Класс коррекции.

— Привет. Яойрозу даже не вздрагивает. Только отвлекается от коробок, в которые складывает аппаратуру, и встает, оборачиваясь. Улыбается дружелюбно, тепло. — Привет. Даби щурится по-кошачьи и выглядит вполне себе довольным. Только вымазанным в искусственной крови. И Момо нравится наблюдать, как по-живому сверкают его глаза, губы дрожат в улыбке. Выглядит как человек, который исполнил свою мечту. И ей хочется думать, что она не последний человек, который приложил руку к этому. — Я видел ваш концерт. Мельком, но было круто. Хотел вот… похвалить, что ли. Не знаю. — Спасибо, — кивает Яойрозу. — Взаимно. Я тоже успела забежать к финалу твоего выступления. У вас было очень атмосферно. А еще мне сделали великолепный имбирный лимонад. И кекс с клубничной кровью. И ты играл прекрасно. И пел. Как твой учитель, я горжусь тобой. — Оу, спасибо, — неловко хмыкает Даби, взъерошивая волосы на затылке. — Не видел тебя. Думал, ты решила не смотреть, как я позорюсь. Момо недовольно щурится, а потом резко делает выпад вперед, тыкая пальцем парню между ребер. Тот, не ожидавший нападки, издает какой-то невнятный недовольный звук и восклицает: — Эй! За что? — Не смей себя недооценивать! — щелкнув его пальцами по лбу, строго говорит Яойрозу. — Я тебе запрещаю. Все было просто потрясающе. И твое выступление тоже. Ты… выглядел счастливым. И я надеюсь, что ты и дальше сможешь двигаться к своей мечте. И что твоя семья примет это. И… — Все, прекращай говорить эти неловкие вещи, — смеется Даби, отводя взгляд. — А то я сейчас сквозь землю провалюсь. Ну… Я рад, что тебе не стыдно за своего ученика. В любом случае, это был… интересный опыт. Момо кивает и улыбается. В груди теплится чувство выполненного долга. — Ну ладно, я вообще пришел, чтобы прицепиться к вашей гитаристке, — перекатывается с носков на пятки Даби. — Хочется немного побрынчать. Ты заходи к нам завтра на этаж. Мы будем праздновать победу Тоги на конкурсе красоты. — Ох, она смогла победить?! — Официально — нет, — смеётся Даби. — Но для нас она все равно самая прекрасная королева вампиров. Хирошима-доно обещала устроить праздник. — О, ну тогда обязательно приду, — кивает Момо. — Джиро ты сможешь найти на улице. Даби салютует, подмигнув, и уходит. Яойрозу провожает его взглядом, слабо улыбаясь. Намуркивая под нос мотив Бернадетт, она разворачивается, возвращаясь к коробкам. Знакомые тихие шаги за спиной не пугают. Шото присаживается рядом с еще одной коробкой и без лишних слов начинает собирать вещи. Момо спокойно улыбается. После некоторой паузы, Тодороки тихо спрашивает: — Он не доставил тебе неприятностей? — Только не говори, что ты пришел помочь, потому что боишься, что твой старший брат меня обидит, — смеется Яойрозу. — Все хорошо. Думаю, он чудесный, если не ссориться с ним. — Это намек? Момо усмехается, прикрыв рот ладошкой. Встав, она пытается подхватить коробку, но Шото ее опережает, качая головой. Они идут вместе до склада. — Я рада, что смогла помочь ему исполнить свою мечту, — задумчиво говорит Яойрозу, наблюдая, как Тодороки ставит вещи на верхнюю полку. — Он прям весь светится. Все иголки поотваливались. — Думаешь? — отряхивая руки, спрашивает Шото. — Настолько, что он сможет со мной адекватно поговорить? — Все зависит от тебя. Если ты не будешь его нравоучать — то да. Ты хочешь с ним поговорить? Тодороки неопределенно мычит и едва заметно кивает. Яойрозу подходит к нему и мимолетно касается губами щеки, сжимая прохладные пальцы. Шото долго смотрит в ее темные глаза, в которых, кажется, отражается вера во все живое, и слабо улыбается ей. Даби вместе с Джиро сидят на ступеньках уже наполовину разобранной сцены. Кьёка тихо напевает, улыбаясь, а Тойя перебирает струны, склонив голову. Плечом к плечу, будто дружили всю жизнь. Шото смотрит на эту картину с удивлением. Но не может не признать, что его брат смотрится с гитарой гармонично и… радостно? Выдохнув и сжав кулаки, он делает несколько шагов вперед. Даби не поднимает головы, продолжая играть, а Джиро приветливо машет рукой, говоря: — У тебя такой крутой брат! Он умеет играть перебором. В следующем году нам нужно будет сделать совместный номер. — Некоторые будут не в восторге, — бормочет Даби, завершая мелодию и поднимая взгляд. — Да, чудо селекции? Пожалуешься папе? — Зачем мне это, — дергает плечом Шото, стараясь унять раздражение. — Мы можем с тобой… поговорить? Вдвоем. Даби вздергивает скептически брови, но молча возвращает гитару растерянной Джиро и встает. Вдалеке слышится шум фестиваля, сконцентрировавщегося рядом с павильонами с играми и едой. Те, кто не занят уборкой, собрались там. Даже в начале аллеи можно различить радостные голоса и смех. Даби плюхается на скамейку, стоящую чуть поодаль от всеобщего веселья, и внимательно смотрит на Шото, который осторожно садится рядом, будто боится. — О чем ты хотел поговорить? — Не знаю, — честно говорит Шото, глядя в сторону. — Просто поговорить. Мы редко это делаем. Спокойно. Как у тебя дела? — Какая муха тебя укусила? — поднимает скептически одну бровь Даби. — Ты никогда особо мной не интересовался. Мне начать бояться, что кто-то из нас неизлечимо болен? — Ты тоже далеко не мой фанат. — У тебя для этого есть Старатель. — Кажется, мы начинаем снова ссориться. Даби вздыхает чуть раздраженно, но выбирает сжать зубы. Не хотелось бы портить замечательный день семейными дрязгами. Некоторое время они оба молчат. Даби — недовольно, потому что мог бы веселиться с друзьями, а не сидеть здесь бессмысленно. Шото — неловко, потому что сказать что-то старшему брату хочется, но пока не понятно, что именно. Даби перекатывает носком ботинка камешек на асфальте. Надоедает. Отопнув его подальше, он встает и, засунув руки в карманы, кидает недовольно: — Ладно, классно помолчали. Душевно. Как-нибудь еще повторим. Но я пойду лучше к своим. Шото растерянно моргает, глядя на старшего брата, который вполне искренне намеревается уйти. Схватив его за рукав, младший быстро проговаривает: — Постой, я ведь серьезно. Как у тебя дела? Все в порядке? Даби