Silence

Следующую встречу Гуро ему безапелляционно назначил на три часа в субботу. В принципе, нормально. В субботу вечером Гриша собирался хорошенько оторваться, а вот три часа - прям в тему. Только времени до субботы ещё дохрена, а мысли предательски утекают в вообще ненужное русло даже на работе. Особенно на работе, потому что дел как-то особо нет, даже бумажки Гриша разобрал, он вообще пиздец какой производительный становился в последнее время. И кому, блять, в голову пришло угостить Гришу бананом? Ну чё не яблоком? Груша? Персик? Мандарин? Ну чё банан-то? Гриша, чуть одуревший от вынужденного безделья, таращился на этот банан уже минут двадцать, стараясь изгнать из головы непотребные мыслишки. Мыслишки были пиздец какие. О том, что Гриша вообще не умеет делать минет. Даже его недолгий гомосексуальный опыт, пришедшийся на время учебы в академии, как-то не разбавил копилку Гришиных умений этим даром. Отсасывали Грише. Не Гриша. А теперь банан лежал на столе как немой укор - даже если тебе, Гриш, дадут, что ты делать-то будешь? Не то чтобы Грише что-то предлагали. Кроме чая в последний раз, от которого Гриша отказался, потому что ему жизненно необходимо было в душ и подрочить. Засунуть банан в рот было очень импульсивным решением. С другой стороны, ну что такого? Включить гей порно на минимальном звуке и поставить телефон перед собой на столе… тут у Гриши не было никаких оправданий. Просто захотелось. Подстёгивало. Ну, а подавиться, заталкивая несчастный фрукт себе в глотку, в тот момент, когда Яковлев, даже, блять, без стука, ввалился к Грише в кабинет - это было неизбежностью. И то, что порнуху у Гриши получилось отключить не сразу, и от несчастного банана избавиться - тоже. Неизбежность. Потому что Измайлов - это диагноз. Явно охуевший Володя всю гришину пантомиму досмотрел до конца. До тех пор, пока мобильник не перестал изрыгать пошловатые стоны, а банан не был спешно засунут в ящик стола. Гриша ещё откашливался и был бы не прочь выпить стакан воды - а лучше утопиться, но в целом, готов был внимать. Несмотря на то, что на лице расползалась дебильная улыбка. - Так, Измайлов, - медленно проговаривает подпол, снова берясь за ручку двери. - Я сейчас выхожу. Считаю до десяти. Захожу снова. И мы оба делаем вид, что я нихрена не видел. Потому то мне только что позвонили очень серьезные люди и попросили об услуге. И мне некогда забивать голову твоими заёбами! Пока Яковлев за дверью считает до десяти Гриша успевает влить в себя стакан воды, принять божеский вид и решить, что глубокий минет пока что определенно не его.

***

В субботу в три часа ровно Гриша заезжает в знакомый двор, не совсем к месту вспоминая о том злосчастном банане и Володе, теперь косившемся на Гришу со смесью заёбанности и лёгкого изумления. Про Гуро много узнать не удалось. На Вики была статейка, но там всё сухо и скучно. По своим каналам-знакомствам Гриша тоже много не разузнал, всё-таки, выше головы не прыгнешь, Гуро даже близко не его круга человек. Ну а так всё стандартно - родился тогда-то, охуенно хорошо выглядит, кстати, для своего возраста, служил там-то, работал там-то, заслуги такие-то. Не женат и не был, ну тут Гриша не удивлен, если у человека по части развлечений - молодых парней в библиотеке на колени ставить, то это понятно, что мало какая баба такое вытерпит. - Здрасте, Яков Петрович, - жизнерадостно здоровается Гриша небрежно стряхивая с волос воду - чуть вымок под дождем, пока от машины к дому шел. - Здравствуй, Гриша, - кивает Гуро в ответ, оглядев Измайлова с головы до ног. - Пойдем. Не в библиотеку. Любопытно. Любопытного вообще много но если на вопрос, зачем он продолжает сюда приезжать у Гриши ответа нет, то некоторые другие моменты можно попытаться прояснить. - Скажите, а вам-то какой с этого кайф? - спрашивает он перед тёмного дерева дверью на втором этаже. Что-то Грише подсказывает, что за дверью - не гостиная и не кабинет. Чутье. Он же опер, есть у него чутье. - Эстетическое удовольствие, - просто и почти без раздумий отвечает Гуро, остановившись, за ручку двери так и не