твой отец… издевался над тобой? Слова режут гортань. И Даби не покидает ощущение, что он копается в чужих внутренностях. Что он там хочет найти? Шигараки как-то болезненно усмехается и качает головой: — Ты такие деликатные слова подбираешь. Боишься, что меня сорвет, если назовешь вещи своими именами? Это твой отец над тобой издевается. Мой… мой избивал меня чуть ли не до полусмерти. Вымещал… ненависть и обиду за то, что Нана его бросила. Не уверен, что он когда-либо это действительно озвучивал, но я просто… знал? Знал, что он видел во мне… как будто ее отражение. Может, дело в каких-то общих деталях лица. Я не знаю. Но получал я от него, наверное, каждый день. — А твоя мама? — Она… он и ее бил, если она старалась меня защитить. Она была очень слабой. Доброй и слабой. Постоянно плакала. Серая, худая, с большими глазами, полными отчаяния. Тихая. Улыбающаяся другим людям. С дрожащими руками. Каждый раз, перед тем, как отец должен был вернуться с работы, говорила мне, что мне нужно быть тише, вежливее, улыбчивее, молчаливее. Незаметнее. Не злить его. Хорошо себя вести. И тогда все обойдется. Но, как бы я ни старался, как мало бы места ни занимал в квартире, все заканчивалось одинаково. Я просил ее уйти, но она говорила, что нам некуда идти, что она никому не будет нужна с таким придатком. Говорила, что если я постараюсь, отец меня не тронет. Что все наладится. Что я просто слишком много болтаюсь у него под ногами, что слишком его раздражаю своим поведением и словами. До сих пор не понимаю, что у нее было в голове, чтобы сказать шестилетнему ребенку, что это он виноват, что отец его бьет. Страшнее было тогда, когда и ей доставалось, потому что я всегда чувствовал себя виноватым за это. Будто если бы не я, мама бы не пострадала. Хотя она почти никогда меня не жалела. Со стороны мы были очень дружной и счастливой семьей. Это было… легко. Ведь тогда отец вел себя… хорошо. Как бы нелепо это ни звучало. Шутил, обнимал меня, покупал сладости, катал на плечах. Из-за таких моментов мне было очень тяжело признать, что я ненавидел его, что нет никакой любви. Дети даже во взрослом возрасте считают, что обязаны любить родителей, что говорить про пятилетнего ребенка. Мне казалось, что обязательно все наладится, как только я найду, как правильно себя вести, но я не знаю даже, что мне надо было сделать, чтобы это прекратилось. Больше всего он злился, когда я начинал канючить, что хотел бы стать героем. Можешь себе представить, что у меня в четыре года была вот такая детская мечта? — Шигараки чуть усмехается, искоса глядя на Даби, и тот делает преувеличенно ошарашенное лицо. — Вот. Я тоже не представляю теперь. Я слишком разочарован буквально во всем, что меня окружает. Но тогда мне казалось, что я смогу стать тем, кто приходит на помощь таким детям, как я. Что в глазах отца, видевшего во мне Нану, предавшую его ради героики, тоже не шло мне в плюс. Но что сейчас, что тогда заткнуться вовремя я не умел. Даже эти шрамы на лице… это все от его рук. Только не помню точно, как именно. Большинство воспоминаний размылись. Остались только отголоски. Например, что во всем виноват я. Вообще, изначально моя причуда была очень слабая. В пыль распадались только совсем мелкие предметы, а на человеческой коже оставались следы будто от наждачки. Но… я не знаю, что тогда случилось. Что-то изменилось. Помню только, что он схватил меня за лицо, чтобы швырнуть на пол. — Шигараки поднимает руку и прикладывает ладонью к своему лицу, как будто показывая, как именно его хватали, и замирает так, глядя перед собой сквозь пальцы. — И я все думал, что хочу, чтобы он исчез, чтобы это прекратилось. Раз и навсегда. Что