напряженно смотрит на пальцы, которые его удерживают, и Шото тут же одергивает руку. Старается унять дурацкое волнение. Брат скептически заламывает бровь. Не доверяет. Куда ни ткни — иголки. — И что я уже натворил? — В смысле? — хмурится Шото, не зная: ему остаться сидеть или тоже встать. — Ну, вы же начинаете обо мне беспокоиться только тогда, когда я что-то натворил. Это из-за музыки? Собираешься настучать Старателю? — Зачем мне это? — Ну не знаю. Он же мне запретил заниматься музыкой. А я нарушил его запрет. А ты весь такой из себя идеальный сын. Откуда мне знать, что творится у тебя в голове? — Даже как-то обидно, что ты такого мнения обо мне, — бормочет Шото, глядя в сторону. — К старику я побегу в последнюю очередь. Просто… а… Ладно, если честно, это Момо настаивала, чтобы я поговорил с тобой. Наладил контакт. Чтобы мы не гавкались. Потому что, с ее слов, ты очень хороший. — «С ее слов», — саркастично протягивает Даби, но все-таки садится на место. — Очень располагающая фраза. Ну ладно. Я должен Яойрозу, так что дам тебе шанс. Дела супер. Мы с классом поставили крутой номер. Я занимался тем, чему хотел бы посвятить всю свою жизнь. — Музыкой? — чуть удивленно спрашивает Шото. — Нет, конечно. Нелегальным распитием алкоголя в учебном учреждении. И сейчас бы мог продолжить, но тебе захотелось поговорить. — Мы с Момо заходили к вам. Ты… действительно хорошо поешь и играешь. Мне понравилось. Ты всегда был талантливым в этом. Даби морщит нос, но ничего не отвечает. На его лице застывает смесь злости и презрения. Пальцы стучат по скамейке. Талант. Кому он нужен, если его приходится заживо хоронить на заднем дворе своей жизни. Шото смотрит на него несколько секунд и отворачивается. Кажется, разговор свернул на очень опасную тему. Не найдя вопроса лучше, он выдает: — Как учеба? — Ну, мой аттестат отец не повесит на стенку, как твой. Шото сжимает зубы и прикрывает глаза. Злость проходит почти сразу же. Остается только усталость и ноющая тоска. Он понимает. Понимает, почему Тойя такой. Они сами этого добились. — Существует ли в мире хоть один вопрос, на который ты мне ответишь без сарказма и злости? Даби кидает на брата косой взгляд. Облизывает губы, но вместо ответа неопределенно пожимает плечами. От скользящей в интонации печали хочется сбежать. Взъерошив волосы на затылке, Даби все-таки произносит после долгой паузы: — Я даже друзьям редко отвечаю без сарказма. Ничего личного. Почти. — В чем заключается это «почти»? — В том, что я не люблю лицемерие. — Лицемерие? — Ой, да не корчь такую удивленную физиономию, — раздраженно отмахивается Даби. — Ты делаешь вид, что я тебе очень интересен только потому, что тебя попросила девчонка, которая тебе нравится. Мило, но почему мне должно быть до этого дело? Готов поспорить, если бы я ни с того, ни с сего начал проявлять к тебе интерес, ты бы реагировал ничуть не лучше. Потому что у нас в семье всем на всех плевать. — Это не правда, — качает головой Шото, разглядывая свои руки. — Ну, значит, на меня плевать. Пока я не делаю что-нибудь незаконное. Даби недовольно потирает подбородок. Тянет закурить, но остатки стыда не позволяют сделать это перед младшим. Это подставит его, если их поймают учителя. Шото поднимает взгляд, рассматривая профиль брата. Он всегда редко видел его. Он совсем не похож на того мальчика из детских воспоминаний Шото, который клеил ему пластыри на коленки. Лицо стало острее, уже, злее. Глаза похолодели. Волосы крашенные. Пирсинг. Что осталось от Тойи? Осталось ли еще хоть что-то или есть теперь только Даби? Точно. Любовь к музыке. Это всегда было у Тойи. И очень теплые руки. — Нацуо до сих пор тобой восхищается, — тихо бормочет Шото. — А Фуюми волнуется, нет ли у тебя проблем в академии. И мама… когда я ее навещал в последний раз, она спрашивала, как ты. Не хочешь ли прийти. — Зачем ты мне это говоришь? — Не знаю. Мы ведь ссоримся не из-за того, что действительно ненавидим друг друга. Просто… в нашей семье не хватает деталей. Старик что-то сломал, и теперь мы как чужие люди. Я помню, что ты хотел заниматься музыкой. И наигрывал мне простые мелодии. И пел колыбельные. — Потому что ты был капризной и шумной личинкой. — Это неправда, — слабо улыбается Шото. — Фуюми говорит, что я был очень спокойным ребенком. Знаешь, когда я был маленьким, мне всегда хотелось, чтобы ты… все вы больше проводили времени со мной. Но это получалось только тогда, когда мы ложились спать. И сейчас… я все еще иногда это чувствую. И если с Нацуо или Фуюми я могу это исправить, то ты всегда так далеко. У меня был период, когда я был уверен, что ты меня ненавидишь. Но… ты ненавидишь отца. И то, что есть во мне от него. Как мама. — Нет, — качает головой Даби, не глядя на брата. — Мне плевать на это. Меня бесит, что ты идешь у него на поводу. Он ведь меня тоже поначалу тренировал как тебя. — Нацуо говорил, что ты… злился, когда отец начал больше внимания уделять мне. В этом дело? — Хах, детская ревность… Сейчас это не имеет значения. — Значит, ты не испытываешь ко мне ненависти? Злости? — Злость — да. Раздражение. Старатель так вокруг тебя носится, в пример мне ставит. А ты весь такой идеальный, ребенок номер один, герой, отличник и просто красавец. Прям как он хочет. Но при этом корчишь из себя обиженку. — Почему ты не хочешь верить, что это мой выбор, а не его? — Наверное, меня бесит, что кто-то в этой семье может делать выбор, — усмехается Даби, запрокинув голову. — Слушай, забей на меня. Я… ну, нормально к тебе отношусь. Просто у меня характер дерьмовый. И ты на это реагируешь. Если бы я тебя ненавидел, у тебя бы не было сомнений на этот счет. — Я не хочу забивать. Я хочу… дружить с тобой. Чтобы у нас была нормальная семья. Хотя бы некоторое ее подобие. — Ты такой ребенок… — Ты тоже! Даби удивленно смотрит на брата, который возмущенно хмурится, а потом тихо смеется, качая головой. — А я-то уж подумал, что ты повзрослел. Девушку вон себе завел. А как был капризным карапузом, так и остался. Еще ножкой топни для полной картины. И маме пожалуйся, что старший братишка Тойя