Грифелем по белоснежной бумаге

      Во вторник утром я проснулся пораньше — перед приходом Нины нужно было успеть привести себя в чувства и собрать все необходимое. Когда раздался звонок в дверь, я уже упаковывал в рюкзак большой термос с крепким чаем. И хотя я не думал, что сегодняшняя вылазка займет много времени и что буду я не один, как привык, изменять устранившимся традициям не хотелось. Поэтому в рюкзаке оказался еще один упакованный в несколько слоев фольги бутерброд и еще одна алюминиевая кружка.       — Доброе утро, — Поздоровалась девушка, когда я открыл ей дверь и пустил ее в тепло квартиры.       Я, обуваясь и закидывая на плечо тяжелый рюкзак, мысленно похвалил Нину за то, что она сменила свое обычное яркое пальто на неприметную черную куртку.       — Отец твой еще дома был, когда ты уходила? — Она только кивнула. — Видел, во что ты одета?       — Нет. Я ушла, когда он был в ванной.       А девочка-то догадливая. Я закрыл за нами дверь и пропустил Нину вперед на лестнице. Дом, казалось, еще спал, во дворе только какая-то старушка одиноко выгуливала хромого пуделя в забавной курточке.       Машина недовольно встретила нас примерзшими за ночь дверями. Я сначала отковырял пассажирскую дверь, потом свою и, запустив сонный двигатель, включил печку на максимум. Нина на соседнем сидении прятала замерзший нос в шерстяной шарф крупной вязки, все потирая раскрасневшиеся от стояния на морозе ладошки. По радио поздравляли с наступающим, обсуждали погоду, а потом поставили «Рождество» Би-2.       Настукивая ритм песни на руле я выехал из двора, все еще кутаясь в теплый пуховик.       — Я никогда не слышала эту песню. — Подала голос Нина, прерывая мое мычание под нос, которое я даже не заметил.       — Это Би-2. Старая песня. — Я и сам не часто слышал эту песню в последнее время, даже в преддверии праздников. По радио все больше крутили иностранные рождественские хиты. Девушка только кивнула и уставилась на длинную очередь за апельсинами, мимо которой мы проезжали.       Мне вдруг вспомнился последний раз, когда я ехал с Ниной куда-то на машине. В голову сами полезли какие-то отрывки из воспоминаний того дня: сначала неприятный звонок, потом поездка в больницу, а потом то, как мы стояли, прижавшись к друг другу в ярком коридоре пропахшем лекарствами, и оба плакали. Я бросил взгляд в ее сторону — она рассматривала что-то через лобовое стекло. Вспомнилось то испуганное выражение лица, которое я потом, кажется, даже видел однажды во сне, тот ее шепот, которым она говорила, что ей страшно. А потом ее дрожащая ладошка в моей, ее нежная кожа под моими губами.       Нина, кажется почувствовав на себе чужой взгляд, повернулась. Я резко перевел глаза на дорогу.       К аэропорту мы подъехали где-то через полчаса. Я остановил машину так, что можно было наблюдать за входом в терминал, но так, чтобы не платить за парковку.       В предновогодней суете не по погоде одетые люди спешили улететь, чтобы встретить новый год в тепле. В основном летели семьями, толкая за собой по несколько необъятных чемоданов и собирая по парковке разбежавшихся детей.       — И что мы теперь будем делать? — Спросила Нина, скидывая с плеч куртку.       — Ждать. — Я откинулся на сиденье. — По-идее, в аэропорт твой папа должен приехать за три часа до вылета. Рейс в два, так что часок посидим здесь. Мало ли, вдруг раньше приедет. Потом только пойдем внутрь. А то торчать два часа в терминале — подозрительно как-то.       — Понятно. — Кивнула она и замолчала. В машине повисла тишина, нарушаемая только нашим дыханием и тихим жужжанием включенной печки.       