я _ненавижу_. Каждой клеточкой своего тела. Не только его. Вообще всех вокруг. Мать, которая не могла меня защитить. Слепых и глухих соседей, которые будто ничего не видели и не слышали. Воспитателей в садике, которые словно не замечали синяков. Всех родственников, которые только делали вид, что все нормально. Героев, которые так и не пришли. Систему злодейского потенциала, которая говорила, что мой отец хороший человек. Ребенок не должен носить в себе столько ненависти. Иначе он превращается в ядерную бомбу. Я тогда впервые ощутил это острое желание уничтожить все вокруг. Весь мир. Может быть, оно и к лучшему было, потому что именно на этом желании я теперь нахожу силы двигаться вперед всем назло. Но тогда все зло мира сошлось на моем отце. Я схватился за него двумя руками. Все произошло так быстро. Мать рядом что-то кричала. Не помню, кому и что. У нее были такие большие глаза. И… целое море крови вокруг меня… Не было ни звуков, ни каких-то чувств. Я казался таким пустым. Не помню. Не хочу помнить. Я только в больнице начал снова себя осознавать, хотя сказали, что прошло уже два дня. Врачи потом объяснили, что моя причуда мутировала. Такое бывает в моменты сильного стресса. Что у нее огромный скрытый потенциал. Но ребенку, убившему своих родителей, плевать на какой-то там потенциал. Томура прикрывает глаза и упирается лбом в колени. Он говорил больше для себя, поэтому теперь страх чужой реакции толкается в горле склизкими холодными щупальцами. Желудок скручивает тошнотой, и хочется затолкать пальцы в глотку. Только это все еще не работает, потому что отвращение к своей жизни не выблевать. По расцарапанному запястью течет кровь. Разворотить бы себе грудную клетку, чтобы снова появилось место для кислорода, чтобы снова сердце могло забиться, а не трепыхаться болезненно, подвешенное на ребрах. Хочется забиться в темный угол и хочется прекратить быть этим шестилетним ребенком. Хочется чувствовать что-то, кроме отвращения. Хотя бы боль. Шигараки с трудом, не глядя, нащупывает лампу, размазывая кровь по столешнице, и выдергивает ее все-таки из розетки. Ему страшно смотреть Даби в глаза, какая бы эмоция в них не отразилась: жалость, боль, переживание, страх, отвращение — все это будет не к месту. Потому что Шигараки чувствует себя слишком пустым для чужого сопереживания. Даби прижимает ладонь ко рту и просто смотрит на Томуру широко распахнутыми глазами. Какая-то трусливая часть хочет встать с места и сбежать, сделать вид, что ничего не услышала. Горло как будто обмотали колючей проволокой. Какая-то часть, пульсирующая, с голыми нервными окончаниями, хочет обнять Шигараки и никогда не позволять этому миру к нему прикасаться. Хватит. Сразу становится все ясно. И почему Шигараки не говорит про свою семью, почему ненавидит семейные конфликты, почему защищает Тогу. Почему разозлился, когда Даби… — О черт… Я сейчас кое-что понял. — М? Что? — спрашивает Шигараки, приподнимая голову. — Почему ты так выбесился, когда я сказал, что предпочел бы убить Старателя. Я же буквально одной фразой вскрыл все твои раны. Ужасно. Черт. Прости. Это омерзительно. — Ну, ты это понимаешь, и это уже хорошо, — слабо улыбается Шигараки. — Ну, у нас разный опыт. Это нормально. Это здорово. Но, знаешь, тебе правда повезло, что ты не смог его тогда убить. Как бы сильно ты его ни ненавидел, ты бы все равно себя изъел за это. Дети… не должны такое переживать. Этим должны заниматься полиция, герои. Дети не должны сами себя спасать от своих родителей. Потому что это навсегда остается неизгладимой гноящейся раной, которая вряд ли когда-либо заживет. Мне иногда все еще снится… мой отец и все это. Хотя с терапией