не хочет с тобой играть. Шото недовольно толкает коленом бедро Даби, и тот снова смеется, отодвигаясь. Голубые глаза чуть теплеют. — Вот и пожалуюсь, — краем губ улыбается Шото и, помедлив, спрашивает: — Какой выбор ты бы сделал, если бы отец тебе ничего не запрещал? Музыка? — Нет, наркотики. — Тойя… — Да, возможно, музыка, — кое-как переступив через себя, кивает Даби. — А может, это было бы просто мое хобби. Или дополнительный заработок. В детстве мне нравилось копаться во всяких механизмах. Возможно, я бы мог пойти на обеспечение. Изобретал бы всякие примочки для таких дурачков, как ты, и делал бы на вас деньги. — Этого отец тоже не разрешил? — удивленно поднимает брови Шото. — Не то чтобы я это с ним обсуждал. Он ведь сейчас считает, что у меня три пути: коррекция, героика или наркотический передоз. — Может, попробуешь… — Нет. Не хочу. Не хочу никому ничего доказывать. Я устал. Почему я вообще должен на каждый свой шаг спрашивать у него разрешение? Мне кажется, он никого так не контролирует в нашей семье, как меня. — Просто мы все переживаем за тебя. — Поэтому решили посадить меня на цепь? О чем вы переживаете? Что я снова стану наркоманом? Так я к этому и пришел из-за бесконечного контроля отца над моей жизнью. Мне не пять лет, чтобы что-то запрещать или разрешать. Если бы не идиотские решения отца, я бы, может, уже давно закончил школу и пошел работать, а не вот это вот все. — Он отправлял тебя на героику, потому что хотел, чтобы ты стал для меня примером. — Ну, так я и стал, — нервно усмехается Даби. — Плохим. Слушай, я все это знаю. И это тоже меня бесит. Я не хочу быть ни для кого примером. Я хочу быть собой. Не идеальным сыном Старателя, не старшим братом Тойей, не потомственным героем. Собой. — Даби? — Даби. Даже если Даби принимает хреновые решения и не очень вежливо общается с людьми. Даже если его собственная семья не очень его любит. Или… — Мы любим тебя, — перебивает его Шото. — Просто ты этого… не позволяешь обычно. Даби напряженно смотрит на брата, а потом тоскливо улыбается, качая головой: — Просто обычно вы любите не меня. Мы ведь в семье даже почти не знакомы. — Тогда давай познакомимся, — улыбается Шото, протягивая руку. — Меня зовут Тодороки Шото. Я действительно хочу стать героем. Как Всемогущий. Даби удивленно смотрит на ладонь брата, потом поднимает на него взгляд. Тот терпеливо ждет. Наигранно обреченно вздохнув, Даби сжимает его пальцы, протягивая: — Даааабииии. Не люблю героев по определенному ряду причин. Мечтаю о мотоцикле. — Серьезно? — тут же с искренним интересом уточняет Шото, но, поймав кислый взгляд Тойи, кивает: — Круто. Не так уж сложно. — Детский сад, — качает головой Даби, поднимаясь. — Пошли уже. У меня передоз семейного общения. Начинаю чувствовать себя дискомфортно. Как будто мне надо быть хорошим старшим братом и все такое. Гадость. Еще немного, и решу, что ты милый. Шото удивленно поднимает брови, а потом смешливо фыркает в кулак. Поднявшись, он спешит за братом. Внутри подрагивает какая-то давно забытая детская радость. Ах да. Шото так себя чувствовал, когда старшие разрешали ему поиграть с ними. Глупость какая. Даби задумчиво смотрит в телефон, смахивая множественные уведомления от Тоги, которая потеряла его и успела поднять панику. В груди остается тяжелое чувство. Как выпустить его? Кажется, день все-таки начинает портиться. — О, Даби! Даби, постой! Это к лучшему или нет? Шото удивленно оборачивается на скрипучий голос. Шигараки, заметив его, замедляется и неуверенно смотрит на старшего Тодороки. — Все нормально? — медленно проговаривает Даби. Что-то в лице Томуры выдает то ли его взволнованность, то ли… опьянение? — Я помешал? — Да мы вроде закончили, — пожимает плечами Даби. — О, славно, — тут же приободряется Шигараки. — Пойдем где-нибудь в тишине посидим. А то Тога меня уже издергала. Не против? Даби кидает быстрый взгляд на Шото. Тот едва заметно дергает рукой, прощаясь. Тонкие губы чуть дрожат в мимолетной улыбке. — Почему решил позвать? — с усмешкой спрашивает Даби, когда его младший брат отходит. — Одному скучно? — Возможно, — уклончиво отвечает Шигараки, разворачиваясь. — Просто так захотелось. И если меня все-таки найдет Тога, у меня будет веское оправдание, почему я сбежал. Они идут по аллее, уходя все дальше от звуков веселья и ярких огней. Найдя скамейку в самой тени, Томура плюхается на нее и закидывает ноги, почти ложась. Даби перекатывается с носков на пятки и, хмыкнув, качает головой. — Ты пьяный? — Ты это не докажешь. Я просто… меня утомляет все это. Я не привык. Ну знаешь, компании, веселье, громкая музыка и радость везде. Типа… забавно в определенной дозе. Но потом начинает надоедать и раздражать. Я предпочитаю тишину. Шигараки прикрывает глаза. Звук фестиваля все равно долетает до его ушей, но это уже хотя бы не давит так сильно. Даби перехватывает его за тонкую лодыжку, скидывая ноги со скамейки, и садится рядом. — Эй! Мог бы попросить. — Я наоборот ненавижу тишину, — игнорирует возмущения Даби. — Я начинаю думать, а это вредно. Томура понимающе кивает. Подтягивает к себе колено и укладывает на него подбородок. Прохладный осенний воздух пробирается под ткань рубашки, заставляя подрагивать. Но внутри все еще трепещет легкое теплое чувство. Непривычно. Все хорошее обычно растворялось внутри Шигараки почти мгновенно. Стиралось, забывалось, смазывалось из-за собственной злости на весь мир. Но теперь она как будто замолкла, заснула, позволяя насладиться, наконец, жизнью. И даже не верилось, что виной этому — другие люди. Так глупо. — Какой твой любимый цвет? Томура растерянно моргает и переводит недоуменный взгляд на Даби. Тот только вздергивает брови и неловко усмехается, словно сам не ожидал от себя такого вопроса. — Это последствия того, что ты слишком долго сидишь в тишине? — Типа того. Просто я снова подумал, что очень плохо тебя, на самом деле, знаю. Ты что-то там болтал вроде в первый день в академии, но я, если честно, не особо прислушивался и стремился запомнить. Не думал, что мы… поладим. — Поладим, ага. — А ты про