Я, наблюдая за входом в терминал, все ждал, когда же Нина не выдержит. Наверняка же напрашиваясь со мной, она не думала о том, как весело будет сидеть молча в машине часами напролет и пялиться в одну точку. Через пять минут она потянулась в карман за телефоном и, открыв какое-то приложение, стала листать фотографии, уставившись на экран. Мои ожидания были оправданы.       — Ты со мной зачем поехала? — Девушка вздрогнула от моего голоса, резко разрушившего тишину.       — Так… — Она замялась. — За папой следить.       — А сама что делаешь? — Я кивнул в сторону телефона, поникшего в ее руках.       — Простите. — Нина потупила взгляд.       Я понадеялся, что если покажу ей, что слежка — это совсем не то, что она себе представляла, то избавлюсь от ее компании. Не могу сказать, что она мне мешала, но я все-таки привык делать это один. Тем более, мне не хотелось никаких разговоров, если кто-то узнает, что я катаю ученицу на своей машине в неучебное время.       Немного приоткрыв свое окно я зажег сигарету, предварительно узнав у Нины, не против ли она. В салон залетел ледяной воздух, заставляя нас обоих поежиться.       — Вот бы сейчас где-нибудь на пляже валяться, а не вот это вот все. — Вырвались у меня вслух мысли, все никак не покидавшие меня при виде всех этих людей в пуховиках, но с соломенными шляпами, торчащими из сумок.       — Я никогда не летала на самолете. — Призналась Нина. Я, честно говоря, тоже никогда на самолете не летал, но решил промолчать.       — Что, папа на каникулы никуда не возит? — Удивился я, но как только это произнес, побоялся, что лезу не в свое дело.       — Он всегда занят. Мы с мамой на поезде иногда к ее родственникам в Краснодар ездим. У них там дача возле моря есть. А папа всегда работает.       Ну, нормально, — подумалось мне –, как семью на отдых свозить, так он занят, а как с какой-то фифой зимой в Колумбию — это запросто. Я, конечно, сказал Нине, что это может быть просто рабочей поездкой, но в глубине души сам в это до конца не верил.       В соседнего сиденья послышалось громкое урчание. Нина поерзала, обнимая живот руками.       — Голодная? — Спросил я, затушивая окурок в пепельницу. Девушка кивнула. — Что ж ты с утра не покушала? — Опустив голову она тихо произнесла:       — Проспала.       Я потянулся за рюкзаком на заднем сиденьи и, достав оттуда все, что заранее приготовил, протянул ей один из бутербродов.       — Ешь. — Бросил я, разворачивая слои фольги — мне тоже захотелось чего-нибудь съесть. — Мне тут голодные обмороки не нужны.       Больше ничего не сказав, Нина развернула свой сверток и с удовольствием впилась зубами в позавчерашний хлеб.       — Вон они. — Я указал на остановившееся неподалеку от входа такси, из которого вышел отец Нины и какая-то высокая блондинка. Мужчина доставал из багажника пару небольших чемоданов.       Нина замерла с кружкой в руке, уставившись на происходящее.       — Пойдем за ними внутрь. — Предупредил я ее, чтобы она допивала свой оставшийся уже остывший чай. Из рюкзака я сначала достал небольшую камеру, но потом, подумав, что будет подозрительно заявиться с ней в здание аэропорта и начать делать фотографии, решил ограничиться камерой телефона.       Двое уже скрылись за раздвижными дверьми терминала.       — Видите, Илья Сергеевич, я была права. — Заявила Нина на полпути к зданию.       — В чем?       — В том, что он летит не по работе. — Девушка требовательно смотрела на меня, кажется, ожидая, чтобы я подтвердил ее правоту.       — То, что он здесь с кем-то женского пола еще не значит, что поездка — нерабочая.       — Зачем тогда врать о том, куда он летит? — Не унимала она.       — Это еще ничего не доказывает.       Нина, поняв, что я не подтвержу ее догадки, замолчала и отстала на полшага.       