стало гораздо легче. Я хотя бы сдираю с себя каждый раз кожу. — Это то, что… Аустер называл годовщиной? Когда тебя неделю клинило. — М… нет. Там другая история. Я… не могу тебе рассказать. Правда. Надеюсь, она уйдет со мной в могилу. И Гийома тоже рядом закопайте, хочет он того или нет. Шигараки тихо смеется. Даби слегка улыбается, наблюдая за ним. Невзирая на смех, в глазах Томуры все еще виднеется что-то очень тоскливое. Детское. Взгляд побитого ребенка, который просто хотел, чтобы его любили. Который сделал для этого слишком много, но так и не заслужил. Который вынужден был сам вытащить себя из ада. Так быть не должно. Не должно. Не должно. Вместе с жалость, сожалением и болью в груди вспыхивает привычная злость на Старателя. Ну вот и где он был в таких ситуациях? Герой номер один, герой номер два. Какая разница, под какой цифрой вы идете, если шестилетний мальчик был вынужден убить своего отца, чтобы выжить самому? — Твой отец… — пытается начать Даби, но слова застревают в глотке, и кажется, что во рту разливается привкус крови, будто они действительно режут. Даби снова прижимает ладонь ко рту, понимая, что не в состоянии выдавить из себя хоть какую-нибудь полноценную мысль. — Мой отец был чудовищем и заслужил это? — тихо спрашивает Шигараки, чуть повернувшись, чтобы посмотреть на реакцию, и Даби кое-как кивает. — Возможно. Все, кто меня слышал, так говорят. Но знаешь, если бы мне дали шанс переиграть эту ситуацию, я бы его никогда не убивал. Пусть бы он продолжал делать все это, но я бы никогда не хотел снова переживать что-то подобное. Жить с этим. — Он мог тебя убить… — Может быть. А может, нет. Может, мне не хватило всего пару лет, чтобы дойти до полиции. Я бы согласился лучше на побои, чем на вечное клеймо убийцы своих же родителей. Не только от самого себя. Ни один ребенок в мире не должен… переживать что-то подобное. Если бы не это, моя бы жизнь никогда не сложилась… вот так. Не превратилась бы в руины вместе с моей психикой. А так у меня сиротство, приют и интернат за плечами, КЗП сто девяносто три, руки по локоть в крови, ОКР, посттравматическое стрессовое расстройство, краевая психопатия и никакой веры в завтра, только базовый инстинкт выживания. Нелепо. Я вот говорю тебе обо всем этом, и ты, на самом деле, за эти слова болишь сильнее, чем я. Мне кажется, что мои чувства словно стучатся через стену ваты. Мне неприятно. Тошнит от всех этих мыслей. Раздражение. Слабый отголосок вины, но чертовски рациональной. Мне хочется плакать или там задыхаться от боли. Хочется расцарапать глотку. Хочется закричать. Но это другое. Очень много злости. Беспредметной. Эмоции появляются только тогда, когда из-за ПТСР стабильность летит к чертям. А так я даже толком не помню… просто факты. Как будто о каком-то другом человеке. — Тебе… вообще не бывает больно? Как же идиотский вопрос. Задает его та самая трусливая часть, которой просто хочется убедиться, что все эти слова ничего не значат, что их можно забыть, что они никого не ранят. Что нет никакой причины самому разбиваться на осколочки. Даби больно кусает себя за кончик языка. Кретин. В темноте видно, как Томура неопределенно ведет плечами. Он тихо говорит: — Бывает, конечно. Но редко. Я не шутил про эмоциональную анестезию. Мне… мне, наверное, было больно, когда я увидел, как Старатель тебя ударил. Меня словно отшвырнуло на десять лет назад. К тому ребенку, который смотрит, как отец заносит над ним руку. И… когда Айзава сказал, что я сам виноват, что не смог кричать достаточно громко. Сейчас… все более-менее нормально. Можешь не переживать за меня. — Прости, что тебе пришлось быть свидетелем того случая со Старателем. — Да