себя почти ничего не рассказываешь, — не обращая внимания на саркастичную интонацию, продолжает Даби. — Только очень общие вещи. Типа «я люблю компьютерные игры и аниме». Но какие? Хотя бы по жанру… Не знаю. Наверное, мне бы хотелось лучше тебя знать. — Ты не думал, что у меня есть причина, почему я не особо люблю рассказывать о себе? — Думал. И пришел к выводу, что это скорее всего из-за того, что ты не очень-то расположен к людям. Или что-то в этом роде. Но никто не умрет, если я буду знать, какой твой любимый цвет и игру. Обещаю. Томура хмыкает, слабо улыбнувшись, и прячет лицо в сгибе локтя. Он чувствует пристальный взгляд на себе, и от этого как-то неловко. — Я… не задумывался над тем, какой у меня любимый цвет. Я к такому равнодушен. — То есть, если тебя одеть в жёлтое, например, или розовое, тебе будет все равно? — А это бесплатно? — тут же делает чрезвычайно заинтересованное лицо Томура. — Если да — все равно. — Да ну тебя, — смеётся Даби. — Ладно, забыли. А если ты будешь сам выбирать одежду? Какого она будет цвета? — Она будет дешёвая. И удобная. — Предположим, у тебя есть куча денег. Тогда… — Просто удобная. Ты же понимаешь, что не добьешься от меня ответа, потому что его нет? — Лааадно, — громко протягивает Даби, откинув назад голову. — Тогда твоя любимая книга? Или фильм? Ты ведь что-то называл в тот день. — Я называл то, что посмотрел и почитал последним. Не уверен, что это подходит для ответа на твой вопрос. Я… достаточно равнодушен ко всему, что прочитал и посмотрел, если честно. Ну не смотри так осуждающе на меня! Я серьезно. Просто… это все было, чтобы скоротать время. Не разучиться разговаривать словами на изоляции. Мне и игры-то нравятся только за ощущение контроля над происходящим, и потому что за ними день пролетает незаметно. Я тоже… не фанат проживать свою жизнь. Но, думаю, мне нравится… фэнтези? Мистика? Ужасы? Что-то в этом роде. Наверное. Во всяком случае, подобное я выбираю чаще. — Уже что-то, — усмехается Даби, разглядывая острый профиль Шигараки. — А что за изоляция? Я несколько раз это уже от тебя слышал. — По-моему, очевидно, — дёргает плечом Томура, и в его голосе скользит недовольство. — Сидел дома, заперевшись в комнате, и бесцельно тратил время. — И даже в школу не ходил? — Не ходил. И предпочел бы сейчас это не обсуждать. — Понял, — миролюбиво поднимает руки вверх Даби. — Я так понимаю, про музыку тоже бесполезно спрашивать? — О, ты не хочешь знать, из чего состоит мой плейлист, — внезапно смеется Томура. Его плечи расслабляются, поза становится мягче. Он опускает ноги на землю и откидывается на спинку скамейки. Даби кажется, словно между ними постепенно тает стена. — Это почему? — улыбается Даби. — Ну, ты похож на человека, который хорошо в этом разбирается. Любит. Ценит. Имеет определенный эстетический вкус. Я ведь часто слышу от тебя фразы вроде «Вот здесь отличный ритм, но голос солиста не дотягивает» или «Как с таким вокалом вообще можно было лезть в этот жанр, ему бы в блюз» и прочее. А я… в общем, я опоссум, который может жрать всякий мусор. Главное, чтобы звучание мне понравилось. Даби смеётся, сморщив нос. Шигараки старается сохранить серьезное выражение лицо, но быстро сдается. — Да ну, не может быть все так плохо. — Тебе доказать? — с наигранной решительностью восклицает Томура и лезет за телефоном. Пару минут, и тишину заполняет вполне зажигательный попсовый ритм. Даби чуть щурится, прислушиваясь, а потом морщится, когда солистка начинает петь. Подняв мрачный взгляд на улыбающегося Шигараки, он вкрадчиво спрашивает: — Это что, Бритни Спирс? — Не думал, что ты знаешь. Это мне Тога показала. Мне нравится, что под нее как-то непроизвольно хочется дергать плечами. Туц-туц-туц. Поднимает настроение. Но, судя по твоему лицу, не тебе. — Это не может быть всерьез. — Ты просто предвзят к попсе. — Я не предвзят. Мне нравится, например, Sia. Но Бритни… Серьезно? Томура, не ответив, качает головой в такт мелодии и подпевает одними губами «But mama I'm in love with a criminal». Даби прикрывает терпеливо глаза и качает головой, вздыхая. — Ты хоть понимаешь смысл песни? — Если честно, вообще плевать, — признается Шигараки. — Если бы я загонялся ещё и над смыслом музыки, под которую расслабляюсь, я бы чокнулся. Ну то есть… ещё больше, чем есть. — Она поет, что влюбилась в преступника. — Мило. — Может, ты ещё и Джастина Бибера слушаешь? — Это который «And now I'm like baby, baby»… — О боже, заткнись, — измученно стонет Даби, закрывая лицо ладонями. — Просто не могу поверить. — Да ладно, расслабляющая песня без особого смысла. Мне ещё Леди Гага нравится. Но, судя по твоему лицу, лучше в мои эти предпочтения не углубляться. Даби медленно кивает, не отрывая взгляд от веселящегося Шигараки. Тот, сжалившись, всё-таки выключает надрывающуюся Бритни Спирс и разводит руками. Некоторые вещи лучше не знать друг о друге. — Мне надо срочно заняться воспитанием твоего музыкального вкуса, — вздыхает, наконец, Даби. — А то я определенно вижу влияние Тоги на тебя. А этого нельзя допустить. Хватит, что они вдвоем с Джином иногда голосят песни из тиктока. — Так я не против, — усмехается Томура, чуть вздернув подбородок. — Можешь начать даже прямо сейчас. Что нравится тебе? То есть, я, конечно, уже слышал. Но ты можешь рассказать подробнее. С названиями и иллюстрациями. Тебе ведь нравится эта тема, да? Даби напряженно щурится, будто готовится то ли к нападению, то ли к защите. Но, так и не уловив в Шигараки ничего опасного, только заинтересованность, он расслабляется и чуть неловко кивает. Пока он ищет в телефоне подходящие песни, Томура лениво спрашивает: — Ты говорил про Sia. Я знаю пару ее песен, кажется. Почему она? Чем хуже Бритни? — У нее потрясающие вокальные данные. Она интересная сама по себе. И клипы снимает очень… необычные. За ней интересно наблюдать. Вот, это песня IAMX. Я пел на вечере их Бернадетт. Я очень их люблю. Мне нравится тексты, атмосфера, вокал. Солист. — Все ясно. — Ничего тебе не ясно! Шигараки тихо посмеивается, но тут же старается принять серьезный