Грифелем по белоснежной бумаге

      Пятница обещала быть насыщенной — после уроков мне предстояло провести классный час, а потом как-то удержать глаза открытыми до позднего вечера, наблюдая за веселящимися подростками.       Пока я смаковал последнюю на последующую половину дня сигарету за углом школы, я невольно успел подслушать разговор небольшой компании одиннадцатиклассников о предстоящем мероприятии. Ребята были не мои, явно из какого-то из параллельных классов.       — Как думаете, математик этот новенький норм? Говорят, сегодня он сторожем останется. — Послышался из-за угла тихий голос, прервавшийся на длинную затяжку.       — Да по-любому обломает нам все. — Другой голос, более сиплый. — Это всегда так — на вид вроде как норм, а гавкать будет по любому поводу.       — Слышал еще Верка будет. — Сказал первый, после чего грянуло общее «ооо» и ухмылки.       — А тебе лишь бы бабу постарше.       Я решил, что знать окончание этого разговора мне необязательно. Воспользовавшись боковым входом вместо центрального, чтобы не смутить своим присутствием свое недавнее обмывание костей, я поднялся в свой кабинет, где уже подтягивались самые ранние ученики. Слишком мятная жвачка, которую я предварительно нашел в заначке бардачка, дико щипала небо, кажется сжигая всю мою слизистую.       После звонка народу в кабинете не очень-то значительно прибавилось. Одиннадцатый «А» был сегодня не в самом полном составе. Когда я прошелся по журналу, оказалось, что почти половина класса где-то отсутствует. Кто-то помогает считать оценки какой-то учительнице, кого-то позвали украшать спортзал. Зачем украшать в последний учебный день спортзал я решил не уточнять.       — А Кравченко где? Литвинов? — На меня уставились с десяток стеклянных взглядов, которые явно сейчас им завидовали. Я только вздохнул и захлопнул журнал, так и не поставив пропуски. — Когда кто-нибудь из них явится к третьему уроку, — первыми двумя у одиннадцатого «А» стояла математика, а каждый уважающий себя прогульщик знает, что нельзя соваться на второй урок пары, если ты пропустил первый, — скажите, чтобы зашли ко мне.       Делать с десятью учениками да еще и в последний учебный день мне было нечего. У доски для вида порешали несколько задач, рассказал детям, что их ждет в следующем полугодии (мало что нового, кроме подготовки к ЕГЭ).       — А на родительском собрании сегодня что будет? — послышался вопрос с последних парт.       — Анекдоты травить будем, — съязвил я, — Про то, как одиннадцатый «А» идет работать в Макдональдс после школы, потому что завалил математику.       — А Толику бы пошла кепочка. — Прокомментировал Костя. — Соус к картошке желаете? — Класс наполнился смехом. Особо угомонять я их не собирался. Только попросил быть немного потише, чтобы нас не было слышно из коридора.       — Классный час сегодня будет, а не родительское собрание, — вставил я. Из класса послышались ухмылки.       Я все думал о том, что нужно бы оставить Васильеву после урока, чтобы договориться по поводу дополнительных, о которых ее мама так меня просила, но как только прозвенел звонок, она вылетела пулей из кабинета, словно чувствуя, что я хотел поговорить. Я очнулся только когда услышал, как кто-то в коридоре звал ее по имени.       ***       Между третьим и четвертым уроками ко мне в подсобку после требовательного стука завалились четверо одиннадцеклассников.       — Вы нас хотели видеть, Илья Сергеевич. — Один из них, впопыхах стягивая шапку начал тихим голосом. Я встал из-за стола, облокотился о шкаф, полный советской макулатуры.       — Хотел. В восемь утра. На математике.       — Мы проспали. — Так же тихо отозвался другой, выглядывая из-за плеча первого. Честно говоря, зрелище было такое себе — смотреть как четверо почти восемнадцатилетних парней оправдываются перед учителем, который ближе по возрасту к ним, чем к их родителям.       — Проспали, значит. — Отговорка была плохая. От всех четверых понесло дешевым табаком, как только они вошли в подсобку, — Хороший день вы выбрали, чтобы коллективно проспать. Получите сегодня от родителей.       — Илья Сергеевич, не говорите им, пожалуйста. — Снова подал голос коротышка, — Мы обещаем во втором полугодии ваши уроки не прогуливать. — Все энергично закивали пустыми головами.       — Вы обещаете вообще уроки не прогуливать в следующем полугодии. — Я махнул рукой в сторону двери. — Свободны. Васильеву ко мне позовите, если увидите.       ***       День тянулся уж слишком долго. На четвертом уроке я поймал себя на том, что рассказываю уже вот пять минут шестиклашкам какие-то житейские истины, уставившись на медленно падающий за окном снег. Старые облупленные батареи под окном кочегарили так, что половина окна запотело и по стеклу медленно стекали блестящие в белых лампах капли.        По коридору иногда проносились табуны детей, которых пораньше отпустили с какого-то урока. Школьный двор был заполнен смеющимися цветными курточками. Где-то в глубине двора лепили снеговика, больше похожего на вставшего на задние лапы медведя, около входа раскатали лед, который завхоз пришла засыпать песком из ржавого ведра.       Кажется, в половину третьего, когда начали подтягиваться первые ранние родители одиннадцатого «А», я все так же прожигал взглядом сосульки на козырьке над выходом во двор. Кажется, это уже был третий раз за то время, что я наблюдал, когда завхоз вышла ругаться на каких-то детей за раскатанный лед. Ведро с песком заметно опустело. Кажется, будем скидываться на песок…       Через час, после последнего рассказа о том, как маме Котовой нравится работать бухгалтером, кто-то из родителей предложил поговорить об успеваемости детей без присутствия детей. Те, которые и так уже не знали куда деться под пристальным взглядом своих родителей, вылетели в два счета из кабинета. Мне вспомнилось, как никто из класса мне не верил, когда я говорил, что это будет простой классный час. И они были правы.       Родителей интересовало одно — как их дети закончат школу. Честное слово, как будто свет клином на этом аттестате сошелся. Вот и мои родители всегда меня по этому поводу донимали.       «Пойдешь работать дворником», — всплыл откуда-то из глубин памяти голос мамы, — «Нужно образование хорошее получить, тогда будешь, как и мы с папой — уважаемым человеком».       Ну вот, мам. Все так, как ты и хотела. Закончил школу с золотой медалью, потом университет с отличием, теперь сижу за тем же столом, что ты сидела последние двадцать лет. Уважаемый человек… Даже распинаюсь перед теми же родителями, что и ты.       Мысли о маме навели на меня какую-то уж слишком тяжелую тоску, которая все никак не отпускала. Кажется, первое впечатление у этих родителей я создал такое-себе — стоял перед ними с грустной миной и просил сдать деньги на новые шторы в актовый зал и оправдывался за неважные оценки некоторых детей.       Через десять минут после того, как закончилось «родительское собрание» в класс заглянул Костя — видать, отправили остальные, узнать ушли ли родители. В кабинете я сидел один. За окном уже темнело, детский смех потихоньку утихал.       — Уже можно, Илья Сергеевич?       — Можно, можно. Свет только включи. — Парень подал остальным знак, мол, можно. Воспользовавшись тем, что в класс мой оказался в одном месте почти полным составом, я решил провести инструктаж: с алкоголем не борзеть, гормоны свои поутихомирить, в девять музыка кончится, сразу идти домой. Все покивали, покивали, и разошлись, кто — докрашивать глаза, кто — раскладывать еду на фуршетном столе.       Часы перевалили за пять, класс снова опустел, откуда-то сверху уже началась громкая музыка и поскрипывание микрофонов. На начало была запланирована какая-то маленькая постановка.       В дверь постучали. Вера Павловна, в простых джинсах и пушистом свитере, заглянула ко мне в кабинет.       — Идете наверх, Илья Сергеевич? Кажется, там уже начинается.       Я, не сказав ни слова, только кивнул и встал, направляясь к двери. Молча мы поднялись два этажа, музыка становилась все громче, стекла на лестнице дребезжали от низких басов. Я вопросительно посмотрел на девушку, когда та, вместо того, чтобы воспользоваться центральным входом в актовый зал, дернула на себя маленькую неприметную дверь в стене. Та со скрипом поддалась.       Темное помещение с висящей на проводе лампочкой в середине потолка оказалось закулисьем. Пыльный спертый воздух окутывал, словно старая шаль, щекоча горло при каждом вдохе. Здесь музыка была еще громче. На сцене все еще происходило какое-то представление — то ли какие-то сценки, то ли не очень удачная постановка.       — Нет смысла сейчас туда лезть, — начала Вера Павловна, притягивая к шатающемуся столу низенький стул. , — Там сейчас и без нас надзирателей хватает. — Я непонимающе на нее посмотрел. — Представление для учителей. — Пояснила она, указывая мне на второй стул.       — А мы здесь мешать никому не будем? Переодеваться или еще что? — Я принес из противоположного угла комнатушки еще один кособокий стул. Руки сразу покрылись слоем пыли.       — Этой комнатой никто уже не пользуется. Тут их две; в соседней в прошлом году ремонт сделали, а тут — не судьба. — Вера Павловна забавно дернула плечами и закинула ногу на ногу, откинувшись назад на стуле. –Не мозолить же детям глаза весь вечер. Пусть отдохнут.       — Смотрю, у вас уже опыт есть.       — Есть… Пару лет назад уже дежурила. С историком. — Девушка закатила глаза. Музыка стихла, из-за стены послышались аплодисменты. — Весь вечер слушала про то, кто виноват в развале Советского Союза и кому это было надо. Хорошо, что его на пенсию в прошлом году спровадили.       — Ну не думаю, что я самый лучший собеседник. — Я подавил приступ зевоты. В зале, кажется, все начали вставать со своих мест, мимо двери стали слышны шаги и голоса уходящих учителей. — Тем более, что я бы сейчас с большей радостью отсыпался. С таким светом так вообще тяжело глаза открытыми держать.       — Давайте я кофе принесу? — Спохватившись, предложила Вера Павловна, — Что-то я не подумала с собой сразу сделать. — Не дождавшись моего ответа, девушка вылетела из двери. В свете ламп, ворвавшемся из коридора, было видно, как за ее шагами всполошились пылинки.       Пока ее не было, я решил выйти в зал, чтобы напомнить о своем присутствии. Под высокими потолками одиннадцеклассники слаженно копошились — стулья раздвигались по краям помещения, окна закрывались плотными шторами. Мимо меня прошмыгнули несколько ребят, пряча что-то под куртками — пиво, понял я по блеснувшим в один момент жестянкам. На это я решил закрыть глаза — вряд ли сильно понапиваются с литра пива на всех.       Когда я вернулся в наш «выжидательный пункт», Вера Павловна уже разливала кофе из небольшого термоса.       — Илья Сергеевич, знаете, что я тут подумала? — Она плотно закрутила колпачок и протянула ко мне маленькую зеленую чашку. — Может, будем на «ты»? А то как-то мы совсем официально с вами. А нам тут еще весь вечер сидеть.       — Давайте на «ты»… — Я замялся. — Давай.       Сейчас в тусклом свете сорокаваттной лампочки девушка казалась не намного старше меня — максимум на пару лет, хотя я и подразумевал, что ей должно быть около тридцати, если она успела закончить «мед», поработать в больнице и уже несколько лет работает в школе. Но как-то эта разница стиралась — мы были одинаково слишком молодыми для этого коллектива.       Из зала начали доноситься громкие басы, вечеринка явно начиналась. Я отхлебнул немного кофе, обжигая язык. Кофе был такой себе — явно из тех, что нужно просто залить кипятком, но приглушенный свет, висящая на стене гитара без нескольких струн, качающийся стол и сладковатый запах дерева в каморке добавляли ему какого-то непонятного шарма.       Вера Павловна, держа чашку в обеих руках, усмехнулась, словно что-то вспомнив. Я вопросительно на нее посмотрел.       — Вот уж не поверила бы, что буду вот так вот сидеть с сыном Оксаны Владимировны и пить кофе. — Она вдруг вздрогнула и испуганными глазами посмотрела на меня. — Ничего, что я про нее…       — Ничего. — Мне даже захотелось услышать какие-то воспоминания о своей маме. Та волна раздражения, что накатила на меня несколько часов назад сменилась тянущей за душу ностальгией.       — Она ко мне приходила на большой перемене кофе пить. И после педсовета. — Девушка закрыла глаза. — Говорила, что ей приятно со мной разговаривать. Что не хватает ей этого.       Где-то в сердце екнуло. Я вспомнил все те моменты, когда я оправдывался, что у меня нет времени на вечерние посиделки на кухне, когда убегал пораньше утром в выходные, хотя никакого повода для этого у меня не было, просто я знал, что у мамы выходной и что она будет пытаться накормить меня своими фирменными оладьями. А потом она шла пить кофе к школьной медсестре… Интересно, сколько раз она представляла, что вместо меня — сына который никогда с ней не согласен и у которого никогда на нее нет времени, она вырастила хорошенькую девочку, которая пошла учиться на медика и теперь работает вместе с ней в школе? Каким же я все-таки был мудаком.       — Илья? — Меня из мыслей вытащил тихий голос Веры. — Так и знала. Не надо было начинать.       — Все хорошо. Просто… воспоминания нахлынули.       — Хорошая она была женщина. — Продолжила девушка. — Из всего педсостава я с ней лучше всего общалась. Представляю, как было хорошо иметь такую маму, — она прикрыла глаза, хлебнув еще кофе.       — Наверное, — почти шепотом сказал я, кажется, озадачив собеседницу.       За разговорами на отстраненные темы незаметно прошел час. Я предложил выйти и посмотреть, чем там занимаются дети. Вера пошла проверить в самом зале, я взял на себя фойе и всякие подсобки, в которых, как сказала медсестра, происходит самое веселье.       