ладно, ты ни в чем не виноват, — слабо улыбается Шигараки. — Наверное, это даже… к лучшему? Звучит, конечно, как-то херово по отношению к тебе. Но я смог скомпенсировать то, чего мне всегда не хватало от матери. Мне всегда так хотелось, чтобы она просто пришла и обняла меня. Не знаю… Погладила. Поцеловала в больное место. Мне всегда казалось, что это поможет. Что станет болеть меньше. Надеюсь, это действительно так. — Думаю, да, — старается улыбнуться Даби. — Это было очень мило. И я прям забыл про свой синяк. — Хорошо, — кивает Томура. — Хорошо, если так. Жаль, конечно, что теперь я не испробую это на себе. Но здорово, если это помогает. — Обещаю тебя поцеловать, если ты ударишься на тренировке, — с готовностью выпаливает Даби. Удается это с трудом, на каком-то отчаянном последнем вдохе, но тихий смех Шигараки того стоит. — Это не так работает. Не испытываю страданий от синяков после тренировок. Я их даже не чувствую. Теперь… все мои больные места и раны остались только внутри. До них никак не дотянуться и не обезболить. Не приложить лед и не… поцеловать. Это нелепо, но мне хочется говорить, что я, наверное, весь целиком — одно сплошное больное место. Но все это где-то под кожей, мышцами и костями. Глубже. Не знаю, как это из себя вырвать, и можно ли вообще. Хотя в последнее время стало гораздо лучше. Как будто дышать легче. Я не чувствую себя таким… бесполезным и ненужным, что ли. Курогири говорит, что это из-за того, что я теперь общаюсь с разными людьми, которые хорошо ко мне относятся. Так что можешь считать меня предателем, но я думаю, что коррекция пошла мне на пользу. Томура поднимает голову, и в темноте едва видно, что он улыбается. Даби хмыкает и качает головой. — Ну что ты такое говоришь. Я рад за тебя. Просто… мне не нужна коррекция. Я и так нормальный. Блин, звучит, конечно, так, будто другие ненормальные… В общем, я это не имел в виду. В смысле… все, что требовалось от отца — просто позволить мне быть тем, кем хочу я сам. Если не музыкантом, то инженером. И тогда бы не было никогда ни побегов, ни престарелых мужиков, ни наркотиков, ни попыток убить его или себя. Но это, видимо, слишком сложно для Старателя. А за тебя я правда рад. Надеюсь, я тоже приложил руку к тому, что теперь тебе легче. Ты этого заслуживаешь. — Конечно, приложил. Спасибо. Даби шарит рукой по столу и включает лампу обратно. Шигараки щурится от неяркого света и улыбается, кутаясь в большой куртке. Его все еще колотит, но уже больше от холода, чем от нервов. Тянущее чувство в груди, возникающее от мыслей про Всемогущего и Нану Шимуру, постепенно отпускает. С каждым судорожным вдохом. Даби снова протягивает пачку сигарет, и Томура берет себе еще одну. Они курят в тишине, но в этом нет какой-то неловкости. Только смутное спокойствие. Шигараки ловит на себе мимолетные взгляды, но Даби тут же отводит глаза в сторону. После пятой попытки, Томура все-таки спрашивает: — Что? — Ничего, — тут же неловко отзывается Даби, отворачиваясь в сторону. — Просто… спасибо, что рассказал об этом. И извини, что у меня туго со словами утешения. — Ничего, это нормально. Мало кто нашел бы правильных слов. Ты же не психотерапевт. И я просил меня не жалеть. Это тебе спасибо, что… выслушал? И пришел за мной. Этого уже достаточно много. Наверное, мне было это нужно. Даби хмыкает, усмехаясь, и тушит сигарету о столешницу. Потом резко поворачивается к Томуре и выпаливает: — Можно я тебя поцелую? Сейчас. — Что? — немного теряется Шигараки, но улыбается. — Что-то раньше ты не спрашивал. — Ну… да. Но ты вроде был недоволен всеми этими моими спонтанными выпадами, обвинял в компенсации. Вот я и спрашиваю. Если нет, то