вид. Даже закрывает глаза, прислушиваясь к звукам мелодии и голосу. К середине песни начинает чуть покачивать головой. Даби с интересом рассматривает его спокойное лицо. Все ещё собранные в хвост волосы позволяют делать это без помех. Тяжело сказать, что у Томуры тонкие черты. Скорее, он просто слишком худой. Чуть впалые щеки создают видимость скул. Слегка вздернутый нос. Корки с потрескавшихся губ обкусаны до маленьких ранок. Длинная шея в царапинах от собственных пальцев. Но уже гораздо меньше, чем в первые дни в академии. Брови такие светлые-светлые, что их почти не видно. Уловить, какие эмоции выражает его лицо, все еще тяжело. Даби слабо улыбается. Наверное, Шигараки в некотором роде доверяет ему. Иначе не позволил бы себе так расслабиться. — Интересно, — наконец кивает Томура, чуть приоткрыв глаза. — Красиво, но… как-то мрачно. Такая музыка, знаешь… Чтобы пострадать или чтобы потанцевать на готической вечеринке. — Тебе не нравится? — с лёгким разочарование уточняет Даби. — Я этого не говорил. Просто я привык немного к другому. Может, понимай я текст, было бы лучше. — Что-то более энергичное и веселое? — Вроде того. Я же музыку себе включаю только для уборки и чтобы заглушить, как я кого-нибудь избиваю. Грустить я предпочитаю в тишине. И на готические танцы тоже не хожу. Но они правда хорошие. Я бы ещё что-нибудь послушал. Но Бернадетт мне больше понравилась в твоём исполнении. — Да ну тебя, — неловко бормочет Даби, уткнувшись в телефон, чтобы найти что-то более энергичное. — Прекращай скромничать, — кивает Томура, усмехнувшись. — Это было круто. Когда ты станешь знаменитой рок-звездой, буду всем хвастаться, что приложил руку к твоему становлению. Хоть что-то хорошее в жизни сделал. — Ты сделал много хорошего, — тихо проговаривает Даби, нажимая на песню. — Во всяком случае, для меня. Как тебе эта? — О, я ее знаю! — щелкает пальцами Шигараки. — Это из «Бойцовского клуба». В конце играла. Классная. Много хорошего — это ты про то, что я скинул тебя с крыши? Или про то, что помог влезть незаконно в квартиру к бывшему твоей сестры? Ну что ты так осуждающе на меня смотришь? По факту. Хороший человек не стал бы так поступать. — А правильный? Томура фыркает и качает головой. Напряжение возвращается в его тело, но он держится, не закрывается, вынося долгий взгляд Даби. Одна песня сменяется другой. Поняв, что ответа не последует, Даби достает сигареты и затягивается, замечая боковым зрением, что Томура наблюдает за его движениями. Сигаретный дым наполняет неловкую тишину. — Как-то холодно становится, — бормочет Шигараки, обнимая себя за плечи. Его голос не звучит уверенно. Скорее, будто это предлог. Он садится ровнее, явно намереваясь встать. Улавливая это, Даби, не отдавая себе отчёта, резко придвигается к нему, прижимаясь плечом к плечу. Томура замирает, как испуганный зверек, напрягается. Сглотнув, он чуть косит взгляд на Даби и тихо спрашивает: — Ну и что ты делаешь? — Пытаюсь тебя согреть. — Думаю, я согреюсь быстрее, если вернусь в общежитие и залезу под одеяло. Даби сжимает зубы, но не спорит, только нарочито равнодушно дергает плечами. Даже не понятно, на кого хочется злиться больше: на себя за этот глупый подростковый поступок, или на Шигараки, который так отстраненно реагирует, будто между ними никогда ничего не было. Он ожидает, что после своих слов Томура встанет и все-таки уйдет, но этого не происходит. Он только опускает голову, чуть вжимая ее в плечи, прячет взгляд под выбившейся из резинки челки. Даби ждет от него каких-то действий минуту или две, а потом вздыхает. Злость проходит. Остается только растерянность. Откинувшись на спинку скамейки, он кладет руку на нее позади Шигараки. Не совсем объятие, но немного ближе и теплее. — Ты избегаешь меня? Томура тихо хмыкает и качает головой. Чуть выровнявшись, он смотрит на Даби и кисло отзывается: — Я буквально сам тебя сюда позвал. — Значит, я ошибся. Ладно. — Почему ты так решил? — Не знаю. Просто после того разговора на складе обеспечения ты как будто стараешься не оставаться со мной наедине. Возвращаешься в комнату поздно. Вечно куда-то убегаешь. Таскаешь за собой то Тогу, то Хирошиму, то Аустера. Но, наверное, я просто надумал себе. Я мастер в этом. В конце концов, в последнее время ты много был занят организацией фестиваля. — Да, точно, — не очень-то уверенно кивает Томура, и Даби смотрит на него с недоумением. Шигараки подтягивает к груди колено, укладывая на него подбородок, и теребит застежку перчатки, задумчиво глядя перед собой. Можно почти что услышать, как в его голове шевелятся шестеренки, анализируя полученную информацию. Помедлив, Даби все-таки уточняет: — Так я прав или нет? — Не знаю, — после паузы вздыхает Томура. — Наверное, я делаю это как-то неосознанно. Я не думал об этом. Но после твоих слов это… обретает некоторый смысл. Хах… Думаю об этом и чувствую, что запутался. Прости, не хотел тебя обижать или типа того. Просто, наверное, меня пугает… беспокоит, что ты становишься ко мне ближе, чем я бы хотел. — Хотел? — переспрашивает Даби, и его интонация против воли наполняется ядом. Это не остается незамеченным для Шигараки. Он усмехается сам себе и качает головой. Прикрыв глаза, он медленно перебирает в голове слова, стараясь подобрать более точную формулировку. Облизнув губы, он, наконец, на одном дыхании произносит: — Ближе, чем я могу себе позволить с другими людьми. Даби хмурится и недовольно дергает плечом. Но руки не убирает, все равно нагревая причудой воздух вокруг Шигараки. Стараясь принять непринужденный вид, он кивает в такт играющей мелодии и одними губами проговаривает слова. Но раздражение и недовольство все равно тлеют в груди. Не то чтобы он не привык слышать отказы. Скорее, наоборот. В семье Тодороки Энджи их более, чем достаточно. Но нервировало скорее полное непонимание проблемы. Это все так по-детски. Придется взять на себя роль старшего. — И почему ты не позволяешь другим людям быть близко к тебе? — спрашивает Даби, достав очередную сигарету. — Только не говори в духе «Я плохой человек». Шигараки