Я готов задыхаться ради твоих объятий

Прошла неделя. Арсений понемногу начал осваиваться. И даже подружился с одним из своих однокурсников — Димкой Позовым. Хороший парень, если так посудить. Прилежно учится, не надоедает с расспросами про болезнь, смешно шутит и вообще весёлый. Не смотря на то, что оценки у Димы были выше средних, он не был зубрежником. В его голове всегда была целая куча интересных и иногда немного сумасшедший идей, которые он время от времени претворял в жизнь. И тем не менее Позов отличался степенью ответственности. Он всегда выполнял все, что должен был, даже если это что-то противоречило его интересам. Дима помогал другим однокурсникам с какими-то работами — писал что-то за небольшую денежку или просто так разбирал с отстающими непонятные им темы. Арсений по-настоящему гордился, что его единственный друг обладает такой высокой моралью. В каждом поступке Димки был какой-то смысл. И это не могло не нравится. Когда Арс рассказывал про Позова своим родителям, те радовались, что их любимый сыночек наконец нашел себе порядочного и ответственного друга. Вся остальная группа тоже быстро привыкла к новенькому, и воспринимала его теперь вполне себе дружелюбно, хотя иногда от них поступали неприятные для Арсения вопросы. Они обязательно хотели узнать как можно больше о заболевании, о том, чем же парень лечится и излечим ли вообще. На все эти нападки всегда вместо юноши отвечал Дима, который просто разворачивался к прилипале и говорил: «У нас через три минуты пара начинается, так что иди и готовься.» За такую поддержку Арс был очень благодарен Позу. Их дружба крепла с каждым днём, но они по-прежнему практически ничего друг о друге не знали. Лишь те сведения, которые были и так в открытом доступе, лишь то, что они хотели показать другим. Душа же пока оставалась закрытой на несколько засовов. Арс знал, что Димка приехал из Воронежа и что там, по рассказал друга, прекрасный климат. Ещё он знал, что в этом городе есть на что посмотреть, и что туда обязательно стоит съездить на каникулах. Собственно, Арсений не имел ничего против, поэтому уже сейчас договорился с Позовым о поездке в его родной город. Дима был так воодушевлен этой новостью, что ещё несколько дней в красках расписывал парню все прелести Воронежа и места, куда он уже планировал сходить вместе с Арсением. Арс знал хотя бы что-то про вне учебную жизнь друга, а вот Позов про жизнь самого Арсения не знал ничего. Эта темная лошадка никогда не раскрывала свои карты и прятала всё глубоко в себе, стараясь скрыть все неприятные ощущения и воспоминания от посторонних зрителей. Диму иногда это обижало, но он тут же одергивал себя, осознавая насколько парню тяжело. Он понимал, что если друг захочет, то всё ему расскажет, поэтому не лез особо с расспросами. Когда-нибудь этот разговор всё-таки должен произойти. На шестой день их знакомства, Арс позвал в гости Позова. Это так странно звучало, будто это был вовсе не дружеский поход, а полноценное свидание, но юноши как-то забили на это и просто веселились весь вечер в огромной трёхкомнатной квартире Арсения, где он жил абсолютно один, где долгими осенними вечерами его душили слезы отчаяния и одиночества, где была вся его жизнь вне универа. Такая просторная квартира Диме действительно понравилась, и он не переставал восхищаться ею, описывая убранство комнат и новенький стильный ремонт. — Неужели ты тут один живёшь… — пораженно выдохнул парень, задирая голову вверх и рассматривая потолок в лепниной. — Попов! Это же сумасшествие. Да с такими хоромами любая девушка была бы твоя! Арсений на слова друга лишь горько усмехается и, проходя в гостиную, отвечает: «Да, Дим. Только ты забыл кое-что. Я болен, отчего никому не нужен.» Арс так привык уже это говорить, что слова почти не вызывают жгучей, рвущей всё внутри боли. Они как приговор, который уже давно был озвучен. Теперь остаётся лишь смириться с ним и как-то жить дальше. Ну или доживать. Нести своё жалкое существование через месяца и года, осознавая, что ты один и никто за тебя не волнуется, что ты никому не нужен. Конечно же, кроме родителей. Они полностью посвятили себя сыну, чтобы тот не так сильно ощущал своё безграничное одиночество. Мама и папа дарили мальчику все возможные игрушки, книжки и прочее, но разве это могло заменить