Класс коррекции.

— Девочки, улыбайтесь. Две одинаковые девочки в одинаковых черных платьях натягивают на лицо радостные одинаковые улыбки. Затвор фотоаппарата щелкает. Кадр получается отличный. — Распечатаю и отправлю вашей тете. Она будет рада. — А она скоро приедет? — робко спрашивает Мина. — У нее много работы, — как-то нервно отзывается их отец. — Как только освободится. Пойдемте, я куплю вам сахарную вату. Теперь на лицах близняшек искренняя радость. Мина придерживает сестру за локоть, помогая ей пересесть с парковой скамейки обратно в кресло-каталку. Отец покупает им не только сахарную вату, но и мороженое и даже новые бантики для волос. Мина толкает перед собой кресло. Теплый ветер треплет волосы. День выдался чудесным. Мина не помнит, в какой момент ее сестра замолчала. Да и без разницы. Она ее все равно слышит, а больше разговаривать и не с кем. Ни ей, ни Тине. Мина заплетает сиреневые волосы в косы, бережно закручивает их и прячет под белую медицинскую шапочку. «Спой мне». Мина поджимает губы, вспоминая хоть какую-нибудь песню. На ум приходит только колыбельная, которую им пела мама. Пока не ушла. Мина мягко ее намуркивает. Немного осмелев — поет шепотом. Тина оборачивается и старается улыбнуться. Но ее лицо тут же бледнеет и вытягивается, когда дверь в комнату открывается. Отец застегивает белый халат, поправляет шапочку на темных волосах. — Ну что, Тина, поехали? Не дожидаясь ответа, он берется за ручки кресла, в котором сидит его дочь, и толкает его к двери. Мина, сидящая на кровати, смотрит, как сестра вжимает голову в плечи, комкает в пальцах край больничной рубашки на завязках. Отец почти успевает закрыть дверь, когда Мина срывается с места и кидается на него, хватая за рукав чуть ли не хрустящего от стерильности медицинского халата. — Давай сейчас у меня заберешь, — судорожно просит она, глядя в глаза отцу. — Пусть Тина отдохнет. У нее ведь только-только восстановилась почка. А у меня все хорошо. Папа… «Не надо». — Мина… — ласково говорит отец, кладя холодные ладони на плечи дочери. — Мина, хорошая моя, мы ведь это обсуждали. У тебя слишком слабое тело. Ты едва пережила, когда я у тебя спинальную жидкость брал, а тут печень. А я ведь не хочу, чтобы кто-то из вас умер. Я вас люблю. Вы единственное, что у меня есть. Особенно после ухода вашей матери. Поэтому тебе лучше остаться тут и поддерживать свою сестру. Ты делаешь огромное дело — сохраняешь ее жизнь. — Зачем это все вообще? — тихо спрашивает Мина, позорно отступая. Отец улыбается мягко и нежно. Страшно. — У нас великая цель. Мы спасаем человеческие жизни. Много жизней. Благодаря нам столько деток смогло выжить. Просто иногда нужно чем-то жертвовать. — Я понимаю, — бормочет Мина, опуская руки. Отец целует ее в лоб и, взявшись снова за кресло, идет к тяжелой железной двери, за которой скрывается операционная. Мина возвращается в комнату и садится на кровать, складывая руки на коленях. Это нечестно. У нее только кровь папа берет. Все остальное извлекается из Тины. А ведь Мине тоже хочется быть полезной. И хочется хоть раз уберечь сестру. Голос которой осуждающе молчит в голове. Из Тины можно вырезать все: почки, печень, легкие, сердце, поджелудочную железу, тонкий кишечник, спинальную жидкость. Из Мины можно вырезать только немую боль сестры и собственное бессилие. И пару литров крови, но обмен все равно неполноценный. Мина гладит спящую Тину по волосам и тихо напевает. Никто из них физической боли не чувствует. Это то ли последствия причуды, то ли очередной дефект. Впрочем, оно и к лучшему. Если бы Тина чувствовала в себе отсутствие печени, было бы еще хуже. На восстановление органа уйдет дней пять, может быть шесть. Сколько уйдет на восстановление дыры в душе никто не знает, и думать об этом страшно. Жить вообще, как оказалось, страшно. Близняшки не замечали этого, пока мама была рядом. А потом она ушла. Папа