Маргаритки

      Всякий зверь боится оказаться в клетке — в неволе, в страхе и отчаянии, за крепкими прутьями, душащими не физически, но морально, вызывая панику, желание вырваться или наоборот, сжаться в комок, лишь бы забыть о факте собственного заключения. Тигр ненавидел клетки, слишком часто он оказывался запертым — в чужом сознании, в темном холодном подвале приюта за десятком тяжелых замков, на цепи, как какой-то бешеный пес. Ацуши же...       Ацуши хотел быть плененным.       Это был самый большой его страх и самое больное его желание, может, это было проявлением гипотетически существующей детской травмы — не может не быть последствий такой тяжелой жизни, какая у него была давным-давно. Ужасы, которые с ним происходили, казались ему просто страшным ночным кошмаром, ирреальным, слишком далеким от того, что он имел теперь, но осадок прежней боли остался и действовал на него, как наркотик — хотелось еще, хотелось повышать дозу и жить с этим, нести бремя жалкого, слабого человека. Накаджима жил с болью всю жизнь и больше не мог без нее, и если раньше она приносила одни лишь страдания, то теперь у него был наставник, способный показать, как получать от нее удовольствие.       У них с Дазаем были замечательные, здоровые отношения, которые постепенно перерастали в нечто большее — привязанность, дружба, симпатия, влечение, первый поцелуй, первый секс и, наконец, искренняя глубокая любовь. Однако они перешли грань. Они доверились друг другу, открылись осторожно и боязно и обнаружили в себе то, о чем многие предпочитают умалчивать, боясь осуждения — грязные желания, странные предпочтения, но дикая жажда удовлетворения через перверсии. Наверное, странно делать друг другу приятно, причиняя или получая боль, подчиняя или подчиняясь, однако эта напряженная игра расслабляла, увлекала и раскрепощала, топя в себе, как в глубоком вязком омуте с тысячью ехидных чертей.       Только с Осаму Ацуши мог позволить себе играть капризного, маленького и нуждающегося во внимании мальчика, который всегда был в нем — просто глубоко внутри, забытый, спрятанный за жесткими табу и строгим отношением к себе. Только от него парень мог получить удар по лицу и начать течь от возбуждения — не потому, что боль действительно может быть настолько приятной, но потому, что она становилась таковой из-за него, человека, которому он всецело доверял, которого обожал всем сердцем и душой.       Дазай принял его, и это помогло Накаджиме принять самого себя. Поэтому он хотел стоять на коленях перед ним и умолять о близости, поэтому он хотел ходить за ним на коротком поводке и отключать разум, выполняя приказы, отдавая всего себя в руки самого дорогого человека. Поэтому он был нижним, а Осаму — его верхним.       — Нравится? — тихий хриплый голос над ухом и рука на плече. Ацуши внутренне напрягся, не отводя взгляда от большой собачьей клетки, стоящей прямо в центре комнаты.       Они сняли номер в БДСМ-клубе — отличный вариант для тех, кто хочет попробовать что-нибудь новенькое, но не хочет раскошеливаться на дорогие громоздкие девайсы, которые после пары игр определенно начнут покрываться пылью и отойдут в забытье. Сегодня, здесь и сейчас их не интересовали паддлы, флоггеры, плетки и стеки, в рядок выстроенные за стеклом длинного шкафа, им не нужна была кровать с кольцами на спинке, не нужны были веревки, наручники, наножники, распорки... Только клетка. Только пет-плей, контроль и строгая дисциплина — Накаджима сам об этом попросил. Он хотел переступить через свой страх, исполнить свою маленькую порочную прихоть, и его возлюбленный не мог ему отказать.       — Да, — выдохнул парень, и Дазай поцеловал его в висок, положив ладонь ему на макушку.       