общение, любовь? Нет, не могло. И парень это прекрасно понимал. — Да брось ты! — тыкает друга в плечо Дима и продолжает. — Ты классный парень. Смешной, интересный. Я никогда не поверю, что ты никому не нравился. — И тем не менее, — разводит руками в стороны юноша и плюхается в мягкое белое кресло. — Можешь не верить, но эти губы ещё девственны. Арс показывает указательным пальцем на свои тонкие губы и сводит глаза к переносице. Оба заходятся в истерическом смехе от столь нелепой шутки, и вся неловкость разговора куда-то пропадает. Всё идёт своим чередом, но Позов больше не решается задавать вопросов по той, как ему показалось, болезненной теме для Арсения.  — А почему ты не живёшь с родителями? Они разве не должны… Приглядывать за тобой, что ли? — задал вопрос Димка, после того, как парни отсмеялись. — Они живут в Москве, — вздыхает Арс, и Позов тут же замечает, что и эта тема неприятна другу. — Они там работают. Зарабатывают деньги, чтобы обеспечить меня и себя заодно. Я очень скучаю по ним… Всё-таки до этого года они были всем в моем одностороннем мире. Снова тяжёлый вздох. Дима уже пожалел, что начал этот разговор, но прервать юношу не мог, ведь хотел дать тому высказаться. — И я понимаю, что им придется когда-нибудь начать жизнь с чистого листа. Без меня, ведь меня уже не будет, — Арсений смотрел прямо перед собой и пытался собрать всё своё самообладание в кулак, чтобы закончить рассказ. — Я умру, и им придется начать всё сначала. Завести детей. Возможно, переехать в другой город. И я хочу хоть как-то этому поспособствовать, чтобы наше с ними расставание было не таким… ужасным. Повисла гнетущая тишина. Каждый обдумывал произнесенные ранее слова. Такой резкий переход от обычного, на первый взгляд, вопроса к серьезной теме был по крайней мере неожиданным. Видимо, эти слова были теми самыми страшными и постоянно мельтешащими в голове у парня. Они въедались в сознание большой занозой и не давали нормально соображать, отнимая драгоценные силы. Арсению на секунду даже показалось, что ему не стоило говорить всё это и взваливать на плечи друга такой груз из его тайны и его мыслей, отнюдь не приятных. Парень посмотрел на Диму и увидел на его лице какую-то растерянность и в то же время понимание чего-то важного. Но молчание никто нарушить не решался. Каждый из парней считал, что первым продолжать страшно. Страшно вновь браться за эту тему. За тему отчаяния и вечной душевной боли, которая лишь росла от осознания того, что болезнь не победить в случае Арсения. Через минут пять голос подал Позов. — Арсюш, ты же понимаешь, что это не будет менее ужасным для них? Ты — их единственный сын, которого они любят больше собственных жизней. Для них твоя гибель будет, как личная трагедия. Я не думаю, что они заведут новых детей. Ты навсегда останешься для них единственным счастьем. Красные от слез голубые глаза посмотрели на друга, и губы тут же растянулись в благодарной улыбке. Дима поднялся со своего места и подошёл к Арсу, заключая того в крепкие объятия. — Всё будет хорошо, — твердо сказал парень в очках. — Спасибо, — выдохнув, зашептал Арсений и лишь сильнее прижался к другу, чувствуя, как тот хлопает его по спине. — Знаешь, — внезапно начал Дима, от чего Арс даже немного дернулся, но тут же вновь расслабился, понимая, что всё в порядке. — У меня тоже не все так гладко в жизни. Нет, с тобой я, конечно, не сравнюсь, но все же. Брюнет внимательно вслушивался в голос Позова и отмечал, что тот очень взволнован. Видимо то, о чем он сейчас собирался поведать другу было действительно чем-то важным для него. Димка разжал объятия и присел на диван, похлопывая по нему, делая знак, чтобы Арс тоже сел рядом. Парень послушался и уже через секунду прижался спиной к кожаной обивке. Его встревоженный и в тоже время заинтересованный взгляд был направлен на друга. — Так вот, — продолжил Поз. — С самого детства у меня были проблемы в семье. — на этой фразе голос парня дрогнул, выдавая всё страшное волнение. — Отец меня ненавидел, а мать слушалась во всем отца. Они были неразлучной парочкой. Два сапога пара, как говорят, — Дима не радостно хмыкнул. — И это должно было быть хорошо, но не для меня. Меня они жестоко наказывали и избивали, пытаясь сломать во мне что-то. И в какой-то момент у них получилось, — короткая пауза, за которую