говорит, что они делают великое дело, спасают жизни десятка маленьких деток, ведь найти органы для трансплантации несовершеннолетним очень сложно. Мине, в общем-то, хочется спасти только одну, ну максимум две жизни. Но каждый раз, когда она кидается под колеса кресла сестры, все заканчивается одинаково — она трусливо отступает под ласково-строгим взглядом отца и просто ждет. И молчит. Хотя немая из них двоих не она. Песня обрывается, и на белые простыни капают соленые слезы. Мина позорно шмыгает носом и подвывает, закрывая лицо ладонями. Мина позорно шепчет в звенящую тишину: — Прости меня, пожалуйста. Прости. Прости… Мамочка… мама… почему ты нас не забрала?.. Прости меня, Тина. Прости. — Когда приедет тетя Азуми? — спрашивает Мина, заплетая сестре в волосы бусины. Отец отвлекается от газеты и смотрит на девочек поверх очков. Вздохнув, он говорит: — Как только освободится после работы. Она очень занятая. — А мама не звонила? — Нет. Девочки, вы же знаете… она бросила нас. Теперь нам нужно справляться самим. Мина кивает. Тина протягивает ей руку, и они переплетают пальцы. У Тины они всегда очень холодные. Справляться — громкое слово, потому что они не бедствуют. Отец говорит, что это благодаря Тине и причуде девочек. У них лучшие платья (в которых некуда ходить), лучшие книжки (которые не с кем учить), лучшие игрушки (которыми не с кем играть). У них лучший в мире папа (и сны, как они его убивают, одни на двоих). Взгляд Тины становится тусклее, кожа — бледнее, а голос, пусть только в голове — тише. Взгляд Мины становится злее, кулаки — сильнее, а голос, пусть только зажатый в горле, — громче. Мина хочет кричать. Только не знает, кому. Тина хочет все остановить. Только не знает, как. «Я хочу все прекратить». Эта фраза в ночной тишине звучит в голове Мины так громко, что она роняет из рук книжку. Тина водит кисточкой в акварели по холсту, как ни в чем не бывало. Не нужно никаких других слов, чтобы понять, о чем она. Мина срывается с места и обхватывает сестру за плечи, крепко прижимая к себе. Кисточка делает неосторожный штрих, и картина, на которой нарисована их улыбающаяся и здоровая семья, испорчена. Черная клякса течет вниз, размазывая лицо их нарисованного отца. — Все прекратится, — шепчет горячо Мина. — Я обещаю. Скоро все прекратится. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы никто тебя не обидел. Я все исправлю. «Если бы была только ты или я, он бы ничего такого не делал». — Не правда. Если бы его не было, он бы ничего такого не делал. — Девочки, улыбайтесь. Мина обнимает сестру за плечи и прижимается к ней щекой. Затвор щелкает. Отец недовольно смотрит на экран и качает головой: — Тина, ты совсем не улыбаешься. Тина смотрит виновато и затравленно. Но в ней не хватает печени, легкого и желания жить, поэтому улыбаться не получается. — Мне нужно, чтобы вы улыбались на фотографиях, которые я отсылаю вашей тете. Иначе… «Иначе она поймет, что что-то не так». Мине хочется озвучить эту мысль. Но на ее лице застывает кривая фальшивая улыбка пластиковой куклы, а губы как будто склеены между собой. — Девочки, давайте еще раз. Не подводите меня. Если фотоаппарат крадет душу, у Тины больше нечего красть. — Папа! — резко окликает Мина. — Подожди. Я сейчас. Я сделаю нам с Тиной венок. Будет красиво. Тина улыбнется. А ты пока купишь нам вату? — Ну хорошо, — кивает отец, выключая фотоаппарат. — Только никуда не девайтесь. Я буквально вон к тому павильону. Мина, присмотри за сестрой. Мина держит улыбку и старается держать в руках себя. Этого хватает, чтобы отец погладил ее по плечу и направился к павильонам со сладостями. Мина встает со скамейки и, поцеловав сестру в лоб, уходит к газону, на котором расположились несколько компаний и парочек на пикнике. Она не спеша собирает цветы, стараясь найти те, у которых стебель будет подлиннее, и поглядывает в сторону павильонов и скамейки. Никто