Сезон охоты

Червонца ввели в кабинет и усадили на стул, напротив Виленского. Роман посмотрел на него диковатым взглядом, как бы говоря ему: «Банкуй, твоя власть. Уж я бы с тобой разобрался»! Яков, впрочем, не обращая внимания на арестанта, преспокойно выдвинул ящики стола, и, чуть подвинувшись, сказал: — Здравствуйте, Роман Георгиевич. — И вам не хворать, Ваше Благородие, — произнёс он с полунасмешкой. Он старательно натягивал маску апатичности и безразличия, но этим было сложно обмануть опытного Виленского. Некоторые изменения в психике Рянкова стали заметны жандарму, и тот решил воспользоваться ситуацией. — Знаете, я проанализировал ваше дело и нашёл некоторые противоречия… В глазах арестанта ожидаемо зажглись огоньки. Интересно, клюнет ли он на такую наживку? — …и вот, я подумал, что нам неплохо было бы обсудить кое-что. Сравним, насколько соответствуют они вашим мотивам… — Говорю сразу: не соответствуют и не могут соответствовать, — перебил допросчика Роман. — Нечего мне шить политическую статью, я здесь ни при чём! Ну да, было дело, хотел на кабана сходить, так это что, преступление, за которое сразу в Шлиссельбург? «Ишь ты, — усмехнулся про себя Виленский. — Заглотил наживку прямо вместе с удочкой». До чего же просто расколоть молодого парня, ещё не научившегося скрывать свои взгляды и эмоции… Но всё же не стоило недооценивать Червонца — это был серьёзный противник. При прошлой отсидке он прославился тем, что устраивал бунты против режима содержания, получил плетей за то, что вылил жандарму на голову похлёбку, сказав, что свинное — свиньям, а он — человек и всякую гадость есть не будет. Получив плетей и угодив в карцер, Роман объявил голодовку. Его состояние ухудшилось, и пришлось доставить осуждённого в больницу. Там он через сестру милосердия связался с адвокатом и попросил его дать оценку действиям жандарма, применившего телесные наказания, официально упразднённые. Роман торжествовал: он смог обратить ситуацию в свою пользу, и когда он поправился, его отправили в другую тюрьму. Но и там он долго не продержался — стал жаловаться на боль в ногах. Они синели и пухли, и потому Рянкова снова доставили в больницу, и врачи не могли понять причину странной патологии. Роман же, будучи человеком хитрым и предусмотрительным, время от времени перетягивал свою ноги шнурками, дабы они пухли и болели. Таким образом, он провёл остаток срока в больнице и остался вне поля зрения жандармерии и полиции. Недоработка компетентных органов, позволила ему спокойно вернуться в Питер и продолжить свой промысел. Это была вторая судимость, на этот раз за расплату фальшивыми купюрами, как он сам объяснил, это то, что заслуживает купец-обманщик, продающий людям порченный товар, или обсчитывающий их при выдаче сдачи. Первую получил за обычную потасовку, когда в пылу драки ранил своего товарища, но поскольку Рянковы предпочли оплатить лечение, отделался Роман лишь недолгим сроком, и вскоре вышел, но на пользу это не пошло. Теперь он уже в третий раз мог оказаться за решёткой, и вряд ли ему отделаться мизерным сроком. — Вот я про то и говорю, — меланхолично ответил Виленский, и в следующий миг поставил на стол рамку с портретом Ани, положил политическую листовку и подпольные карикатуры на царя. — Мы вместе проанализируем ваше дело. Рянков аж вспотел, увидев рядом с собой портрет сестры. Ему казалось что Анька вопросительно и серьёзно смотрит ему прямо в глаза, будто говорит ему, что надо быть верным своим убеждениям, что он со всем справится. В то же время, он помнил и день незадолго до её ареста, когда она, обняв брата на прощание, сказала: — Ромочка, не волнуйся за меня — я выберусь, я буду жить! Наше дело не бесполезно, мы учимся объединяться! Не выжила… Ромка тяжело переживал её гибель, и на похоронах плакал так, как не плакал с самого детства. — Клянусь, Анюта, я не предам твоё дело! — говорил он позже, приходя на её могилу. Всё это вихрем пронеслось в голове Червонца, когда он увидел перед собой портрет Ани и папку с её делом. Нет никаких сомнений: жандарм хорошо изучил дело Аньки, решив, что с Романом удастся повторить те же приёмы и вызвать его на откровенность. — Вот я смотрю, вас меньше не становится: с каждым годом всё больше человек хватаем, попавшихся на антигосударственной деятельности. Охота вот вам молодость свою губить? — Они борются за свои идеалы и готовы за них пострадать, — спокойно ответил Роман. — Их цель — революция и наступление социальной справедливости — Якобинцы тоже так думали, — усмехнулся Виленский, чувствуя, что Червонец становится чуточку откровеннее. — Да вот мало того, то остались не у дел, так ещё и лидера