В терминале еще с самого входа толпились люди. Из-за метеоусловий в других городах множество внутренних рейсов задерживалось, что, нужно сказать, играло нам только на руку — в толпе у нас было куда больше шансов раствориться и остаться незамеченными.       У стоек регистрации на рейс на Париж уже стояла очередь. Я подумал, как же, наверное, должно хотеться отцу Нины отдохнуть где-то от семьи, что он был готов лететь сначала четыре часа до Парижа, а оттуда пересаживаться на рейс до Южной Америки.       Мы остановились немного за углом, Нина, которую я не пустил вперед, все заглядывала на происходящее из-за моего плеча. Двое стояли в очереди, сохраняя около метра между собой, никаким образом не показывая, что их связывает что-то большее, чем, скажем, рабочие, отношения. Отец Нины помог девушке поднять тяжелый чемодан на весы около стойки, но это было скорее проявлением вежливости, чем чем-то другим.       — Ты ее знаешь? — Спросил я у Нины, когда девушка протянула паспорт и посадочный талон для регистрации багажа.       — Нет. Но, кажется, на билете было какое-то имя на «В». Длинное какое-то. Типа Валентина или Вероника. Не помню. Я не успела рассмотреть. Я вообще случайно их заметила. Папа из машины вышел, оставил пальто на заднем сидении. И я когда за своей сумкой потянулась, увидела, что они у него из кармана торчат.       — То есть, раньше ты ее не видела?       — Не видела. — Мужчина со своей спутницей направились в сторону таможенного досмотра. Это был последний шанс, чтобы сделать хоть какие-то фотографии их двоих, которые, хоть ничего и не доказывали, могли бы пойти хотя бы для количества.       Я все думал, как же незаметно запечатлеть этих двоих, когда не доходя несколько метров до металлоискателей увидел несколько зачахлых пальм в огромных кадках.       — Встань у пальмы. — Попросил я у Нины, немного наклонившись к ее уху.       — Зачем? — Девушка подняла на меня непонимающий взгляд.       — Мне нужно их сфотографировать. Было бы странно, если я бы стал фотографировать пограничников.       Нина, кивнув, вприпрыжку подбежала ближе к пальмам и обняв одну из них, широко и наигранно улыбнулась, глядя в камеру моего телефона. Я постарался сделать так, чтобы сзади нее было хорошо видно ее отца, как раз снимающего с запястья крупные часы и девушку, которая рылась у себя в сумке.       — Еще одну. — Крикнул я Нине, видя, что она уже собирается возвращаться ко мне, а задний фон все никак не выходил достаточно четко. Нина, недовольно скривилась, вернулась к пальмам и, снова посмотря в объектив, высунула язык ровно в тот момент, когда я нажал на кнопку съемки на экране.       — Молодой человек. — Голос из-за плеча заставил меня вздрогнуть. — Фото- и видео-съемка в здании терминала запрещены. — Около меня стояла маленькая женщина в форме сотрудника аэропорта.       — Простите. Как отказать, когда ребенок просит? — Я постарался сделать очень сожалеющие выражение лица. Женщина понимающе улыбнулась и сказав, чтобы больше такого не повторялось, направилась по своим делам.       — Я не ребенок. — Громко заявила вдруг возникшая возле меня Нина.       — А кем мне тебя надо было назвать? — Поинтересовался я, пряча телефон во внутренний карман куртки. — Это ты еще фотографии не видела — точно ребенок. — Девушка недовольно скривила губы. — Не думаю, что нам тут есть, что ловить. Тем более, ходят тут, вон, контролируют.       — Ну давайте останемся хотя бы посмотреть?       — Что посмотреть? — Не понял я.       — Ну как они уйдут. Может, что-то все-таки будет. — Я понял, что так просто свою неправоту Нина не признает. Облокотившись о стенку подальше от того, где проходили по очереди через металлоискатели папа Нины и блондинка на «В», мы, говоря ни о чем, продолжили смотреть за ними.       