на нее не обращает внимания. Тина снимает с юбки невидимые пылинки. Отец кидает в сторону дочерей быстрые взгляды, чуть недовольно хмурясь, когда Мина начинает собирать цветы слишком близко от компании шумных студентов. Очередь, как назло, движется медленно. Мина уже почти собирает венок, когда отец, наконец, отворачивается к продавцу делать заказ. Как только он отводит взгляд, она выпрямляется, достается из кармана скомканную бумажку и кидает ее на красный клетчатый плед, на котором устроилась та самая компания студентов. В этот самый момент отец оборачивается. Мина машет ему венком и спешит в сестре. — Девочка, ты обронила, — пытается окликнуть ее одна из студенток, но сидящий рядом парень придерживает ее, перехватывая бумажку. Отец снова оборачивается на дочерей, но Мина уже сидит рядом с сестрой, примеряя на нее венок и доплетая свой. — Что такое? — растерянно спрашивает студентка. — Да так, у нее взгляд такой, — бормочет ее друг. — И сестра вон в инвалидном кресле. — Ага, а еще у нее шрамы на ногах, — кивает еще одна студентка. — Сначала я подумала, что как у меня, от лезвий, но потом присмотрела и вроде нет. Что там в бумажке? Она ведь ее почти швырнула нам. Если что, подойдем, вернем. Парень разворачивает и читает записку вслух: — Здравствуйте. Нас зовут Тина и Мина Бункацу. Отец над нами издевается. Помогите нам, пожалуйста. Пришлите героев по адресу… о боже! — Как ты себя чувствуешь, милая? — ласково спрашивает отец, натягивая на Тину больничную рубашку. Девочка молчит, низко опустив голову. Руки так сильно сжимаются в кулаки, что на ладонях остаются кровавые лунки. — Посмотри на меня, — просит отец, беря лицо Тину в ладони и поднимая ее голову. — Ты у меня такая сильная и замечательная. Ты спасаешь жизни. Так почему у тебя такое похоронное лицо? «Я не хочу спасать жизни _так_». Но отец ее, конечно, не слышит. А у Мины мурашки бегут по коже. Она сжимает холодные пальцы сестры. «Не отпускай мою руку никогда». «Не отпущу». — Ты зря грустишь. Я тебе потом покажу фотографию той девочки, которой твое сердце спасет жизнь. И ты почувствуешь, что все это было не зря. Вот увидишь. Она будет улыбаться. Тине хочется засмеяться, что и сердца-то у нее не осталось после стольких раз, но из груди вырывается только надсадный кашель. Мина смотрит обеспокоенно, а отец — недовольно. — Тебе нельзя сейчас болеть. Он кладет ладонь ей на грудь, прикрывая глаза. Рентгеновское зрение сканирует легкие и не находит никаких патологий. Операции ничего не помешает. Ему не объяснить, что это застрявший в глотке крик ужаса. Только Мина это чувствует. В ее горле он превращается в песню. Отец берет шприц с анестезией. Тина ложится на кушетку, но Мина не отпускает ее руку. Даже под пристальным недовольным взглядом отца. — Думаю, тебе пора. Подожди сестру в комнате. — Я ее не брошу. Отец набирает воздуха в грудь, чтобы ответить, но в дверь раздается звонок. Мужчина настороженно хмурится. Он не ждал гостей. К нему некому приходить. Только если его сестре. А это было бы ооочень неудобно сейчас. Он откладывает шприц и на ходу стягивает медицинский халат, перчатки и шапочку. Стерильность операционной нарушена, придется перенести операцию на завтра. Как же это накладно. А ведь та девочка, что ждет сердце, может и не дожить до завтра. Будет ужасно. Отец смотрит в глазок и хмурится. Руки начинают подрагивать. По ту сторону двери стоит герой в компании полицейского. Медленно выдохнув и натянув на лицо дружелюбную улыбку, отец открывает дверь, изображает на лице изумление. — Здравствуйте. Чем могу вам помочь? — Нам поступил сигнал о неблагополучии детей в вашем доме. Мы бы хотели его осмотреть. С вашего позволения. Герой делает шаг вперед, но отец не отходит от двери. Продолжает улыбаться, протягивая: — Ну что вы, какие дети. Когда моя жена ушла, она забрала наших дочерей с собой. Они только иногда ко мне