нет. Я пойму. Просто… хочу, чтобы ты тоже был согласен. — Хорошо, — тихо отзывается Томура, внимательно глядя в голубые глаза. Даби словно и не ожидает такого быстрого положительного ответа, поэтому на всякий случай уточняет: — Можно? — Можно, — кивает Шигараки, спуская ноги со стола и пододвигаясь к краю. Просьба о разрешении кажется неожиданно приятной и успокаивающей. Даби чуть нервно усмехается и придвигается ближе. Руки начинают дрожать самым дурацким образом. Шигараки явно это замечает, потому что насмешливо хмыкает, улыбаясь уголком губ. Очередным неосторожным движением Даби смахивает со стола пачку сигарет и чертыхается. — Что с тобой? — не выдерживает Шигараки и тихо смеется, наблюдая, как Даби лезет под столой за пачкой. — Не знаю. Волнуюсь, как восьмиклассница перед первым поцелуем. Идиот. — Даби садится обратно и придвигается почти вплотную. — Наверное, потому что никогда не просил и уж тем более не получал словесного соглашения. В этом что-то есть. Надеюсь, ты не передумал из-за того, какой я криворукий. — Нет, — улыбается Шигараки и качает головой. — Хорошо, — шепотом отзывается Даби и, прикрыв глаза и наклонившись вперед, касается аккуратно губ Томуры. Задерживается так на пару секунд, а потом чуть отстраняется и тыкается носом Шигараки в щеку, чувствуя, как он улыбается. Положив одну руку ему на затылок, а второй невесомо обняв за талию, Даби снова прижимается к губам Шигараки, касаясь их кончиком языка. Томура легко идет навстречу, обнимая Даби за плечи. Уже знакомое чувство тепла разливается в груди, заставляя прижиматься сильнее. И хочется плюнуть на все принципы и правила, и просто позволить себе упиваться этим ощущением, касаться языком языка. Когда-то это казалось мерзким, а теперь в животе сворачивается приятное щекотное чувство. Даби отстраняется всего на секунду и снова касается его губ. Уже без языка, но очень осторожно. Как же это называется… Нежность. Горячие пальцы путаются в волосах, мягко гладят по голове, что хочется расхныкаться, как маленькому. Чтобы пожалели. Подули на разбитую коленку (душу). Впрочем, Даби и уговаривать не надо. Он снова чуть отстраняется и целует Шигараки в щеку, потом в висок, в кончик носа, едва ощутимо — по трещинам вокруг глаз. Это так странно и неожиданно, что Томура даже не сразу находится. Только как-то само собой прикрывает глаза, позволяя почти невесомо коснуться губами своего глаза со шрамом. — Что ты делаешь? — тихо спрашивает Шигараки, когда Даби целует его в другую щеку. — Не знаю, — честно признается тот, замирая и глядя Томуре в глаза. — Просто… захотелось. Я не знаю, как ты относишься к своим этим шрамам, но… я нахожу их привлекательными. Думаю, ты… симпатичный. — Дурак, — прикрыв глаза, тихо смеется Шигараки. — Мне плевать на мои шрамы. Я не переживаю на их счет. Просто… есть. Часть меня. От нее никуда не деться. Некоторых пугает, но мне даже нравится такая реакция. Отсеивает идиотов. Но… спасибо? Не знаю даже. Меня не очень волнует моя привлекательность. — Зато меня волнует твоя привлекательность, — улыбается Даби, снова касаясь губ Шигараки, а потом просто опускает руки на его плечи, прижимая его к себе. Томура неразборчиво ворчит от слишком сильных объятий, но не вырывается. Наоборот — устраивает голову поудобнее, тыкаясь холодным носом Даби в шею, и обнимает его за талию. На сей раз никакой неловкости нет, как будто так и должно быть. Шигараки пофыркивает от запаха сигарет, дурацкого одеколона и волос, лезущих в нос, а Даби ведет плечами от щекотки, продолжая перебирать светлые волосы. Этот момент хочется законсервировать и поставить на полочку храниться целую вечность. — Шигараки… — тихо зовет