взявшись. - Так вы на меня даже не смотрите, - и - нет, Гриша вовсе не хотел, чтобы получилось вот так бестолково-обижено. Но, кажется получилось, хоть красней теперь - Яков Петрович бровями чуть заметно дёрнул, очень внимательно глянув Грише в глаза. У Гуро радужки темно-карие, почти до черноты, есть в этом взгляде что-то странное, словно мистическое, притягательное. - А вы хотите, чтобы я смотрел, Григорий? И он совершенно беспорядочно скачет с “ты” на “вы”, Гришу этим безобразно раскоординируя. Спросил бы по человечески - ты хочешь, чтобы я на тебя смотрел, Гриш? - и Измайлов наверное бы плечами пожал, отмахнулся, ляпнул бы, что это в общем-то неважно. А так - кивнул. Медленно, как в трансе, кивнул. - Хорошо, - соглашается Гуро. У Гриши по коже мурашки бегут от его взгляда. Предвкушающие такие, совершенно бесстыдные. Яков Петрович ручку двери наконец-то поворачивает, впуская Гришу в комнату и, как оказалось, чутьё Гришу не подводит. Там спальня. Шикарная такая, в классическом стиле, с широченной кроватью. - Условия те же, - сообщает Гуро, легонько подтолкнув Гришу в сторону кровати и закрывая дверь. - Почти. Раздевайся. - Почти? - уточняет Гриша, споро стаскивая футболку и джинсы с носками. Заводит большие пальцы за кромку белья, вопросительно глянув на Гуро. Тот, как и обещал - смотрит. - Снимать? - Зависит исключительно от твоего желания, - отвечает Яков, скользнув по Грише долгим взглядом. Гриша без трусов оказывается раньше, чем тот договорит - хотелось хоть толику какого-нибудь изумления увидеть. Хрен там. Но вот какой-то оттенок одобрения Гриша определенно заметил. - Повернись, - Гуро делает жест рукой и Гриша подчиняется, ожидая чего угодно, но в основном каких-нибудь домогательств. Это бы, наверное, отрезвило и Гриша перестал бы делать такие непроходимые глупости. Того, что ему глаза завяжут какой-то скользко-шелковой темной тканью он не ожидал. - О как, - сообщает Гриша о своем удивлении, послушно делая пару шагов вперед, чувствуя, что Яков рядом, словно страхует, хотя на паре метров ровного пола Гриша бы уж наверное не наебнулся. Упирается коленями в кровать, замирает. - Ложись, - разрешает Яков. - И? - Гриша осторожно забирается на кровать, для начала садясь, поворачиваясь на голос и ощущая себя очень, очень странно. Не плохо. Даже не неуютно. Странно. Чужой взгляд на коже ощущается будто прикосновение. А может Гриша и надумывает. Откуда ему знать, смотрит на него Яков или нет. - И молчи. - Вот же ж блять, - тихонько бормочет Гриша, осторожно откидываясь на постель. - А не боитесь, что я усну тут? В темноте. И лежать удобно, кстати. - А сможешь? - Яков хмыкает уже с другой стороны кровати - Гриша поворачивает голову, прислушиваясь. В бокал явно льется вино. Гриша бы, пожалуй выпил. Может, чего покрепче. - А вы смотреть будете? - хрен там Гриша сможет уснуть. Несмотря на то, что удобно, что темно и что будет тихо. Гриша изнутри весь трепещет от сладкого, искристого, незнакомого возбуждения. - Пожалуй, - после короткой паузы. То ли задумался, то ли глоток вина сделал. - А подрочить можно? - скалится Измайлов, представляя всю абсурдность картины. - Только если молча, - ничуть не удивившись откликается Гуро. Голос его становится чуточку тише - отошел от кровати. Ну вот какого хрена было Грише все разрешать? Хочешь трусы снимать - снимай, хочешь спать - спи, хочешь дрочить - дрочи. Как теперь от этой навязчивой мысли избавиться? Успокоиться, как в библиотеке, не получается. Казалось бы - еще меньше отвлекающих факторов, мигом бы Гришу должно в его “нирвану” вынести, а ничего подобного. Кожу легонько покалывает от фантомного ощущения чужого взгляда. Постельное белье на ощупь офигенно приятное - Гриша пару раз рассеянно гладит ладонью шелковистую, но не слишком скользкую простынь, понимая вдруг, что совсем забыл, какого она цвета. Возвращается к этой мысли раз за разом, пока не вспоминает - цвета красного вина. Довольно экстравагантно, но без базара, Гуро может себе это позволить. Смотрит или нет? Интересно. Грише хочется, чтобы смотрел. Может даже трогал - закрадывается