приезжают. Можете спросить соседку напротив. Как только девочки у меня, я сразу веду их гулять в парк, фотографирую, чтобы показать их сестре, покупаю мороженое и сахарную вату. Но дольше нескольких дней они у меня не гостят. Видите, в прихожей нет даже детских вещей. Полицейский заглядывает собеседнику через плечо, сканируя помещение пристальным взглядом. Действительно, и не скажешь, что здесь могут жить две маленькие девочки двенадцати лет. — Однако мы бы хотели все-таки осмотреть помещение, — настойчиво говорит герой и пытается зайти в дом, но ему преграждают путь. — Я понимаю, вы заботитесь о гражданах. Но у вас есть постановление на обыск? Сейчас время не безопасное. Злодеи могут прикинуться даже героями и полицией. Нельзя пускать кого попало домой. А я вас, если честно, не припомню из новостных сводок. Вы все-таки не Всемогущий, чтобы я мог просто довериться вам. Мина прислушивается к голосам внизу, выглянув из операционной. Еще два мужских. Она широко распахивает глаза и поворачивается к сестре, одними губами шепча: — За нами пришли. Нас спасут! У меня получилось. Тина широко и искренне улыбается. И дверь на первом этаже захлопывается на замок. Мина медленно поворачивается. Ей кажется, что она — шарнирная кукла, у которой от ужаса скрипят суставы. Натянув радушную улыбку, она леденящим тоном спрашивает: — Пап, к нам кто-то пришел? — Нет, ошиблись дверью, — откликается с первого этажа отец. «Нет! Пожалуйста, только не это. Не уходите». Мина срывается с места и мчится в соседнюю комнату, в которой есть окно. Оно не открывается, потому что ручка у папы, но Мина видит, как герой и полицейский переходят дорогу и идут к соседке напротив. Нет, не уходите! Мина бьет кулаком по стеклу, надеясь, что ее услышат. Дважды. Трижды. Пока отец не перехватывает ее запястье. На его лице застывает пугающая маска. — Что ты делаешь, Мина? «Ты чудовище». — Ты чудовище! — Я спасаю жизни детей! — Ты режешь… «Свою дочь». — Это того… «Не стоит». — Мы хотим просто жить! «Просто жить». Мина выворачивается и со всей силы сжимает зубы на руке отца. Во рту разливается вкус крови. Мужчина вскрикивает и взмахивает ладонью, отпуская тонкое запястье, на котором тут же появляется синяк. «Беги! Зови на помощь». — Не отпущу. Никогда. Мина влетает в операционную, хватая сестру за руку и помогая ей встать. Кажется, что каждая секунда вбивает в крышку гроба гвоздь. Если не успеть сейчас — они не успеют никогда. Не церемонясь, Мина вырывает из тела Тины все трубки и почти что тащит на себе к двери. Кровь разливается по белому кафелю, но это все не страшно. Тина может терять сколько угодно крови, пока Мина цела. Они успевают выскочить за железную дверь, когда отец снова преграждает им путь. Из укуса на руке тоже капает кровь, но его раны никто не компенсирует. — Куда вы собрались? — шипит он. — Собираетесь бросить меня так же, как это сделала ваша мама? Ничего не выйдет! Мы помогаем людям. Мы делаем добро. Как вы обе не понимаете! Этой девочке нужно твое сердце, Тина! Он хватает Тину за плечо и тащит назад, но Мина упирается, продолжая сжимать ладонь сестры и обнимать ее. Из горла вырывается отчаянный крик: — Мне тоже, папа! Мне тоже нужно ее сердце! Потому что у тебя его нет! Слезы застилают глаза. Мине кажется, что если она сейчас отпустит пальцы сестры, она навсегда ее потеряет. Если она хоть когда-нибудь отпустит ее пальцы. Тина отбрыкивается от отца. В груди как будто что-то взрывается, болит, ноет, просится наружу. Когда холодная ладонь почти выскальзывает из хватки Мины, горло внезапно распарывает криком. Тина низко сгибается и кричит так громко, насколько позволяют голосовые связки, молчавшие почти год. Кажется, что весь мир слышит, какой атомной бомбой в ней взорвались страх, боль, отчаяние… надежда? От неожиданности отец отпускает Тину, и они с сестрой чуть ли не кубарем катятся с лестницы вниз. Чьи-то кости хрустят, но