нервно усмехается, дернув головой. Тон звучит так, будто Тодороки разговаривает с детсадовцем. Почти как у Курогири. На это даже обидеться или разозлиться не получается. Но скверный характер все равно не позволяет пропустить мимо ушей подобное, поэтому Томура откидывает голову назад, упираясь затылком Даби в предплечье, и, глядя в голубые глаза, с едва уловимой язвительностью протягивает: — Спроси у Гийома, почему нельзя быть близко ко мне. — Он тут причем? — хмурится Даби недоуменно, и всю его напускную взрослую мудрость как рукой снимает. Даже смешно. На лице отражается недовольство, граничащее с ревностью. — Много знает об этом, — пожимает плечами Томура, отводя взгляд. — Мы ведь давно знакомы. — Да, это я понял. Чего я, да и весь наш класс, не поняли, так это того, какие между вами отношения. Вы ненавидите друг друга? Равнодушны? Друзья? Соперники? Что за хрень? Самая главная загадка нашего класса. Шигараки, фыркнув, смеется, уткнувшись лбом в колено и закрыв лицо. Даби недовольно закатывает глаза, выдыхая дым в сторону. — Думаю, мы друзья, — наконец говорит Томура, подняв голову. — В некотором роде. Своеобразно. Как… братья, что ли. В повседневной жизни готовы убить друг друга, но в случае проблем, скорее поддержим. Наверное, так. Во всяком случае, для меня. За него не могу говорить. Сложно. — Значит, он близкий для тебя человек? Ну, раз ты заговорил о нем. — Сейчас сложно об этом говорить. Для меня, думаю, да. Но я для него уже не близкий. Это к лучшему. Для него. Я рад этому. — Боже, ты меня уже запутал. Томура прикрывает глаза, медленно выдыхая. Распахнув глаза, он медленно проговаривает: — Мы долгое время были очень близки. В приюте. В интернате. И значили многое друг для друга. Буквально все. Но я все испортил своим поведением. Причинил Гийому очень много зла, пока он позволял. А теперь он… независим от меня. Это здорово для него. Я рад этому. Но это не исправит всего того, что я уже натворил. Не изменит его отношение к этому. И не вернет того, что мы потеряли. Мне бы не хотелось повторить с кем-либо этот сценарий. Тем более, с тобой. Ну… мне нравится с тобой общаться и проводить время. Не хочу это потерять. Не хочу причинить тебе вред. — Драматично, — хмыкает Даби. — Так между тобой и Аустером… что-то было? Шигараки медленно моргает и переводит мрачный взгляд на собеседника. Даби вопросительно заламывает бровь. Поединок взглядами продолжается некоторое время, пока Томура не спрашивает недовольно: — Серьезно, это единственное, что ты вынес из моих слов? — Это значит «да»? — Нет, — раздраженно дергает головой Шигараки, отворачивается и, помедлив, добавляет: — Во всяком случае, мы это никогда не оговаривали. Даби хмурится, анализируя услышанное, а потом резко поворачивается к Томуре, восклицает: — Так он что, серьезно твой бывший? — Я этого не говорил, — бормочет раздраженно Шигараки, но опасливо отодвигается на другой край скамейки. — Теперь Аустер не нравится мне ещё больше. — Ты дурак? — Вы с ним спали? — Ну, в приюте — достаточно часто. Нам обоим было очень одиноко. И страшно. Поэтому, это помогало. К тому же, так было проще справиться с кошмарными снами. Хотя иногда из-за этого было много проблем. Особенно, когда мы стали старше. Но особо никто не запрещал. А вот в интернате приходилось тайком. И мы редко спали вместе. Только если совсем плохо было. И пока мы окончательно не рассорились. Даби пристально смотрит на Шигараки, который рассуждает, опустив глаза. Когда повисает пауза, он тяжело вздыхает и цокает языком. Томура переводит на него растерянный взгляд. — Кажется, мы говорим о несколько разных вещах, — отвечает на его немой вопрос Даби. Шигараки сначала хмурится, а потом вздрагивает, широко распахнув глаза. Понимание пронзает до самого позвоночника. Лицо обдает горячим. Нарочито раздраженно фыркнув, Томура отворачивается, пряча пылающие щеки. Наглая усмешка Даби, который явно наслаждается смущением своего собеседника, раздражает. Подавив нервную дрожь, Шигараки сцеживает сквозь зубы: — Нет, мы не спали с ним в том смысле, который тебя интересует, мерзкий ты извращенец. У меня вообще с парнями ничего такого не было. — Чего сразу извращенец. Это просто жизнь. Значит, между вами прям вообще ничего романтического не было? Даби старается сделать свой голос максимально равнодушным. Не хотелось бы, чтобы это превратилось в навязчивый допрос от ревнивого барана. В конце концов, он не совсем имеет на это право. Но то, как Томура неловко дергает бровями после вопроса и сжимается еще сильнее, заставляет недовольно прищурить глаза. Все в его виде говорит о том, что ему хочется сделать вид, будто он никогда не слышал этот вопрос. — Целовались? — Пару раз, — едва слышно бормочет Шигараки, но тут же резко поднимает голову и возмущенно восклицает: — И вообще, речь была не об этом! И я завел эту тему не для того, чтобы ты меня допрашивал. — Ладно. И зачем ты заговорил про своего не-бывшего? Томура медленно прикрывает глаза, явно с трудом подавляя в себе волну ярости и желание бессмысленно заорать. Сделав несколько глубоких вдохов, он снова распахивает глаза и с плохо скрываемым раздражением говорит: — Знаешь, я удивлен, что вы с ним не подружились. У вас даже уровень тупорылых шуток одинаковый. — В смысле? — Потому что только сегодня утром он предъявил мне, что ты мой «не-парень». Теперь ты вот. Почему бы вам не прекратить приставать ко мне, и вместо этого заняться друг другом? — Вселенная схлопнется, — недовольно бормочет Даби, и на его лице написано, что сравнение с Гийомом его если не задело, то, как минимум, оскорбило. — Так причем ко мне и тебе Аустер? — При том, что он доверял мне. И я его сломал. Потому что он позволил. — Не хочу обесценивать твои переживания, но кто-кто, а Аустер точно не похож на сломленного, несчастного или еще что-то такое. Да и вообще, на человека, который позволит причинить себе вред. — Сейчас — да, — как-то горько усмехнувшись, кивает Томура. — Он уже оброс панцирем и шипами. Но это не исправит нанесенных мной ран. Знаешь, в приюте он был очень… добрым. Заботливым. Приветливым