друг нервно выдохнул и также вдохнул, а после уже тихим голосом зашептал. — Мне тогда было 15 и мой мир рухнул. Я сбежал из дома, а после меня приютила моя бабушка. С того дня у меня вроде бы всё наладилось, но неприятные воспоминания всё ещё мучают меня иногда по ночам, не давая заснуть, забыться беспокойным сном. Закончив, он рвано выдохнул и посмотрел на сидящего рядом Арсения. Тот каким-то невидящим взглядом наблюдал за рыбками в аквариуме напротив и что-то пытался осознать. — То есть, ты один? Без родителей? — сглотнув, наконец произнес Арс и устремил голубые глаза на друга. — Ну фактически, они то у меня есть. Только вот в моем сознании их нет уже давно. Они мне никто, и я им никто, — пожал плечами, будто ему было совсем не больно от осознания этого Поз, и улыбнулся, даже ни на каплю не выдав свою грусть, которая скрывалась где-то в глубине. — У меня всё хорошо. Я не хочу об этом вспоминать.  — Но как же… — Арсений хотел было что-то ещё спросить у парня, но передумал и тоже улыбнулся, давая понять, что он всё принял. За весь вечер друзья так и не вернулись больше к серьезным разговорам. Они достаточно на сегодня узнали друг о друге, и им просто необходимо было переварить эту информацию. Они раскрылись теперь не просто как посторонние и закрытые ото всех люди, а как юноши, у которых в жизни происходило и происходит много всего не очень уж приятного. Но они стараются с этим бороться, стараются не опускать руки и идти дальше, забывая обо всем плохом и наслаждаясь светом. Сегодня произошел их первый серьезный разговор. Теперь даже самый придирчивый не сможет сказать, что Попов и Позов не друзья. Они теперь навсегда были связаны этой маленькой тайной, свет на которую пролили они оба. *** Всю эту неделю Антона мучила совесть. Он тысячу раз хотел подойти к новенькому и извиниться за свою несдержанность в первый день, но каждый раз его что-то останавливало. То рядом крутился Позов, который на дух не переносил предводителя университетской банды, то Серёга за ним пристально следил, потому что считал, что друг ведёт себя в последнее время очень странно. Но чаще всего мешала гордость. Она въедалась в сознание и постоянно приводила сколько угодно причин, почему не стоит извиняться. «Зачем тебе извиняться, если ты не виноват?», «Ты думаешь, ему нужны твои извинения?», «Он никто, а ты крутой.» Последний аргумент вызывал внутри Шастуна больше всего протестов и возмущений. Да, он был в так называемой элите вуза, но на самом деле таковым себя никогда не считал. Он не считал себя таким же безбашенным, как они, и ему не нравилось, когда его друзья издевались над каким-нибудь никому не нужным студентом и доводили его до истерики. Надо сказать, что такие самоутверждения среди банды были сродни развлечениям. Они весело смеялись и ежедневно доставали выбранную жертву, пока вовсе не выводили того из себя. Бедняга либо переводился в другой ВУЗ, либо терпел все унижения со стороны своих крутых сверстников. Антон никогда не поддерживал в этом своих друзей. Серьезно, разве можно вот так с людьми поступать? Но вся элита думала, что это по-настоящему веселое занятие, и поэтому никто не слушал слова Шастуна, который старался отрезвить их сознания, взывая к разуму. Ира, его девушка, была самой жестокой в плане издевательств. Она все время придумывала розыгрыши для жертвы и прочую ерунду, которая была отнюдь не безобидной. Но самый страшный случай произошел в прошлом году. До сих пор от воспоминаний про тот месяц по телу парня бегали неприятные мурашки. Сам он к нему был не причастен, но вот его банда — да. Было это в начале года, когда они все только-только познакомились и уже начали формироваться заметные коалиции в группе. Все студенты разбрелись по своим компаниям, и лишь один тихий-претихий юноша остался один. Он не смог подружиться с кем-то, а значит защиты у него никакой не было. Он был одинок и поэтому казался уязвимым. Собственно, так оно и было. Ира сразу заприметила мальчика и шепнула что-то на ухо подруге, после чего та закивала и хищно улыбнулась, предвкушая жестокую расправу над студентом. Тогда уже стоило бы Антону задуматься, что все эти взгляды могли вылиться во что-то очень плохое, но он был целиком и полностью занят ухаживаниями за Кузнецовой, поэтому не замечал вокруг себя ничего, даже