их Наполеон обезглавил. Зря только всю Францию разорили. И вы что, тоже на голом энтузиазме и желании «вешать буржуев» собрались делать революцию? Вопрос был явно с подвохом. Попахивало откровенной провокацией, что почувствовал и сам Червонец. Надо было выпутаться и не пропустить ход, тем самым отдав инициативу в руки Виленскому. — Если у кого-то такое желание возникает, ничего удивительного. Но что делать, если народные массы поддерживают такие лозунги? «Выкрутился, молодец», — мысленно похвалил своего оппонента Виленский. — Общественное мнение — штука переменчивая, не так ли? Сегодня они будут устраивать демонстрации против царя, а завтра кричать ему «ура». Контратака Червонца прошла успешно: он смог выкрутиться, не навлеча на себя лишних подозрений. Виленский же готовился задать новые провокационные вопросы в надежде, что Червонец проговорится. Он решил последовать старой тактике: начал разговор о чём-то постороннем, о судьбе народа, о программе социалистов-революционеров, о том, что институт брака в привычном виде себя исчерпал. Ему-то повезло — женился по любви, а вот его сослуживцы, навскидку он мог назвать пять фамилий, по настоянию родителей выбрали себе жён. — Вот так-то — крепостничества больше нет, а всё равно кто-то за тебя решает, с кем тебе жить, — вздыхал Виленский. Надо было показать предрасположенность к Червонцу. И Роман всё меньше замыкался. Яков виделся с его сестрой, присутствовал на одном из последних допросов, и помнил, с какой яростью Аня отстаивала свои взгляды, и она точно так же говорила о том, что «бомбистов» будет всё больше, и надо бороться с причиной, а не со следствием, и что гнойная рана будет дальше отравлять организм, пока не сожрёт его окончательно. Так прошло около трёх часов. Очевидно, решив, что Рянков расслабился, усыпил свою бдительность, Виленский пошёл ва-банк. — А вот ваша сестра… чем она руководствовалась? — Простым альтруизмом, — ответил Роман. — Её цель была — помочь людям, пусть это будет хоть капля в море. Она однажды научила крестьянских детей читать. Сказала им: «научитесь читать, подарю вам книжку». И они согласились. Всей гурьбой бросились учиться. Они, несмотря на вдалбливание им в голову мысли, что учение не нужно, стремятся к знаниям, но что вместо этого? походил год в приходскую школу и всё? Научился читать помаленьку, и дело с концом? Нет уж, тёмный народ — это палка о двух концах. Сегодня я скажу им «фас», они пойдут в атаку, хоть с голыми руками на дворец, а среагируют ли они на ваше «фу»? Как бы не так — грядёт революция, и первыми на острие удара окажетесь вы. Да-да, не царь, и не господа либеральные буржуа, любящие картинно повздыхать о нуждах народа, а вы, отправляющие людей в тюрьму на неадекватно большие сроки! Так что ждите: пар скоро сорвёт крышку, и тогда пули и гранаты полетят именно в вас! Вы нужны режиму исключительно как цепные псы, но не стражи госудасртвенной безопасности! — Вот, как заговорили? Я немного наслышан о марксизме, — Виленский чувствовал, что развязка близка. — И там говорится, что революция должна случиться в Англии или Германии, всё-таки оплот всей системы. А что же вы ловите в России? — Англия — это там, Германия — тоже, а Россия — вот она, нам здесь жить. И мы не имеем права сидеть и ждать, пока кто-то у себяя сотворит революцию. Принцип коллективизма не предполагает перевода стрелок и перекладывания обязанностей друг на друга. — И потому, Роман Георгиевич, что же вы решили? — Начать с себя. Личный пример всегда заразителен. Сколько же можно думать «успеется», когда агитация даёт нулевой эффект? Если нас никто не хочет слушать по-хорошему, придётся по-плохому. Виленкий торжествовал. Только что Червонец надолго прописал себя на каторге. — Что ж, Роман Георгиевич, теперь уже нескоро увидимся, — насмешливо улыбнулся Виленский. — Выкуси! — процедил сквозь зубы Роман. — Тюрьма не продержит меня вечно! Настанет час, когда и до вас долетят пули! не доходит через слово, дойдёт через пулю! Вы — просто цепные псы режима, и вы же первые ляжете в защите их капитала! «Господи, весь в сестру», — подумал Яков, покидая кабинет. Почему-то угрозы Рянкова он воспринял очень даже серьёзно, и потому практически еженедельно, после суда, отправлял запросы к месту его заключения, интересуясь его судьбой. Да, Роман притих, выглядел подавленным, однако Виленскому слабо верилось, что рецидивист, только что получивший третью судимость, вдруг так резко присмиреет, учитывая его опыт в организации бунтов. — Умная собака кусает молча, — говорил Червонец. Так и случилось: по прошествии двух лет отделение гудело, как растревоженный улей: Рянков снова на свободе.