Истерики Тигра не было слышно под прикосновением мужчины, под холодной заботой Исповеди — Ацуши нуждался в том, чтобы заглушить голос своего внутреннего зверя, отчаянно сопротивляющегося желанию хозяина.       — Все будет хорошо, котенок.       Осаму обошел парня и встал перед ним, мягко накрывая его щеки холодными пальцами. Теперь Накаджима смотрел на него, чуть боязно, но благодарно, в ожидании приказа — однако того не последовало. Руки Дазая скользнули вниз, к воротнику рубашки, подцепили галстук и развязали его, стягивая совсем, чтобы накрыть им глаза Ацуши и сделать узел на затылке. Теплая темнота без единого светлого проблеска внушала ощущение безопасности, но с ним — дикий страх неизвестности, вызывающий нервную дрожь в руках. Мужчина расстегнул его рубашку, распахнул ее, привычно оглаживая ладонями гладкую грудь, и задел большими пальцами соски.       — Руки за спину, — тихо сказал Осаму, и парень подчинился; он как раз не знал, куда ему их деть. Ощущение чужих пальцев на обнаженной коже пропало.       В сознании вновь забилось встревоженное животное, зарычало, изогнулось, нервно осматриваясь и впиваясь когтями в душу — но ничего не было видно. Накаджима слышал: Дазай отошел на шесть шагов влево, звенькнул льдом о ведерко для шампанского, в котором не было бутылки, и вернулся, бесцеремонно вплетая тонкие пальцы меж прядей пепельных волос на его затылке. Ацуши прерывисто вздохнул, приоткрыв рот. Лед коснулся верхней губы, нижней, скользнул по подбородку и ниже, по шее, грудной клетке и животу, сделал круг около пупка и пошел обратно вверх, вызывая колючие мурашки, стремительно покрывающие кожу рук.       Осаму поцеловал его, ведя тающим льдом по его соскам, притянул к себе ближе, надавив на затылок, и скользнул языком в жаркий рот, углубляясь и чуть склоняя голову набок. Накаджима коротко простонал, отвечая с той же нежностью, ведя языком по чужому и едва соприкасаясь зубами, ему хотелось отблагодарить Дазая за эту обходительность и мягкость, но тягучее молчание в этот самый момент нарушать было нельзя. Прохладная струйка воды скользнула по телу, Осаму убрал руку с затылка Ацуши и торопливо расстегнул его брюки, просовывая вторую, со льдом, ему в белье. Парень глухо замычал в поцелуй, поводя руками за спиной, в паху потяжелело, член встал крепче под контрастными ласками Дазая — горячая ладонь, теплая смазка, холодная вода и приятное чуткое давление пальцев именно там, где нужно.       — Х-хозяин... — выдохнул Накаджима, опуская голову и хватая ртом воздух — такое начало было неплохим разогревом перед настоящей сессией, и скрыть это было невозможно.       Осаму читал его, наблюдал за ним, смотрел на него: дрожащие бедра, поджимающийся живот, порозовевшие едва набухшие соски и влажные губы, чуть покусанные и стиснутые в тонкую линию — все в Ацуши говорило о том, что ему хорошо, недостаточно, чтобы кончить, но достаточно, чтобы расслабиться. Вынув руку из его штанов, мужчина отбросил совсем маленький, почти до конца растаявший кусочек льда, дернул рукава рубашки вниз, собирая ткань у согнутых за спиной Накаджимы локтей, затем стянул брюки вместе с бельем до лодыжек, терпеливо согнувшись напополам и вновь прямо встав.       — Перешагни. Сними рубашку. Руки снова заведешь за спину.       — Да, хозяин, — вырвалось дрожащее.       Парень подчинился, хоть он и чувствовал себя не совсем в своей тарелке, полностью обнаженный, открытый, но... зависимый. Подчиненный. Любимый. Дазай знал Ацуши всего, видел его везде, касался каждого сантиметра его кожи и смотрел на него так вожделенно, что такой взгляд нельзя было не счесть комплиментом. Действительно ли такой неловкий трусливый саб может вызывать столько желания у доминанта? Дело было скорее не в их ролях, а в том, кем они являлись друг другу, поэтому Осаму так его хотел, поэтому не злился из-за его смущения и скованности, а умилялся этому и поощрял его лаской.       — На колени, — мягко сказал Дазай, надавливая парню на плечо. Накаджима сглотнул и сел на пятки, подобрав ноги под себя, его руки все еще были сложены за спиной, а голова опущена.       «Он заставит меня взять в рот?» — невольно подумалось Ацуши, но ничего не происходило, только чужие пальцы мягко сдавливали его плечо, словно ободряюще. Затем ладонь Осаму переместилась ему на шею, скользнула на затылок к макушке, нежно поглаживая и перебирая светлые прядки, а потом мужчина убрал ее. Звериная паника вновь начала нарастать в глубине души.       — Все в порядке, котенок. Ты умница. Дай мне свои руки.       Накаджима наугад протянул свои дрожащие руки к Дазаю, вкладывая свои ладони в его, и сразу стало спокойнее, сразу стало теплее, хотя пальцы его возлюбленного были прохладными.       — Ты готов?       Ацуши нервно кивнул. Вокруг шеи обернулась плотная полоска кожаного ошейника, и Осаму затянул его, напоследок проведя подушечками пальцев за ухом. Блаженный вздох сорвался с губ саба — чувство давления дарило ощущение абсолютной принадлежности, безопасности в руках хозяина, свободы в неволе. То, что Тигр так ненавидел. То, что Накаджима просто обожал.       — Я проведу тебя, — Дазай осторожно потянул за кольцо ошейника, вынуждая Ацуши опуститься на четвереньки, и направил его вперед, в сторону клетки. Парень коснулся рукой прутьев, окаймляющих вход. Страшно стало всего на мгновение, но он двинулся внутрь и сел, подогнув под себя колени, на мягкую чистую подстилку из приятной ткани. Осаму больше не касался его — и не мог коснуться.       Дверца клетки закрылась. Щелкнул замок.       — Снимешь повязку? — Это был не приказ — вопрос, и это было самым нежным проявлением заботы в их сегодняшней игре.       — Я... Пока нет, хозяин.       Накаджима повел плечами, он даже не соприкасался с клеткой, но чувствовал ее вокруг себя, и чувство это было будоражащим — и в плохом, и в хорошем смыслах. Парень довольно долго сомневался, прежде чем протянул руку и коснулся прутьев, провел по ним ладонью, одернул пальцы, словно от удара током. Дыхание участилось, плечи напряглись, включился инстинкт «бей или беги», пульсирующий в сердце, тревожащий душу и разум, и Тигр внутри заревел, почти причиняя физическую боль своим недовольством, своим страхом, своей яростью.       — Осаму! — вскрикнул Ацуши, просунув пальцы через прутья, почти не заботясь о том, что позвал его не уважительно, а по имени, и Дазай коснулся его пальцев своими, разгоняя тихую истерику, бушующую внутри штормом.       — Я здесь.       Накаджима не хотел снимать повязку. Он боялся осознать реальность окружающей его клетки, боялся посмотреть на Осаму, боялся увидеть самого себя краем глаза, свое обнаженное тело.       — Не молчи, котенок. Говори со мной. Пожалуйста. — Низкий тембр тихого голоса Дазая успокаивал, и Ацуши чуть расслабился, едва сжимая его пальцы.       — М...       — Хм?       — М-мяу, — пискнул парень, смущенно краснея.       — Ты мой хороший, — в словах Дазая слышалась улыбка. — Все в порядке. Клетка не опасна, наоборот, она тебя защищает, — ласково произнес мужчина. — Сними повязку, — и теперь это был приказ.       