Даби. — Если ты сейчас скажешь что-нибудь про «встречаться», я размозжу тебе голову о ближайшую железную штуковину, — сразу предупреждает Томура, заметно напрягаясь. Даби часто моргает, вздергивая брови. Хотя удивляться, впрочем, нечему. — А ты романтик. — Я серьезно. — Ты ведь не согласишься? — все-таки уточняет Даби, и его больно щипают за бок. — Нет. — Ладно, молчу, не брыкайся. — Я ухожу. — Ну, Шигараки. Даби смеется и не позволяет вырваться из его объятий. Шигараки шипит, но успокаивается, когда его целуют в лоб, а потом сразу же в губы. Можно решить, что на этом все закончилось, но Томура все равно мстительно кусает Даби за нижнюю губу. Небольно, но напоминает держать язык за зубами. Если речь не о поцелуях. Дверь с грохотом открывается, и на потолке сразу же загораются яркие лампы. Даби недовольно рычит, закрывая глаза, но Шигараки из объятий не выпускает, а тот прячется от света, утыкаясь ему в грудь. — Это еще что такое? — раздается недовольный звонкий девчачий голос. Даби его узнает, но открывать глаза и смотреть не хочется. Ничем хорошим это закончиться не могло, конечно. — Я тебя просила не водить сюда мужиков! Что? Даби резко распахивает глаза и возмущенно глядит на недовольную Мэй, скрестившую руки на груди. Томура отодвигается чуть назад и смотрит на Тодороки скептически вопросительно. — Каких еще мужиков? — восклицает Даби. — Любых, — отмахивается Хацумэ, натягивая рабочие перчатки. — Я тебе ключ не для того дала, чтобы ты тут с парнями обжимался. Найди другое место. Я здесь работаю. И я не хочу думать, чем и с кем ты занимался на этом столе. Я туда чертежи, вообще-то, кладу. — Ты что вообще несешь? Не вожу я сюда никаких мужиков! — Даби переводит взгляд на Шигараки, взгляд которого стал только еще более скептическим, и с нажимом повторяет: — Никого я сюда не вожу. — То, что я тебя в первый раз застукала, не значит, что раньше такого не было. — И не значит, что было! — Не то чтобы мне интересно. — Ну так и не надо меня позорить своими сплетнями. — Слушай, — серьезно говорит Хацумэ, поворачиваясь к Даби. — Мне все равно, но я собираюсь работать. Так что тебе с твоим парнем лучше уйти обниматься в другое место. Ты вообще должен быть в общаге. — Ты тоже! — И я не его парень. Мэй переводит внимательный взгляд на вклинившегося Шигараки и вздыхает, качая головой. Томура хмурится, не понимая, что это может значить. — Идите с миром, иначе я заставлю вас раскручивать болты у вон того малыша, которого я собираюсь пересобрать. Даби спрыгивает со стола и тянет Шигараки за собой за рукав. Немного поколебавшись, Томура все-таки идет за ним, чувствуя на себе пристальный взгляд желтых глаз-биноклей. Уже на улице Даби снова повторяет: — Я никого туда не вожу, честно. Шигараки прикрывает рот ладонью, смеясь. Неловкая смущенность Даби комментарием этой девушки забавляет. — Да я верю тебе. — Честно. — Честно верю. Только прекрати оправдываться. А то становится только хуже. Даби цокает языком, запрокидывая голову. Небо кажется невероятно звездным. Он немного притормаживает, разглядывая его, но Томура тянет его за рукав рубашки. — Пойдем, я замерз уже. Да и вряд ли Айзава с Мефисто будут рады, что ты так надолго пропал в поисках меня. — Ага, — растерянно кивает Даби, касаясь губами макушки Шигараки. — Пойдем, сделаю тебе кофе. — Помнишь про обещание не менять ко мне отношение? — А я и не меняю. Ты мне и до этого нравился. — Я про поцелуи. — Ну ладно, буду каждый раз спрашивать разрешение. Пойдет? — Вполне, — хитро щурит глаза Шигараки. — И кофе. — Ты так быстро садишься на шею, — наигранно возмущается Даби, улыбаясь. — Кошмар. А ведь мы даже не встречаемся. — Сейчас уйду. — Молчу.