Как я и предполагал, ничего не произошло. Двое просто прошли досмотр багажа и направились на паспортный контроль, который нам уже не было видно. Я, ликуя внутри по поводу того, что оказался прав, направился к выходу из терминала.       По пути из аэропорта мы почти сразу же встали в пробке — где-то впереди случилась какая-то авария. Съехать с автострады я никак не мог — нужно было ждать, пока приедет полиция и разберется с произошедшим.       — Илья Сергеевич, — Нарушила Нина молчание, когда ей надоело смотреть по сторонам. — А почему вы в школе работаете тогда?       — А чем я должен заниматься?       — Ну, вы же… — Девушка не знала, как меня назвать. — Детектив. — Я, не в силах сдержать смех, ухмыльнулся.       — Я не детектив. Это так… Стою на страже города и выслеживаю плохих парней. Брюс Уэйн, короче, местный.       — И разве вам не нравится? — Смутилась Васильева. А кому такое вообще может нравиться?       — Это не совсем то, чем я хотел бы заниматься в жизни. — Признался я, крепче сжимая руль.       — А чем хотели бы?       — Не слишком ли много вопросов? — Я оборвал ее на полуслове — обсуждать эту тему со своей ученицей мне точно не хотелось.       Несколько минут мы сидели в тишине, я выкурил еще одну сигарету.       — А что сделал мой папа? — Девушка резко развернулась ко мне. Я переспросил, не совсем понимая суть вопроса. — Ну, вы сказали, что выслеживаете плохих парней. А мой папа ничего плохого не делал. — С неподдельной верой произнесла она.       — Это у твоей мамы спросить надо, на какой мозоль он ей наступил. — Я пожалел о сказанном, как только слова сорвались с моего языка.       — А при чем здесь моя мама?       — Ни при чем. — Отрезал я, надеясь, что дальнейших вопросов на эту тему не будет.       — Вас наняла моя мама? — В глазах девушки застыл неподдельный ужас.       — Я обычно не говорю о своих заказчиках. — Фраза явно всплыла в моем сознании из какого-то давно посмотренного западного фильма. Звучало как-то уж слишком пафосно, но, кажется, сработало. О заказчиках я не говорил, потому что обычно говорить о них было не с кем.       — Вы говорили, что папу подозревают в измене. Это мама, да? — Стеклянные глаза девушки смотрели куда-то через меня. Подтверждения ей не требовалось. Она разомкнула губы, чтобы что-то сказать, но, передумав, тут же закрыла рот. Она замерла, как рыба — то открывая, то закрывая рот, но ничего не говоря. Кажется, в неподвижных глазах рушилось привычное устройство мира.       По радио Шевчук тихо пел о том, что останется после него.       Вряд ли Нина подозревала, что происходило прямо у нее под носом все это время. Девушка, выросшая в счастливой семье, вдруг поняла, что все это — просто ложь. Что все это утекает через пальцы, не оставляя ничего, кроме воспоминаний, да и те — явно покореженные детским воприятием мира.       — Почему мне ничего не сказали? — Риторически спросила Нина.       — Не думаю, что твои родители, хотели, чтобы ты волновалась из-за этого.       — Почему все всегда пытаются оградить меня от волнения ложью? — Голос девушки стал каким-то совсем взрослым, по моему позвоночнику пробежал холодок.       — Они разберутся. Не лезь в это лучше всего. — Наверное, мои слова в тот момент не имели никакого смысла — это я был тем, кто в первую очередь втянул ее в это, а теперь я уверял ее, что лучше в это ей не лезть.       — И что теперь будет? — Девичий взгляд сосредоточился на моем лице. Я понял, что скрывать с этого момента что-то, что касается ее родителей было бы глупо.       — Если я найду доказательства того, что твой папа изменяет твоей маме, то по брачному договору она заберет и тебя и все, что есть у твоего отца.       — Зачем ей все это?       — Я не знаю, Нина. Не все люди такие, какими кажутся. Даже самые близкие люди.       По щеке девушки скатилась одинокая слеза.       — Я не понимаю. — Всхлипнув, Нина спрятала лицо в ладони. Плечи под пуховиком начали мелко дрожать.       — Нин…— Я не знал, как успокоить девушку, у которой явно начиналась истерика. — Ты зря сейчас плачешь. Может это все — неправда. Может не изменяет твой папа никому. В отношениях не все так гладко, как кажется. Бывает — поссорятся, помирятся.       Делить все на белое и черное, было явно одним из самых любимых занятий Нины, судя по ее реакциям. Мне не верилось, что еще каких-то шесть лет назад я был таким же наивным. А потом началось — сначала папы не стало, потом мамы. Мне казалось, что в свои двадцать пять я прожил еще как минимум пятерку лет сверху.       Нина все всхлипывала, отвернувшись к пассажирскому окну. Моя рука потянулась к ее плечу, крепко сжимая его. Девушка, удивившись, повернулась ко мне заплаканным лицом. В глазах опять промелькнул тот момент, когда я прижимал ее, заплаканную, к себе в больнице. Под ладонями я будто снова почувствовал копну ее мягких волос, в которые тогда, не понимая, что делаю, зарылся пальцами.       Заговорил я только, когда она посмотрела мне в глаза.       — Послушай, — Моя рука все еще сжимала ее плечо через пуховик. — Твои родители — взрослые люди, они точно смогут разобраться в своих проблемах. Ты изменить ничего не можешь. У тебя важный год — экзамены, поступление. Я не хочу, чтобы ты пожалела потом, что думала не о том, о чем нужно.       Нина, еле заметно кивнув, отвернулась и заплаканными глазами посмотрела через лобовое стекло на пробку перед нами. Моя речь ее явно не убедила. Я достал из бардачка коробку салфеток и протянул ей.       — Знаешь, когда умер мой папа, все, во что я верил, все в один момент разбилось.— Я тоже начал наблюдать за светящимися «стопами» машин впереди. Слова полились как-то сами собой. — Вот как будто кто-то стакан уронил, из которого пил всю жизнь. Был человек и вдруг его не стало. И как будто вместе с ним не стало и меня прошлого. Знать всю жизнь, что у тебя есть отец, глава семьи, что маме есть на кого положиться. А потом в момент оказаться самому. Есть ситуации, которые делают нас взрослыми за ночь. Они делают больно, переворачивают с ног на голову все устрои, но после них ты становишься мудрее. Что бы не произошло у твоих родителей, я не думаю, что они хотят, чтобы это хоть как-то навредило тебе. И я представляю, что сейчас ты злишься на них, думаешь, что они врали тебе все это время, что не доверяли тебе. Я так злился на папу, когда он умер. Знаю, звучит глупо, но да, я злился на него. За то, что он оставил нас, за то, что не предупредил, за то, что не научил меня, как это — жить без него. А тебе придется сжиться с мыслью о том, что твои родители — не идеальные, что они врут, изменяют, принимают не самые лучшие решения. К сожалению, не все наши кумиры оказываются такими идеальными, как мы их представляем.       Я вдруг понял, что все время, что я рассказывал, Нина смотрела на меня удивленно распахнув глаза.       — Илья Сергеевич, — Она не знала, что сказать. Я, если честно, тоже не знал. — Спасибо. — Еле слышно сказала она, опуская глаза и, откидываясь на сиденье, обнимая себя руками.       Простояли мы еще с четверть часа, до моего дома доехали молча.       — С наступающим. — Бросила она, когда вышла из машины, будто ничего того, что случилось, на самом деле не было. Будто мы два часа прорешали интегральные уравнения.       — С наступающим. — Я поставил машину на сигнализацию и, с каким-то странным чувством легкости поднялся по лестнице на третий этаж.