Чуть повременив, Накаджима отпустил его пальцы и потянулся развязать галстук — он не мог ослушаться своего хозяина. Свет резанул по глазам, парень зажмурился и заморгал, привыкая, и посмотрел на Осаму, стоящего на корточках перед ним по ту сторону клетки. Ацуши прошибло горячей дрожью, он торопливо отвел взгляд, складывая руки на коленях, и согнулся, сжался, повторяя про себя, что клетка его защищает. Она не опасна. Это только в его голове. Это всего лишь его больные, ассоциативные чувства. Тигр... молчал, спрятав морду в лапы, Накаджима не понимал, он был настолько зол или настолько испуган, что почти сдался? Его зверь словно не мог поверить в слова Дазая, отрицал их истинность, не желал принимать поражение и допускать пленение себя и своего хозяина.       — Если ты будешь просто сидеть, ничего не произойдет, — сказал Осаму и сел, скрестив ноги.       Да. Нужно двигаться. Ацуши неуверенно поднял взгляд, осмотрелся — клетка была достаточно большой, чтобы в ней можно было развернуться, поэтому он опустил руки на подстилку, вставая на четвереньки, и сделал шаг, другой, приближаясь носом к прутьям клетки и обнюхивая их, как самый настоящий любопытный кот. Затем парень вправду развернулся, стараясь игнорировать присутствие Дазая и его обжигающий пытливый взгляд, сделал круг и лег набок, подложив руку под голову. Накаджима все еще не чувствовал себя в безопасности, но он чувствовал удовлетворение происходящим — выше страха могло быть только желание.       — Как ты?       Конечно, Осаму беспокоился о нем. Он прекрасно знал, сколько Ацуши пришлось пережить в приюте, с осторожностью перемежал поощрения и наказания и очень переживал по поводу их самых первых сессий, когда даже пресловутые удары ремнем могли спровоцировать триггер. Дазаю нравилось бить и нежить, чередовать ласку и строгость, несколько раз у него даже получалось доводить Накаджиму до сабспейса и единожды — до сабдропа. Последнего он больше не собирался допускать. Его мальчик заслуживал лучшего.       — Маргаритки... — выдохнул Ацуши, и у Осаму все внутри похолодело — правда, напрасно.       — Котенок, это не наше слово, — сказал мужчина, пытаясь спрятать дрожь в голосе, но сорвался, проглотив последний слог.       — Я знаю.       Парень сжался в комочек, обнимая себя, он чувствовал себя настолько странно, что это хотелось выразить словами, но не используя «да» или «нет» — они почти не имели никакого значения в подобного рода играх. Сабмиссив мог сколько угодно умолять доминанта остановиться, но останавливался тот только если слышал из его уст стоп-слово. Сорвавшиеся с языка «маргаритки» должны были стать чем-то промежуточным, вроде «желтого» в системе «светофора», которая у них не прижилась, но так выпаливать их было как минимум неуважительно по отношению к доминанту — потому что это не обсуждалось заранее.       — Ты можешь подняться?       Накаджима не мог. Единственной реальной вещью в комнате казалась лишь подстилка, на которой он лежал, она была мягкой, теплой, и с нее не хотелось вставать. Не хотелось вновь оказываться напротив прутьев. Не хотелось...       — Ацуши. Поднимись.       Задержав дыхание, парень покорно поднялся — ни за что он не ослушается приказа — и вновь сел на колени, смотря на Дазая: не в глаза, но в лицо, сосредоточив взгляд на его губах. Мужчина протянул руку вперед и просунул пальцы между прутьев.       — Будь хорошим котенком. Оближи.       Накаджима так сосредоточился на своих ощущениях и страхах, что совсем позабыл о той части, где у него должно крепко встать. Он осторожно приблизился к стенке клетки, сжал пальцами прутья по обе стороны от руки Осаму и прикрыл глаза, ведя языком меж фаланг. Веки вовсе сомкнулись, Ацуши увлекся, вылизывая и посасывая чужие пальцы, мотая головой, тяжело и неровно дыша, но это и вправду помогло — тело затопило предвкушающим жаром, а тревога осталась где-то на втором плане.       — М-м-м... ха... — он выпустил пальцы изо рта и вытащил язык, пытаясь отдышаться, слюна стекла из уголков рта и теперь блестела на губах и подбородке. Дико захотелось и вправду отсосать Дазаю.       — Умница, — Осаму провел языком по собственной руке, которую Накаджима так усердно вылизывал, и это получилось... слишком интимно. Лично. Парень сглотнул, начиная заводиться. — Тебе хочется выйти из клетки?       — Да, — завороженно выдохнул Ацуши.       — Почему? — вопрос был закономерным, но у него была своя цель — открыть вместе с ответом степень терпения Накаджимы, ведь само нахождение в клетке было для него тяжелым.       — Потому что я хочу быть ближе к своему хозяину.       Против воли Дазай заулыбался и закусил губу — это было наилучшее развитие событий. Ацуши наконец-то стало хорошо, Ацуши проникся и захотел играть — большего мужчине и не было нужно.       — Моя милая киска, — нежно протянул он и поднялся с пола, оглядываясь по сторонам. — Где же... Подожди.       Осаму отошел, чтобы покопаться в ящичках стоящего в стороне стола и что-то взять, и вернулся — вещь, которую он держал в руке, тихонько позвенькивала.       — Держи. — Между прутьев на подстилку упали зажимы для сосков — с бубенчиками; Ацуши осторожно взял их в руку, нежно краснея. — Надевай. Они должны быть на тебе пять минут. Пока они на тебе, можешь делать с собой все, что захочешь. Даже то, за что я мог бы наказать тебя, — Дазай хитро улыбнулся. — Это приказ.       Сглотнув, Накаджима нацепил зажимы на соски и смущенно осмотрел себя, потер прижатую кожу, прерывисто вздыхая. «Что захочу?..» — невольно подумалось, и парень тоже улыбнулся, самыми уголками губ, чувствуя себя немного раскованнее, лег на спину, согнув ноги в коленях, прикрыл глаза, обнимая себя. Руки скользнули по плечам, груди, задев бубенчики, Ацуши закусил губу, ведя ладонью вниз по животу и касаясь самыми кончиками головки члена. У него вправду получилось возбудиться. Он стал ласкать себя чуть уверенней, но мягко, ненавязчиво, даже не сжимая в руке горячую влажную плоть. Вторая ладонь стала поглаживать внешнюю сторону бедра, сминать, чуть царапать ногтями — ах, на него же смотрел Осаму... Накаджима чуть прогнулся в спине, приоткрывая рот и облизывая губы, и развел колени — пускай хозяин смотрит на него, пускай видит, каким развратным может быть его котенок.       — Еще четыре минуты, малыш. Постарайся не кончить.       — Ха-а... Хозяин... — «Даже то, за что он мог бы наказать меня?..» Ацуши вздрогнул и нежно простонал: — Ос-саму... Осаму, Осаму... — он повторял это снова и снова, лаская себя, вздрагивая и непроизвольно звеня бубенчиками.       Ему ни в коем случае нельзя было произносить имя Дазая во время сессии. Конечно, иногда это допускалось, в критические моменты, когда могли сработать триггеры, но просто так — Осаму бы точно наказал его.       Три минуты. Две.       Ацуши захотелось прикосновений Осаму вместо своих.       Одна.       Ацуши захотелось, чтобы Осаму трахнул его. Ацуши лег на грудь, оттопыривая задницу кверху и не прекращая трогать себя.       — Десять секунд.       Если бы Накаджима ускорился, он бы точно кончил, поэтому после слов Дазая парень убрал от себя руки и уткнулся лицом в подстилку, пытаясь отдышаться. Время закончилось. Послышались шаги, щелкнул замок, и только тогда Ацуши поднял голову — его возлюбленный открыл клетку.       — Умница. Вылезай.       Накаджима собрался с силами, прежде чем выползти на четвереньках и покорно сесть на пятки перед хозяином. Осаму нежно погладил его по голове, а потом сжал прядки в пальцах, чуть выкручивая.       — Я правда мог бы наказать тебя, — холодно произнес он.       — Но это был приказ, — ответил Ацуши с самой нежной ухмылкой и самым опьяненным выражением лица — и такой его настрой совершенно не хотелось сбивать. Дазай отпустил его волосы, теперь поглаживая кончиками пальцев за ушком, парень заурчал, приластился, сжав ладони в кулаки, имитируя лапки, и даже сомкнул веки, полностью доверяя своему доминанту.       — Ацуши... принеси мячик.       Накаджима приоткрыл один глаз, не сразу осознавая, что имел в виду Осаму, а потом просиял — точно! Они брали несколько вещей с собой! Парень вскочил на четвереньки, по запаху нашел, куда они бросили свою сумку, и зарылся носом в открытый карман, доставая оттуда массажный шипованый мячик — такой было очень удобно держать в зубах. Сев перед Дазаем, Ацуши довольно подставился под его ладонь и выпрямился в ожидании приказа. Осаму, к его удивлению, сел напротив, закинул тонкие бедра парня на свои и приобнял его за талию.       — Постарайся удержать его как можно дольше.       Мужчина поцеловал его в шею, ведя ладонью вниз по теплому животу, и Накаджима подавился воздухом, крепче сжимая мяч зубами. О Боги, Дазай касался его, трогал между ног, лизал и покусывал бьющиеся жилки, ласкал так жарко и приятно, что не хотелось, чтобы это прекращалось. Ацуши обнял любимого за шею, выгибаясь и издавая глухое мычание, чужая рука задвигалась быстрее, удовольствие стало невыносимым, и бедра мелко затряслись от напряжения. Скопившаяся слюна стекла из уголка рта. Парень прикрыл глаза, тяжело дыша, изо всех сил стараясь угодить хозяину и не кончить, удержать мяч в зубах, перетерпеть; Осаму поцеловал его под челюстью, сминая пальцами чувствительную влажную головку, и Накаджима застонал явственнее, громче, тихонько всхлипывая.       — Хороший котик... Умница.       Ацуши глухо пискнул — Дазай снял его зажимы, резко дернув их на себя, и довольно заухмылялся, склоняясь и целуя раскрасневшиеся соски один за другим. Накаджима обмяк, совсем обессилев, его руки безвольно повисли на чужих плечах, но все было в порядке — Осаму держал парня, потираясь носом о его тонкую шейку, обтянутую полоской ошейника.       — Можешь отпустить мяч, — шепнул Дазай. — Клетка не такая уж и страшная, правда?       Стук, стук. Мяч упал на пол и откатился в сторону, оставив после себя влажную полосу от слюны.       — Д-да, — выдохнул Накаджима, мелко подрагивая.       Осаму погладил его по щеке, коснулся большим пальцем влажных губ, а потом поднялся с пола, подхватив парнишку под бедра, и усадил его на краю клетки, нависая над ним, вновь накрывая ладонью его горячий напряженный член.       — Теперь можешь кончить.       Крепко вцепившись пальцами в плечи Дазая, Ацуши запрокинул голову, ерзнув бедрами, и жалобно всхлипнул. Рука хозяина задвигалась, привыкнуть к частому рваному темпу было совсем не сложно, пусть прутья клетки неприятно вдавливались в кожу, а поза в принципе была довольно неудобной. Накаджима уткнулся мужчине в плечо, изливаясь, белесая жидкая сперма брызнула на чужие пальцы. Осаму поднес руку к лицу парня, дал ему попробовать себя на вкус и медленно опустился перед ним на колени, чтобы уткнуться лицом ему между ног и вылизать начисто, стараясь снова не раззадорить.       — Ну, как ты?       Когда Дазай поднял лицо, Ацуши смотрел на него со смущением, благодарностью и бесконечной нежностью на лице.       — Я люблю тебя, — выдал он, и Осаму улыбнулся, прежде чем обнять его и крепко прижать к груди. — Ты... Ты не будешь... тоже? — спросил парень неловко, отстранившись, на что Дазай поцеловал его в уголок губ.       — Мне незачем, котенок. Я всегда могу кончить; сегодня главным было, чтобы у тебя... и у твоего Тигра появились более положительные ассоциации с клеткой.       — Хех, я... Я теперь даже люблю клетки, — усмехнулся Накаджима, пока его возлюбленный помогал ему встать.       — А Тигр?       — А Тигр... — Черно-белый теплый клубочек шерсти, вытянутая широкая лапа, и покоящаяся на ней умиротворенная морда. — Тигр спит.