мыслишка, которую Гриша не спешит развивать. Хотя, развивай не развивай - член и от этой одной мысли встаёт. Да накрепко так. Хочется выматериться, но нарушать довольно простое правило Гриша не собирается. Чего нельзя - так это трепаться. А он же не дурак. Возбуждение волнами накатывает, лёгкими, частыми, и уже через несколько минут, на одних воспоминаниях о том, как Гриша на коленях перед Яковом стоял, как пальцы его облизывал, с члена натекает неслабое количество смазки, пачкая кожу живота. Дыхание сбивается, становится чаще. Гриша немножко паникует, потому что никаких причин так откровенно возбуждаться он для себя не видит. Но его совершенно точно ничем не поили и ничем не кормили, так что всё сам. Сам виноват. Охренеть. У него стоит от того, что он надеется, что почти незнакомый мужик на него сейчас смотрит. Красивый мужик, да. Смотрит. Вино, наверное, пьет. Интересно, касается себя? Что-то Грише подсказывает, что нет. Не вписывается подобное в образ Гуро. А Грише вот разрешил. Так что он пользуется полученным разрешением, закусывает губу, чтобы не ляпнуть чего-нибудь, не застонать, и обхватывает ладонью член, выгнувшись от накатившего облегчения. Старается не спешить. Быстренько подрочить можно и дома, а сейчас… Грише кажется, что он слышит тихие приближающиеся шаги, а может, слух его обманывает. Поворачивает голову на всякий случай в ту сторону, откуда шаги послышались, гладит себя почти не сжимая ладонь вокруг ствола и не касаясь головки. Ему кажется, что довольно много времени проходит - возбуждение никак не стихает, бисером рассыпается под кожей, вибрирует, и кажется, что всё тело такое чувствительное, что дальше некуда. Гриша на пробу сжимает твёрдые соски и чуть не вскрикивает, выгнувшись, так ярко это ощущается. Блять. Охуенно просто. Он ещё, наверное, несколько минут гладит, пощипывает, растирает соски, оставив в покое член, потом гладит себя по шее, выгибается, замирает, вспоминая вдруг где он и насколько странно это всё должно выглядеть. И стрёмно. Гриша только подумать об этом успевает, а вот почувствовать себя стрёмно - нет. Постель чуть прогибается под чужим весом и Гуро молча гладит Гришу по губам. Пальцы влажные, сладковато-терпкие. Вино. Беспокойство отступает, словно утекает, впитываясь куда-то в недра постели. Гриша тщательно вылизывает пальцы, вновь тяжело задышав, когда губами чувствует холодный металл перстней, а языком - мягкие осторожные поглаживания. С члена натурально течет, но Гриша, вместо того, чтобы уделить этому внимание, увлеченно сосет чужие пальцы, сминая в ладонях постельное бельё. Гришу пиздецки кроет. Не нужно обладать какой-то особо буйной фантазией, чтобы представить на месте этих пальцев член. Гриша легко представляет. Тяжелый, горячий, едва заметно пульсирующий, бархатисто гладкий, достающий головкой до глотки и мягко толкающийся дальше. Дали бы член, Гриша и член бы сосал, без возражений. С удовольствием бы сосал, чё уж там. Но вместо того, чтобы воплощать буйные гришины гомоэротические фантазии, Яков просто гладит его, и это даже лучше. Руки сначала изучающе скользят по телу, потом возвращаются к тем местам, от прикосновений к которым Гриша сладко вздрагивал или дышал чаще. Несколько минут - наверное - уходит на такое изучение, а потом Яков мягко прикасается к Гришиным коленям, и тот послушно разводит ноги, подпуская мужчину к себе. Это какой-то пиздец. Это должно бы Гришу беспокоить - он лежит в чужой спальне с завязанными глазами и позволяет делать с собой всё, что вздумается. Никакого, блять, инстинкта самосохранения. Ну и хуй с ним, - блаженно думает Гриша, хрипло застонав, когда Яков наклоняется над ним, сжав ладонями бёдра, и вбирает в рот твердый и нереально чувствительный сосок. Покусывает, лижет, руками скользя по телу, поглаживая ключицы - Грише нравится, лаская прикосновениями шею - Грише пиздец как нравится, прикасаясь подушечками пальцев к губам - Гриша жадно вылизывает пальцы, норовя впустить их поглубже в рот, изнывая от того, как член трется о ткань чужой одежды. И просто сдыхая от того, как Яков обласкивает