того, что, казалось бы, было перед самым его носом. Соседка и по совместительству подруга Иры встала с своего места и подошла к тихому забитому ученику, который поначалу даже не поверил, что к нему вообще кто-то подошёл. Он радостно улыбнулся и принялся что-то быстро рассказывать подошедшей девушке. Та спокойно всё выслушивала, а уголки ее губ были немного приподняты в милой улыбочке. Но только слепой бы не заметил, как ей было скучно стоять возле стола зануды и слушать весь этот неинтересный бред. Её глаза выражали полное отсутствие в данной ситуации, а брови были немного вздёрнуты вверх, словно она чему-то удивлялась. Когда парень закончил говорить, девушка наклонилась и что-то шепнула густо покрасневшему парню. После он неловко кивнул и опустил голову вниз, а она, одарив его победным взглядом и также зло улыбнувшись, поспешила на своих высоких каблуках вернуться к подруге. Всю пару соседки что-то обсуждали. И к концу занятия был готов какой-то «весёленький план». Шаст проглатывал в тот момент всё, что преподносила ему Ира, поэтому даже не стал возражать, когда она заявила, что сегодня отменяет свидание. Парень, конечно же, не мог судить ее, ведь мало ли какие у нее дела. В тот вечер и ночь план был приведен в исполнение, а на утро уже весь универ унижал и смеялся над зашуганным парнишкой в очках с золотой оправой. Что сделали эти чертовки Антон так и не понял, но слитое видео говорило красноречивее слов. И нет надобности его описывать, ведь все прекрасно понимают, что могло там быть. Но издевательства на этом не закончились. Парень в очках после того случая выглядел ещё более подавленным, чем раньше. Его серые глаза стали абсолютно блеклыми, а синие мешки под ними теперь были самыми выделяющимися чертами лица. И Шаст это видел. Почему он тогда ничего не предпринял? Почему он не остановил этих двух девушек? Почему не запретил продолжать издеваться над беднягой? Да потому что влюбленность в Кузнецову сделала свое дело и теперь Антон был полностью в ее власти. Он упрямо закрывал глаза на эту ситуацию, а тем временем она с невероятной скоростью катилась в бездну. И мальчика не спасли. Никто не смог остановить дрянных девчонок и его тоже. Парня с искренними глазами, спрятанными за желтоватыми стеклами очков, и скромной улыбкой не стало в середине октября. 13 числа. Он покончил с собой, спрыгнув с крыши. И никто не смог помешать этому. Никто не вмешался в эту ситуацию, хотя все наблюдали за ней. Каждый был свидетелем этого преступления и каждый был виновником этого страшного события. Особенную вину чувствовал за собой Антон, который никак не помог мальчишке, хотя мог. Он мог, но не захотел, потому что надеялся, что всё обойдется и без его вмешательства. Но не обошлось. Шастун помнил дату смерти парня, помнил, какие чувства и эмоции испытал, когда узнал об этой новости, помнил, как ненавидел тогда Иру и всех, буквально всех. Но время, как говорится лечит, поэтому сейчас Антона лишь иногда мучают воспоминания о том холодном и дождливом октябре прошлого года, когда он потерял частицу своей души, изливая ее вместе со слезами. *** Парень сидел за партой первого, привычного для него, ряда и ждал, когда уже хоть кто-то из его однокурсников заявится в класс. Шаст пришел за сорок минут до начала пары и просто пялился в стену, думая о разном. Всё это разное умещалось в одном емком слове — новенький. Парень никак не мог решиться поговорить с ним, хотя совесть намекало, что стоило бы уже. Почему нельзя просто подойти и узнать, как у Арсения дела? Это что, так сложно? Арсений. И имя-то такое красивое. Редкое, нежное. Приятно его слушать. Почему Антон до сих пор не объяснился с Арсом? Потому что случая не выдавалось. Наверное… По крайней мере себя так утешал парень и этим заставлял совесть хоть на минуту замолчать, а то уже совсем охамела. Лезет и лезет к Шастуну со своей моралью! Не было удачной обстановки. А если ее не было, значит судьба явно даёт понять, что не надо это Антону, что пора бы уже забыть об этом, но как забыть, если каждую секунду в голове всплывают те прекрасные испуганные глаза и слышится где-то тихий дрожащий голос новенького. Шаст совсем запутался. Он лег на парту и закрыл лицо руками, тяжело вздыхая. Всё внутри перемешалось и уже походило больше на какую-то кашу. Ох, как же парню было плохо из-за