пока они целы у второй — это не важно. Не больно. Мина крепко сжимает руку сестры и тащит ее к двери, пока отец что-то кричит и спускается с лестницы. Секунда. Секунда. Секунда. Их не замечаешь, но сейчас они отчаянно важны. Замок поддается в последний момент. Улица встречает девочек порывом ветра. Они выбегают на порог в тот момент, когда герой звонит в дверь соседки, пока полицейский тревожно озирается на дом бывшего врача. Одна в плохо завязанной медицинской рубашке и крови, вторая — в легком платье и отчаянным криком: — Спасите нас! «Спасите нас!». * Тина и Мина Бункацу сидят в отделении полиции. Им дали одежду, еду, безопасность и, главное, надежду. Тина дремлет на плече сестры, пока та сжимает ее холодные пальцы и тихо напевает. Мина надеется, когда-нибудь они смогут петь вдвоем. Они не знают, где их отец, и что с ним будет, но зато добрый дядя герой сказал, что позвонил их тете Азуми. Как оказалось, она ничего не знала о происходящем. И отец никогда не звал ее в гости. Просто отсылал фотографии с улыбками, говоря, что все в порядке. Ведь улыбки на фото не могли, конечно, врать. Бункацу ее не судят. До какого-то момента они и сами верили папе. — Девочки, милые! Боже… Моложавая высокая женщина подскакивает к близняшкам, плюхаясь рядом на твердую скамейку, и обхватывает их руками. Тина вздрагивает от неожиданности и хочет по привычке сбежать от опасности, но чувствует запах лавандовых духов тети Азуми и успокаивается. Мина плачет. Впервые за долгое время, потому что больше не нужно быть сильной. Теперь Тина гладит ее по волосам. — Простите меня, хорошие мои, — шепчет Азуми, целуя племянниц в макушки и щеки. — Если бы я только знала… боже, если бы я знала. Мне так жаль. Хорошие мои. Самые лучшие. Вы столько вытерпели. Я так вами восхищаюсь. Я больше никому не дам вас в обиду. Блад вздыхает, наблюдая за тремя подвывающими от слез женщинами издалека. Еще с первого взгляда ему этот врачишка не понравился. Не требуют люди просто так постановление. Да еще и Кровавого Короля в лицо не знают (от этого еще и обидно). Но момент воссоединения он не нарушает. Плохие новости всегда найдется время рассказать. Главное, что дети в безопасности. Вдоволь нарыдавшись, Азуми целует девочек в лоб и обещает сейчас вернуться. Достав из сумочки бумажный платок, она вытирает слезы и остатки косметики и сама идет к герою, который смог спасти ее племянниц. — Спасибо, — даже не дойдя, выпаливает Азуми, и Блад улыбается, даже если это выглядит жутко. — Это мой долг. — До сих пор не могу поверить, что мой брат… поступал вот так. — Он во всем сознался, — кивает Блад. — Что продавал внутренние органы Тины Бункацу. Но он явно не понимает, в чем его злодейство. Говорит, что людей спасал. Теперь ему предстоит психиатрическая экспертиза на адекватность, а потом суд, где решат, будет он сидеть в тюрьме или психушке. — Я даже не знала, что Маю ушла от него, — качает головой Азуми. — Мы ведь так хорошо общались. Я должна была что-то заподозрить, когда она прекратила мне звонить. — Маю… — вздыхает Блад, не зная, с какой стороны подступиться. — У меня для вас еще одна плохая новость. Маю, супруга вашего брата… мертва. Мы нашли ее тело в одном из холодильников в операционной. Предположительно, погибла она семь месяцев назад. По предварительным данным, у нее сломана шея. Ваш брат сказал, что они повздорили на тему того, можно ли использовать девочек в трансплантологии, она пообещала забрать их с собой и уйти, завязалась потасовка, и Маю упала с лестницы… Кхм… вот. Мне очень жаль. Вам придется прийти на опознание. Девочек мы уже трогать с таким не будем. — Боже… — шепчет Азуми, прикрывая рот ладонью и чувствуя, что глаза снова наполняются влагой. — Какой кошмар. В голове не укладывается. — Это и понятно, — кивает Блад. — Я уже давно работаю героем, а до сих пор поражаюсь, на что способны люди. Вам, да и девочкам, нужно