к другим людям. Был готов помогать. Защищать. Он легко мог подружиться с другими детьми. Не очень любил насилие, драки. Конфликты. Не помню, чтобы в приюте он говорил кому-то что-то обидное. — Звучит как бред, — смеется Даби. — И что же такого страшного ты сделал с этим чудесным ребенком, что он превратился в эту занозу в заднице? — Много чего, — вздыхает Шигараки, кусая губы. — Я… вынуждал его делать неправильные вещи. Плохие. Ради моего комфорта. Воровать, например. Я нарочно портил его отношения с другими людьми. Чтобы он проводил свое время только со мной. В итоге почти все в приюте отвернулись от него, и у него просто не осталось выбора. Я ввязывал его в драки с другими детьми. Заставил девчонку, которая ему нравилась, бросить его, потому что он начал больше проводить времени с ней, чем со мной. Хах… Мне стало страшно, что я останусь один. Я создал у него иллюзию, что только я его пойму, приму и помогу. Заставил его чувствовать себя должным мне. Отрезал его от мира. Чтобы он был зависим от меня. Это было настолько серьезно, что, когда меня отправили в интернат, а его нет, он специально начал вытворять черт знает что, чтобы отправиться за мной. Если бы не мое влияние, у него бы никогда не было такого зашкаливающего КЗП. В интернате я поставил себя выше его, и ему приходилось доказывать что-то мне и всем вокруг. Не самыми хорошими способами. Мне доставляло какое-то садистское удовольствие видеть, что я ему нужен, но в ответ на это демонстрировать, что он мне — не очень. Это как будто доказывало мою силу. Сплошная игра в отдаление и приближение. И он до какого-то момента не осекал это во мне. Не знаю… наверное, если бы он после первой же херни еще в приюте дал мне в нос, а не послушался, все было бы по-другому. Я бы видел границы. Соблюдал их. А так мне наивно по-детски было интересно, сколько еще плохих поступков я могу сделать, чтобы меня простили. И их было очень много. И чем старше я становился, тем хуже были поступки. Знаешь, в приюте никто не занимается твоей психикой. Все сеансы чисто символические. Я сходил с ума. И никого это особо не волновало. Как и то, что Ги из-за общения со мной из веселого и общительного ребенка превратился в злого одиночку с одним другом. Может, это звучит сейчас не особо убедительно для тебя. Но там правда было много херни. Иногда достаточно… страшной. Ломающей. Убивающей. Но я тогда даже этого не понимал до конца. Сейчас-то, на таблетках и хорошей терапии, я вижу, каким мудаком был. И как хреново на меня влияет вседозволенность. — Тебя послушать, так ты чуть ли не вселенское зло, — хмыкает Даби, крутя в пальцах окурок. — Почему ты думаешь, что со мной произойдет такая же херня? — Зло-не зло, но манипулятор отличный, — криво улыбается Шигараки. — Манипулятор и эгоист, стоит только почувствовать, что другой человек готов мне что-то дать. Сиротская, наверное, привычка — выжимать подобное до последней капли из страха, что это может просто закончиться. Ты… Я не знаю. Во многом, я просто чувствую это. — Аргумент, конечно, десять из десяти. — Боже, ладно, — быстро бормочет Томура, закрывая ладонями лицо, желая скрыться от этого осуждающего тона. — Я сейчас попытаюсь объяснить, но ты не обижайся, если я что-то скажу не так. Кхм… Ты уже сейчас позволяешь творить мне всякую хрень по отношению к тебе, расценивая ее неправильно. Ты можешь сколько угодно говорить, что та ситуация с крышей тебя спасла и все такое, но… это было плохо. Очень. И сейчас ты позволяешь мне толкнуть тебя с высоты, а что дальше? Позволишь пырнуть тебя ножом, если я захочу и сопровожу это праведной речью? А рано или поздно мне захочется проверить эту границу. Ты сможешь сказать мне «нет»? Ты сможешь сказать мне «нет», если я буду подталкивать тебя на преступление? Ситуация с тем парнем твоей сестры не говорит в пользу этого. Ты… состоял так или иначе в отношениях с хреновыми людьми, как я могу судить по тому, что о тебе говорят. В хреновых отношениях с хреновыми людьми. И мне не хочется, чтобы я был очередным. Ты не стремишься себя сохранить, защитить. Скорее наоборот. В тебе столько желания себя уничтожить. Ты легко поставишь меня в один ряд с наркотиками. Зависимость, которая в конечном итоге тебя убьет. А я не смогу остановиться, если дать мне позволение. Чтобы у нас получилось что-то хорошее, кому-то из нас нужно окончательно вылечить голову. Либо мне утихомирить свои психопатические замашки манипулятора. Либо тебе научиться защищать себя и свои границы. Понимаешь? Со мной должен быть человек, который на мое «убей вон того придурка ради меня», скажет не «да, конечно, ради тебя — что угодно», а «ты что, ебнулся, Шигараки? Иди, прими свои лекарства». Ты так сможешь? Даби нервно смеется, опустив голову. Поймав косой взгляд Томуры, отрицательно качает головой. Тот кивает, закусывая губу. Что и требовалось доказать. Кое-как сглотнув ядовитую горечь, Даби спрашивает: — А что меняет то, что ты мне отказываешь? Разве это не просто слова? В его голосе скользит злость, холод, но Шигараки ее выдерживает, принимает. В его уставшем взгляде мешается жалость и чувство вины. Честно говоря, он удивлен, как его все еще не послали к чертовой матери с этими заморочками. — Мне это помогает, — вкрадчиво говорит Томура. — Так я могу остановить себя. Стоит мне начать творить херню, разум кричит: «Что ты делаешь? Это не твой человек, не трогай его». Не стопроцентная гарантия, как мы уже увидели, но лучше, чем дать мне полный карт-бланш. Да и последствия для меня ощущаются в таком случае серьезнее. Я уже не могу просто отмахнуться. Не могу сказать «Он мой особенный человек, парень, черт-знает-кто-еще, ничего страшного, он все равно меня простит». Когда человек никем мне не приходится, мне нет интереса его ломать. — Никем? — холодно спрашивает Даби, глядя перед собой в темноту ночи. Пальцы нервно стучат по спинке скамейки. Томура вздрагивает и как-то затравленно смотрит на него. Эта интонация кажется отдаленно знакомой. Пугающей. За ней обычно следовало что-то неприятное. Перешагнув себя, Шигараки