всех этих угрызений совести и собственного самокопания. Как же он устал от постоянного гнетущего чувства вины перед Арсением. Надо это как-то решать. В аудитории воцарилась тишина, лишь иногда прерываемая рваными вдохами и выдохами юноши. Над горизонтом поднималось прекрасное утреннее солнце. Оно раскидывало свои яркие желто-оранжевые лучики по всюду, создавая ощущение какого-то неосознанного счастья. Шаст уже даже прикрыл глаза, наслаждаясь тишиной и рассветом, но внезапно послышался тихий скрип дверь, оповещающий о том, что кто-то из одногруппников наконец пришел и готовь скрасить одиночество парня. Он весело улыбнулся и поднял голову, готовый увидеть кого угодно, кроме… новенького. В ту секунду, когда их взгляды встретились и зелёные омуты расплескалась от столкновения с холодными голубыми льдинами, Антон готов был биться головой о парту. Он застыл на месте и был не в силах ни отвести глаз, ни отвернуться, ни хотя бы улыбнуться. Парень просто наблюдал за тем, как Арсений проходит к своему столу и начинает раскладывать вещи. Он делал это так спокойно и отрешённо, что Шастуну на мгновение стало даже обидно, что юноше все равно на ту ситуацию, произошедшую в первый день. Антон, понимаете ли, тут весь уже извелся от чувства вины и этой гребаной совести, а новенькому просто плевать на это! Да он даже не смотрит в сторону обидчика. В сердце что-то больно кольнуло, но Шастун тут же дал себе мысленную оплеуху. Прежде всего Антон должен для себя извиниться, чтобы его не мучали всякие мысли. А вот что думает Арс — это уже дело второе. Возможно, ему и все равно, но Шасту нет, поэтому он подойдёт сейчас к парню и извинится за свой поступок. Подойдёт. Да. Почему же тогда ноги стоят на месте, а руки так сильно цепляются за парту, будто она была соломинкой спасения? Почему сердце бешено бьётся, а кислород вот-вот должен закончиться? Всего-навсего Антоше было страшно. Прежде он редко приносил извинения за свои действия, поэтому совершенно не знал, как это лучше сделать. Ладошки сильно вспотели и от этого заскользили по гладкому столу. Крепость под названием «Пара — лучшая защита» была разрушена и теперь ничего другого не оставалось, как просто встать и подойти к новенькому, который в этот момент удивительно спокойно открыл учебник английского и начал повторять скучный материал. Его руки ни разу не дрогнули, плечи не дёрнулись в непривычном жесте. Всё казалось обычным, и ничего не выдавало всего жуткого волнения Арсения. Он умело всё скрывал, потому что научился это делать за долгие года практики, изображая радостного и всем довольного ребенка. Сегодня он не надел аппарат, поэтому дышать было немного сложновато, но все же особых трудностей не было. Арс упорно пялился в учебник, хотя кожей и боковым зрением чувствовал изменения в дальней части класса. Парень заметил, как Антон встал со своего места, но не увидел, как ноги того подкосились и он чуть не упал. Еле устояв, Шаст медленной, но более менее уверенной походкой направился к первому ряду, иногда хватаясь за какие-нибудь парты и ведя по ним длинными тонкими пальцами, на которых было не менее десяти серебряных массивных колец. С каждым шагом, когда Шастун подходил ближе к новенькому, сердце у него начинало биться ещё чаще, щеки краснели, как у нашкодившего мальчишки, а у Арсения перехватывали всё сильнее дыхание, будто его горло кто-то постоянно сжимал. Кончики ушей новенького стали багрово-красными, а глаза нереально большими от какого-то неясного испуга. Наконец Антон всё-таки добрался до действительно спокойного на первый взгляд парня и остановился, громко прокашлявшись, чтобы привлечь внимание Арса. Тот поднял на него свои ледяные, даже какие-то смертельно холодные голубые глаза и приподнял брови, ожидая, что же ему поведает шатен, который стоял напротив и как-то неуверенно переминался с ноги на ногу. Шаст старался сформулировать в голове хоть какие-нибудь фразы и заставить сказать себя хотя бы банальное «привет», но почему-то сознание упорно все ломало, не давая проговорить даже пары слов.  — Надо же, а кидаться на меня в первый день было куда проще, да? — язвительно произнес брюнет, понимая, что начинать разговор однокурсник не намерен. — А теперь даже слова сказать не можешь? — Арсений изогнул губы в злобной усмешке, и его глаза сейчас будто бы могли в любой момент начать метать молнии. Антон стоял, опустив лицо вниз, и просто слушал, что ему говорили. Он был недоволен собой, что никак не вмешивался в собственное обвинение, но и не мог прервать новенького, потому что тот был прав. — Я… Я не должен был… В общем прости, — наконец, подавив в себе несколько тяжелых вздохов, пролепетал Шастун и исподлобья посмотрел на такого же спокойного мальчишку напротив. Как ему удается все так мастерски держать всё в себе?! Попов весело усмехнулся и продолжил читать конспект. Он чувствовал, что если Шастун в ту же секунду не уйдет отсюда, то он не выдержит и даст волю чувствам. Его силы и терпение были на исходе, от чего он начал понемногу задыхаться. Слишком сильный эмоциональный скачок — очередной приступ. Арс уже проклинал тот миг, когда решил пойти сегодня в вуз без аппарата. Сейчас без него стало невыносимо трудно. Он медленно вдыхал и так же медленно выдыхал, стараясь выровнять сбившиеся дыхание. А в голове был лишь один Антон, который стоял сейчас перед ним и готов был уже взвыть от отчаяния, потому что видел холод в глазах брюнета. — Что-то ещё? — удивлённо, будто даже не заметил, что парень все ещё стоит рядом, бросил Арс и тут же пожалел об этом, замечая, как опустились плечи Шаста и немного вздрогнули, словно от разряда тока. — Я… — тихо прошептал Антон и совсем замолчал, нервно сопя. Арсению стало в конец жаль юношу и он решил было прекратить свою театральную постановку. Он готов был уже обнять поникшего Антона и заявить, что ни капли не в обиде на него, но тут случилось то, чего студент ожидал меньше всего. Дверь в грохотом распахнулась, и в кабинет влетел Серёга, сопровождаемый несколькими ребятами из банды. Они о чем-то весело болтали и хлопали друг друга по плечам, выражая непонятные эмоции на лицах. Арс скорчился, как от зубной боли, только они вошли в аудиторию. Когда юноша вновь перевел взгляд на Шастуна, то не увидел там того робкого и нерешительного мальчика, что был перед ним меньше минуты назад. В зелёных омутах презрение, на губах хищная усмешка. Он выпрямился и смотрел теперь на новенького свысока, будто он никто здесь. Теперь настал черед неловкостей для Арсения. Он вжался в заднюю парту и упёрся руками о скамью. Такой Шаст его как раз и пугал. Безжалостный, дикий, опасный. Ни капли сострадания, ни капли понимая во взгляде. Лишь злость и ненависть, застилающие темные зрачки белой пеленой. — О! Антоха! — загалдела ввалившаяся толпа и метнулась к шатену, по-дружески обнимая и лохматя волосы. Тот смеялся и отталкивал друзей от себя, а потом резко провел рукой в воздухе, обозначая, что игры окончены, и посмотрел на затихшего Арсения. — А теперь тебе страшно, да? — словно выплюнул эти слова в лицо новенькому Шаст. — Запомни. Ты — никто здесь. Ты никому никогда не будешь нужен. В твоём мире есть только учеба и отчаянный страх одиночества, — он говорил это с такой хладнокровностью, а слова так сильно ранили уязвимую душу Арсения, что Антона можно было назвать сейчас убийцей. Убийцей веры в человека. — Ты жалок. Посмотри на себя. Похож на побитую собаку. Кто-нибудь, заберите меня к себе! Я никому не нужен и мне от этого плохо! — пародировал голос новенького Шаст. — Да тебя никто не возьмёт. Ты — никто. Последние слова парня были, как завершающий выстрел в растерзанную душу Арса. Антон отвернулся от новенького и весело, как ни в чем не бывало, завел разговор с одногруппниками, а Арсений сполз со скамье на пол и схватился руками за горло, судорожно хватая ртом воздух. Кислород кончался стремительными темпами, а дополнительных поставок не было, потому что в горле будто поставили заслон, через который ничего не проходило. Арс пытался схватиться рукой за стол и подняться, но сил не было даже на то, чтобы поднять ладонь. В отчаянии и бессилии мальчик опустился на пол и просто пытался дышать. Фраза, сказанная Шастуном, никак не выходила из головы, и, наверное, она душила сильнее всего. А ещё осознание того, насколько разными могут быть люди в различных ситуациях. Сегодня Арсений это понял. Жаль, что поздно. Парень последний раз открыл рот в попытке зачерпнуть хотя бы немного кислорода, в глазах потемнело и он потерял сознание, но даже там, казалось бы в пустоте, крутились слова Антона: «Ты — никто. Ты никогда никому не будешь нужен.»