будет еще пройти переосвидетельствование по изменению КЗП. Такая ситуация не сможет пройти бесследно. Близняшкам нужно будет вовсе пройти реабилитацию. Не хотелось бы, чтобы после такой травмы они стали психопатками, как их отец. Или вроде того. К тому же, у той, у которой ваш брат в основном доставал органы, психогенная немота, по всей видимости. Она все молчит, а сестра говорит за нее. Видимо, отец слишком часто просил ее молчать. — С ними все будет нормально? — Надеюсь. При грамотной работе специалистов… Только думаю, до конца школы им предстоят классы коррекции. Но это ведь ничего. Главное, что они живы. Вы собираетесь оформить над ними опеку? — Да, конечно, — растерянно кивает Азуми. — Конечно. Боже… кажется, я никогда не прощу себя за то, что поверила этим фальшивым улыбкам на фотографиях. Я должна, должна была что-то заметить. — Не вините себя, — мягко говорит Блад, кладя тяжелую ладонь на подрагивающее женское плечо. — В конце концов, все мы заметили достаточно поздно. Но лучше так, чем вообще никогда. Теперь наша основная задача — дать им такую жизнь, чтобы они смогли забыть о прошлом. Мина пристально смотрит на разговаривающих взрослых, но не может разобрать ни слова. Только то, что тетя Азуми снова плачет. Мине хочется спать, а Тина мягко перебирает ей волосы и тихо что-то мурлычет. Мурлычет? Мина поворачивается к сестре и улыбается. — Теперь все будет в порядке. Тина отвечает тем же, и впервые за долго время ее улыбка не кажется фальшивой, наклеенной поверх лица. Дыра в груди на месте сердца постепенно наполняется теплом и пульсацией. Пока кто-то из них в порядке, все еще можно наладить, какие бы дыры в теле и душе ни были. С трудом заставив гортань сократиться, Тина совсем тихо говорит: — Спасибо. ==================== Причуда близняшек — Дублирование. По сути, пока одна из них цела, со второй может происходить, что угодно. Она может терять внутренние органы, получать смертельные травмы, переломы. Ничего из этого не будет ощущаться, пока у второй тело цело. Исключение — полное уничтожение головного мозга. А так, вплоть до сердца и части головного мозга. Отсутствующий орган постепенно регенерирует, кости срастаются *не всегда правильно* и так далее. Как будто у них одно тело, то, которое целое. Конечно, могут быть серьезные последствия и все такое, но они все равно постепенно приходят в норму. В утробе матери врачи до последнего думали, что ребенок будет только один. УЗИ показывало только одного. Но родилось двое. Врачи предполагают, что это из-за причуды. В некотором роде, это мутация. Отец Бункацу обладает причудой рентген, а мать — читала мысли тех, к кому прикасается. Мина родилась гораздо слабее физически, поэтому ей не досталась такая страшная участь. Теперь их отец сидит в тюрьме. Его признали вменяемым. У него пожизненный срок. Девочки очень плохо помнят его. Они читают мысли друг друга, потому что мозг по сути общий. Поэтому синхронно говорят. Мина боится, что ее сестра снова может замкнуться и навсегда замолчать. Они помнят тот день, когда их мать упала с лестницы. Но отец сказал, что с ней все было в порядке, она на это обиделась и ушла. Эта идея фикс у него появилась из-за того, что его мать так и не смогла дождаться донорского сердца. От прошлого у близняшек осталась всего лишь куча шрамов. Шрамы на ногах Мины, которые заметил Томура в главе «раскол» — это шрамы от иголок, через которые у нее отец забирал кровь и шрам от падения с лестницы. В школе их не искали, потому что отец сказал, что они уехали куда-то с матерью. В этой главе им 12 лет. Три года они провели на реабилитации, попутно обучаясь. Потом поступили в академию U.A., потому что Азуми выбила им место, надеясь так дать шанс на нормальную жизнь. Она так себя и не простила. На момент основного повествования у Тины КЗП 149, а у Мины — 127. Имя Азуми с японского значит «безопасное место жительства».