медленно проговаривает: — Ты мой хороший друг. И я хочу… — Друг? — еще более злобно-язвительно протягивает Даби, и ему явно стоит больших усилий, чтобы не перейти на привычную грубость, чтобы защититься от неприятного для себя. — Слушай, давай не будем усложнять это еще больше, — жалобно просит Шигараки, запрокинув голову. — Мне и так кажется каждую секунду, что я совершаю ошибку. Я просто хочу сохранить между нами хорошие отношения. Какие-нибудь. Даби фиксирует на нем долгий взгляд. В голубых глазах вместо пламени — перезвоны льда. Но они затихают, когда веки опускаются. В груди разливается ноющая боль, которую хочется заглушить, вырвать из себя. Хочется схватить Томуру за плечи и просто встряхнуть, чтобы он прекратил нести эту подростковую чушь. Пусть даже он считает, что прав. Пусть даже он действительно прав в своих словах. Но к чему это? Кому вообще нужно это чертово правильное поведение? Даби никогда не поступал правильно. С чего бы начинать сейчас? Он резко давит Шигараки на плечо, прижимая к спинке скамейки. Томура растерянно крякает, широко распахнув глаза, но не успевает ничего сделать. Даби бесцеремонно перекидывает через него ногу, усаживаясь на колени. Тяжело. Горячие ладони удерживают за щеки. Дыхание опаляет губы. Поцелуй Даби сочится злостью. Чем-то нездоровым. Ему даже не важно, что он не получает ответа. Шигараки раздраженно фыркает, стараясь отстраниться, сжимает зубы. Хочется укусить Даби за язык, которым он обводит обветрившиеся губы, чтобы он был занят тем, что кровь глотает, а не насильными поцелуями. — Какого… — Окей, как скажешь, — быстро шепчет Даби куда-то Томуре в плечо, пытаясь залезть под черную рубашку. — Можем продолжать делать вид, что между нами ничего нет. Без отношений. Но ты можешь мной пользоваться. Нам обоим это будет удобно. — Что?.. — растерянно моргает Томура, замирая. В голове происходит короткое замыкание. Все происходящее кажется таким абсурдным. Когда чужие пальцы касаются голого живота, Шигараки дергает головой, приходя в себя. Ну и что этот идиот собирается делать?! Упершись локтями в спинку скамейки, Томура быстро подтягивает свое тело вверх, выпрямляет ноги. Даби съезжает вниз с его колен, и, чтобы окончательно разорвать дистанцию, Шигараки толкает его коленом в грудь. Даби взмахивает рукой, пытаясь удержаться, но все равно плюхается задницей на землю, недоуменно смотрит на сидящего на спинке Шигараки. — С головой нормально все? — нахмурившись, спрашивает Томура. — Тяжело сказать, — бормочет Даби, взъерошивая волосы на затылке и оглядываясь, будто только сейчас понимая, что произошло. — А по-моему, очевидно. Что ты сейчас пытался сделать? — Принять очередное тупорылое решение в своей жизни? — вздернув одну бровь, предполагает Даби. Он пытается подняться, но Шигараки снова недовольно пинает его в плечо. — Ну, раз так, то у тебя получилось. — Меня просто выбесило то, что ты говорил. Ты слишком… усложняешь. — И часто люди соглашаются, когда ты так откровенно себя предлагаешь? — Бля, иди нахрен с такими формулировками, — раздраженно сплевывает Даби, отворачиваясь. — Я просто… М… Томура вздыхает и медленно опускается обратно вниз. Отведя взгляд, он протягивает Даби руку. В бирюзовых глазах сверкает подавленная злость. Но всего несколько секунд. Потом Даби все-таки сжимает прохладные пальцы и, опираясь на ладонь, встается и отряхивается. Стараясь не смотреть на Шигараки, он тихо бормочет: — Извини, тупо получилось. Не знаю, что на меня нашло. — Все нормально, — кивает Томура. — Но ты только подтвердил мои слова. — Знаю. В этом весь я, — раздраженно отзывается Даби, достав сигареты. — Люди говорят обо мне что-нибудь плохое, и я делаю так, как они сказали, назло. Обычно мне не хочется доказывать, что я не такой и вообще замечательный. Тебе не нужен такой человек, да? Шигараки неопределенно пожимает плечами. Не получив ответа, Даби отворачивается, закуривая. Звуки фестиваля почти стихли. Огни постепенно гасли. — Не то чтобы я вообще считаю, что мне нужны люди, — после долгого молчания проговаривает Томура. — Но если уж выбирать, то мне нужен человек, который будет себя ценить, беречь, а еще будет уметь говорить «нет». — Хирошима, например, — усмехается Даби. Шигараки слабо улыбается и пожимает плечами. — Она бы точно не позволила мне творить с ней черт знает что. А ты… Я просто боюсь, что мы друг друга уничтожим. — Ну, ты же не воспользовался моим предложением. Значит, не так у тебя все плохо с самоконтролем. — Не уверен, что я это сделал, потому что весь из себя такой замечательный и порядочный, — вздыхает Шигараки, поднимаясь на ноги. — Просто не люблю, когда меня трогают против моей воли. Ладно, пошли уже в общежитие. А то там Тога, наверное, с ума сходит, что мы пропали. Да и поздно уже. Извини, что не дал тебе повеселиться на фестивале. — Да нормально, — отмахивается Даби, кидая окурок в траву. — Зато рок-звездой побыл. Тоже круто. Слова горчат на кончике языка. Даби идёт за Томурой, стараясь ступать след в след. Чуть сутулая спина впереди вызывает какое-то тоскливое чувство. Как будто близко, только руку протяни, но все равно невероятно далеко. Шигараки просто не оставляет шанса себя догнать, дотронуться. От этих мыслей отвлекает вибрация телефона в руках. Даби смотрит на незнакомый номер и хмурится, замедляясь. Кто может так поздно ему звонить? Может, ошиблись? — Ты идёшь? — оборачивается через плечо Томура. — Да, сейчас догоню, — кивает Даби, и Шигараки, дернув плечами, идет дальше. Ещё секунду подумав, Даби всё-таки поднимает трубку. Его тон звучит не очень довольно: — Слушаю. — Как серьезно, — смеется в телефоне мужской голос, отдаленно знакомый. — Я-то боялся, что ты сменил номер. Даби тяжело сглатывает. Внутри что-то холодеет. Запечатанные воспоминания заполняют голову. — А ты… — Не узнал, что ли? Стоило только на год уехать в Чикаго и все уже? — Тейт? Получается тихо и неуверенно. Тревога усиливается. Но какая-то слабая и жалкая часть отзывается радостью. — О, другое дело. Привет, Даби. Не хочешь как-нибудь встретиться, раз я снова в Японии?