Грифелем по белоснежной бумаге

      Утро началось с того, что половина одиннадцатого «А» решили не явиться на урок математики. Я, как следует пригрозил детям походом к директору, после чего откуда ни возьмись, в классе прибавилось еще на шесть человек. Дальнейшие угрозы действовали плохо.       На перемене между смежными уроками в классе стоял балаган. Обсуждалось, кто что наденет на пятничную вечеринку, у кого какие планы на зимние каникулы и кого родители отпустили справлять Новый Год с друзьями. Я слушал одним ухом перебивчатые разговоры и, в то же время, заполнял классный журнал. Завтра предстояло считать полугодовые баллы, так что нужно было выставить все невыставленные до этого оценки, например, за недавно прошедшую полугодовую работу.       Когда пришла очередь Васильевой получать свои оценки, мои глаза невольно поднялись на нее. Она сидела сама, немного заспанная и уставшая. Вчера я просидел в машине под ее окнами, пока во всем доме не потух свет. Оставалось гореть только правое окно на втором этаже. Нина еще долго сидела над учебниками и периодически бесцельно и грустно смотрела в темное окно. Легла она только около часу ночи, потушив свет. Только тогда я, замерзший и голодный, смог завести машину и тронуться домой. Так что я был сегодня такой же невыспавшийся.       На столе уже начали собираться записки от родителей о том, что те не смогут прийти на классный час. В какой-то момент я даже начал побаиваться, что не придет никто, но потом услышал, как в разговоре несколько учеников упоминают, что их мамы-папы согласились и будут в пятницу. Хоть эта проблема решилась.       Краем глаза я заметил, как Нина встала из-за парты и, проходя мимо моего стола, направляется к выходу из класса.       — Васильева! — окрикнул ее я. Девушка обернулась, непослушные волосы разметались по плечам, — Папа в пятницу в школу придет?       — Он не может. — Отрезала она. — Завтра записку принесу. — Резко открывшаяся дверь принесла запах свежих булочек из столовой. За этот короткий разговор в глаза она мне так и не посмотрела.       На втором уроке я вызвал Васильеву к доске. Молчала она куда больше чем обычно, явно избегала моего взгляда, решала, тупо смотря в доску и даже не реагируя на комментарии о ее новых брюках, доносившиеся с последних парт.       — Чего такая тихая сегодня, Васильева? — Я не знаю, что меня черт дернул придраться к ней. Ну плохое настроение у человека. Но как-то картинки из прошлого вечера все лезли ко мне в голову.       Я не ждал, что она скажет, что плохо спала, что у нее проблемы дома, что она вчера проплакала пол вечера. Но факт того, что я знаю все это, хотя и не должен, не давали мне покоя. Наверное, мне хотелось услышать, какое вранье она придумает, чтобы ответить.       Я чувствовал себя немного странно, стоя у своего стола и смотря на девушку, которую вчера видел такой хрупкой и такой настоящей, в растянутых домашних шортах, за книжками и со слезами на глазах. Я чувствовал, что влез в то, чего знать не должен, чего нормальный учитель никогда не захочет знать. Но пути назад уже не было. Я попытался вести себя с ней так, словно она абсолютно любая другая одиннадцатиклассница, словно я ничего не знаю о ей, словно мне все равно.       Словно это не мы стояли, прижавшись к друг другу в пустом больничном коридоре и задыхались слезами. Словно это не я тянул дрожащие пальцы к ее синяку на животе в мужском туалете. Словно нее ее ладонь оказалась под моими мокрыми губами, когда я, как безмозглый, давил педаль газа в пол.       На мой вопрос она так и не ответила.       После второго урока пришлось идти в учительскую, чтобы взять журнал седьмого «В». Их классная ввалилась ко мне за полчаса до этого, чуть не сорвав мне мой собственный урок, и потребовала немедленного выставления оценок. Я только начал говорить, что у меня на это еще три дня, а та, не дав мне закончить, выдала:       — Оксана Владимировна всегда заранее выставляла, — и вылетела так же стремительно, как и появилась, хлопнув дверью так, что я услышал, как дребезжит стекло у Пифагора.       В учительской заседала половина педсостава. Когда моя фигура показалась в дверном проеме, мне сразу же был предложен кофе и место на просиженном когда-то пестром диванчике.       — И как вам у нас нравится, Илья Сергеич? — на правах старшей начала меня выспрашивать историчка преклонного возраста.       — Нравится, нравится, — заверил ее я, не зная, как теперь сказать, что я просто пришел за журналом.       — Не скучно вам, одному такому молодому, в коллективе? — продолжала допрос женщина, — Вы ведь с Верочкой нашей знакомы уже? Чудо, а не девушка! — я только кивал в ответ, не утруждая себя более развернутыми ответами.       — Говорят, к нам со следующего года физрук новый придет, — начала одна из учителей математики, — Такой же молодой, как и вы. Так что, скучно вам точно не будет.       — Вот когда нам всем скучно не будет, так это в пятницу, — снова начала историчка.       — А что в пятницу? — поинтересовался я.       — Так как же вы, не знаете? Балл ведь зимний.       — Валентина Григорьевна, это сейчас у детей вечеринкой называется, — исправила ее математичка. — Каждый год что-то новое выдумывают. Эти дети… В прошлом году сказали, что хотят костюмированную вечеринку. Ну мы думали, будет красиво: девочки в бальных платьях, мальчики в костюмах. А они все переоделись в, Господи спаси, вампиров, — женщина закатила глаза, — Пришли все бледные такие, в муке вымазанные. Еще и кровь бутафорскую притащили. Кровь-то бутафорская, а пятна от нее на паркете еще как настоящие. Баба Галя потом месяц их оттирала.       По учительской разнеслись возгласы неодобрения.       — А в позапрошлом, откуда-то водку достали, сидели, за сценой пили. Так мы как увидели, ее изъяли и Верочке сдали, чтобы в целях дезинфекции использовала.       Я покивал-покивал, кружку поставил на низкий кофейный столик и, бочком, медленно, двинулся к полке с журналами. Возвращался в класс я уже после звонка, широкие коридоры успели опустеть. Я не торопился — знал, что как только вернусь, придется считать следующий час оценки. Из-за угла послышался голос. Я замер. Голос явно принадлежал Васильевой. Не знаю, какой черт меня дернул остановиться столбом, но когда я понял, что говорит она по телефону и того, кто на другом конце называет папой, я все-таки решил задержаться.       — Ну я не хочу три часа в школе торчать, — ныла она, — Точно не сможешь? Автобусы сейчас вообще плохо ходят… Вообще никак? А мама? … А может я к тебе на работу приеду? Посижу немножко и вместе домой поедем? — кажется, собеседник обдумал предложение и согласился, — Договорились. Я тогда позвоню как приеду.       Меня словно током прошибло. Вот так я и узнаю, где папаша ее работает. Поеду за ней, аккуратненько, не вызывая подозрений. Посижу там, понаблюдаю. Может чего и узнается.       От предоставившейся возможности я не мог усидеть на месте до самого момента, пока не сел в машину. Класс я отпустил пораньше, сам спустился бегом по лестнице, завел машину, поставил ее так, чтобы просматривался вход и стал ждать.       Через пять минут после звонка из дверей вышла Васильева, окруженная одноклассниками и, попрощавшись, с несколькими подругами пошла в сторону трамвайной остановки. Трамвай — это хорошо, — подумалось мне — и едет медленно, и с рельсов не съедет, и на обгон в перекрестке не пойдет. Нина села в пустой сорок седьмой с одной из подруг. Вторая осталась ждать на станции. Тащился трамвай ну уж слишком медленно. Я старался держать расстояние в квартал, чтобы не было слишком заметно, что еду я прямо за ним.       Там, где я знал, что пути ведут только вперед, я то и дело съезжал на соседние улочки, встречаясь потом с этим же трамваем через пару кварталов. Неудобно было только то, что когда трамвай останавливался на станциях или стоял на светофоре, мне тоже приходилось, либо останавливаться, либо ну очень медленно плестись, за что я получил пару раз гудок и средний палец от других водителей.       Нина вышла на Проспекте Космонавтов, закинула сумку на плечо и двинула через дворы. Я не знал, как лучше: ехать за ней на машине или оставить машину и идти пешком, но в конце концов увидел, что Нина достала телефон и кому-то звонит, остановившись у непримечательного двухэтажного здания. Перед крыльцом стоял знакомый черный внедорожник.       Вот и пришли, — подумал я, нашел парковочное место в переулке недалеко и, заглушив мотор, стал ждать. В принципе, можно было сразу же ехать домой, вряд ли произойдет что-то из ряда вон, пока рядом находится ребенок. Но я остался.       Через два часа и три выкуренные сигареты, я увидел, как дверь открылась, оттуда вышел сначала отец Нины, а затем и сама Нина. Они подошли к припаркованной машине, девушка потянула на себя ручку двери и, я, кажется, поймал на себе ее раздраженный взгляд из-за высокой блестящей крыши. У меня точно паранойя. Интересно, лечит ли Вера Павловна такое?