В прилегающем к актовому залу туалете я нашел Васильеву. Она даже не заметила, когда я вошел — стояла перед открытым окном, дрожа плечами и курила в морозное небо. Мне эта картина напомнила одну из наших первых встреч, когда она зашла за мной в мужской туалет и попросила сигарету.       Девушка, не ожидав меня увидеть, подскочила на месте. Мокрые от слез глаза с растекшейся тушью блестели в синюшном свете.       — Что вам от меня надо? — Спросила она, немного гнусавя из-за заложенного носа. Кажется, плакала она тут уже давно. Много ума не нужно было, чтобы угадать, что ее отношения с Желавским из одиннадцатого «Б» развивались не в лучшем направлении.       Я ничего не ответил, достал из брюк пачку сигарет, тоже зажег одну. Мы стояли молча, глядя в зимнюю темноту и выпуская дым вместе с облачками пара в открытое окно.       — Дополнительный в понедельник. — В какой-то момент нарушил я тишину, вспомнив о том, что она ко мне так и не зашла.       — Угу. — Девушка затушила окурок о стекло и выбросила на улицу. Когда она пошла в сторону выхода, я не выдержал:       — Нин, — я сам не ожидал, что назову ее коротким именем, — Завязывай ты с этим, а? С Вовой своим. И с сигаретами.       Она, даже не повернувшись, молча вышла из туалета.        На небольшом складе меня ждал улов побольше. Несколько незнакомых мне ребят как раз распечатывали бутылку коньяка. Получив от меня по первое число, малолетняя шпана вернулась в актовый зал. Я забрал бутылку и, довольный тем, что дежурство прошло не зря, вернулся в комнатушку за сценой.       Вера уже ждала меня, уронив голову на сложенные на столе руки.       — Ты, смотрю, с трофеем. — Кивнула она на бутылку у меня подмышкой. Я поставил ее между нами на стол, оторванная акцизная марка болталась на последних остатках клея. — Хороший коньяк. — Грустно сказала девушка. — Где они его взяли, интересно?       Мы сидели молча. Термос был уже пуст, глаза закрывались у обоих. Вера была немного грустной после разговора о моей матери, я был немного расстроен после встречи с Ниной. Басы из-за стены словно становились все громче и громче. Вера потерла виски, зажмурившись.       — А давай выпьем? — Вдруг предложила она, придвигая грязные из-под кофе чашки. — Понемножку. За твою маму.       — Вера, я не думаю, что это хорошая идея. — Я убрал свою чашку в сторону и, когда потянулся, чтобы забрать ее, девушка прижала кружечку к груди, словно это было ее самое большое сокровище.       — По пятьдесят грамулечек. — Взмолилась она, отмеряя на чашке ногтем пятьдесят грамм.       — Я за рулем.       — Вызовешь такси. — Отрезала она и схватила коньяк, откручивая крышку. В чашки полилась карамельная жидкость. Запах был хороший. Голове словно немного полегчало, когда я поднес чашку к носу. Пахло древесиной от коньяка и кофе от грязной чашки. Мне от пятидесяти граммов уж точно ничего не будет, даже запаха не останется. Вера уже поднимала тост за мою маму. Я, следуя ее примеру, в один глоток осушил чашку.       Мы разговорились, девушка напротив меня немного ожила. Через пять минут она предложила еще один тост, потом еще один. Я, пересиливая хмелевший организм, старался держаться за свой рассудок, видя, что взгляд Веры стал уже не таким твердым. Кому-то еще нужно разогнать детей по домам.       Заволновался я, когда увидел, что Вера продолжает себе наливать, даже несмотря на то, что я уже перестал соглашаться ее поддерживать.       — Вера, — начал я, — может, хватит? — Неожиданно девушка вскочила с места и, сделав несколько неуверенных шагов в мою сторону, запуталась в собственных ногах и начала падать. Я попытался поймать ее за талию, но она, вывернувшись, рухнула мне на колени. В ее дыхании чувствовался алкоголь, в глазах танцевали бесята.       — Не хватит. — Произнесла она мне прямо в лицо, пытаясь сделать серьезный голос. — Маменькин мальчик испугался?       Я ударился затылком о стену, пытаясь отдалиться от ее лица. Ее губы, пропитанные коньяком вдруг накрыли мои, руки крепко обвили шею.       — Вера…– Я все пытался увернуться от ее губ, оттолкнуть ее, но она надавила всем своим весом на мою грудь.       За спиной девушки послышался скрип открывающейся двери. Она резко отпрянула, обернувшись. Из-за яркого света снаружи в проеме были видны только два темных силуэта — парня и девушки, держащихся за руки. Они, так же, как и мы, замерли.       — Простите, — наконец послышалось из двери, после чего она резко захлопнулась.       Вера, словно в один момент отрезвев и осознав, что происходит, уставилась на меня.       — Илья… — произнесла она дрожащими губами, — Прости, я не хотела…