его соски. Гриша едва помнит о том, что ему нужно молчать. Ему хочется просить. Орать от удовольствия и просить сделать ему ещё лучше, хотя ему и так охуеть как хорошо. Прямо сейчас, когда Яков неторопливо поднимается с поцелуями вдоль шеи, невероятно хорошо. Гриша предвкушает, даже дыхание затаивая. Всё ощущается так ярко и остро, словно кто-то выкрутил все настройки на максимум. Звук чужого тяжелого дыхания. Звук собственного сердца. Губы на краю челюсти. Пальцы, легко обводящие влажную головку. Вторая рука зарывается в волосы. Кожа горячая и будто плавится от прикосновений. Гриша течёт как сука. Гриша кончается как личность, когда Гуро его наконец-то целует, одновременно обернув ладонь вокруг члена и двинув несколько раз от корня к головке. С губ стон какой-то невнятный срывается, теряясь в поцелуе, хотя это не поцелуй даже - Гришу неторопливо, ласково имеют языком в рот, почти даже не давая дышать, а потом Гриша кончает. Наощупь впивается Якову в плечо, позволяя сладкой острой судороге скрутить всё тело. Выкрутить, выломать, иссушить до самого дна. Так, что воздуха в лёгких не остается. И даже сил дышать не остается. Гриша судорожно хватает губами воздух, безотчетным движением потянувшись к повязке на глазах. Хочется вынырнуть из темноты, в ней уже некомфортно оставаться, но прикоснувшись к ткани думает, что, наверное, так правила нарушать нельзя. Обдумать эту мысль Гриша не успевает - Яков стягивает с него шелковую ленту, угадав и, наверное, даже поняв Гришины желания. Теперь совсем хорошо становится. Гриша смотрит на Якова, полностью одетого, только рукава у рубашки закатаны до локтей, дыша через рот и облизывая пересыхающие губы. И ему правда охренеть как хорошо. И от того, что Гуро его по бокам гладит, тоже. Мягко так, словно успокаивая. Гриша и успокаивается. - Составишь мне компанию за ужином? - негромко спрашивает Гуро, подождав ещё какое-то время, видимо, пока гришин взгляд не приобретет некоторую осмысленность. Гриша кивает. Нахуй клуб, музон и бухло. Он не вполне уверен, что встать сможет, не то что отплясывать всю ночь. А ещё - не хочется. Сейчас хочется как раз с бокалом вина посидеть. Может, даже, в тишине. Речевой центр явно не спешит включаться, потому что когда Яков, усмехается: - Уже можешь отвечать вслух, если хочешь, - Гриша только молча кивает. Теплые ладони с боков неторопливо и ненавязчиво соскальзывают на бёдра, и Гриша чувствует, как его губы растягиваются в дурацкой блаженной улыбке, когда Гуро гладит его от бедра к колену, приглаживая мягкие волоски на ногах. А потом вообще наклоняется, мягко прикоснувшись губами к коленке, и Гриша понимает, что лыбится как идиот. За ужином разговаривают немного обо всяком - Гриша тихо радуется, что этот разговор не похож на допрос, Гуро не касается тем, относящихся к работе или к сугубо личным вопросам. Так, разговаривают о чём-то общем, ненапряжном, А потом Гриша домой уезжает. Яков еще оглядывает его на прощание с лёгким сомнением и протягивает визитку, наказав написать, как домой доберётся. - Да не развезет меня с одного бокала-то, - хмыкает Гриша, убрав визитку во внутренний карман куртки. Уже на пороге останавливается, вспомнив, что так и не услышал, когда ему в следующий раз приходить. - Вторник, - верно угадывает причину его задержки Гуро. - В шесть. - Ага, - Гриша кивает, выскальзывая за дверь. - Спасибо. За что “спасибо” - хрен знает, за секс вроде как не принято, но и секса вроде как не было. Грише охуеть как хорошо и он даже честно отписывается на выданный номер, что добрался до дома, самого себя немало удивив тем, что не отправился, например, всё-таки в клуб. Вот серьезно - не хотелось. Да ещё Яковлев с этим антиквариатом каждый божий день по мозгам ездил, у Гриши уши уже отсыхали от одного упоминания о фарфоре, а толку-то, если ни одной дельной мысли, ни одной зацепки в голове. Дело уже наизусть выучил. А с мертвой точки не сдвинулся. И то, что во вторник с номера Гуро приходит сообщение “Уезжаю в командировку, вернусь - позвоню”, никак, блять, не делает Гришин день лучше. Очень даже наоборот.