Silence

Через два дня, сидя в машине, припаркованной у участка и тупо пялясь в зеркало заднего вида - ничего примечательного в нем не отражается, просто Грише нужно смотреть хоть куда-то, Измайлов в трехтысячный раз за сегодняшний вечер вспоминает предупреждение Фандорина, оброненное на прощание. “Б-будьте осторожнее при задержании, Григорий. Не недооценивайте своего… п-противника. Это довольно аг-грессивная схема и говорит о человеке д-достаточно много”. Ничего агрессивного в сбыте старинных побрякушек Гриша не видел, но какое-то шестое чувство, плотно переплетенное с инстинктом самосохранения и доверием как к Якову, так и к его брату, всё-таки заставило его выдать это предупреждение всем на планёрке. Яковлев посмотрел странно, вроде как - “ты головой не ударялся, Измайлов”, но возражать никак не стал. Осторожность - она в любом деле хороша. Вот потому, что не стал язык в жопу засовывать и не промолчал, угрызений совести Гриша не испытывает. А то живьем бы себя сожрал, наверное. Вместо угрызений в груди, за рёбрами тянет что-то отчаянное, горькое, измученное. Обошлось, конечно. Живы все. Мухич в больничке, но доктор сказал, что всё в порядке будет. Володя, кажется, ещё чутка поседел, ну уж побледнел так точно. Наорал на всех, похвалил, еще раз наорал и выпер по домам, прикрикнув, чтоб до обеда рож их дебильных не видел. В кои-то веки не хотелось завалиться в бар и отметить окончание дела - трудного и долгого. Нет, все как-то быстро рассредоточились по машинам, разъехались, прощаясь сдержано и задумчиво. А Гриша так и застрял, раздумывая, куда ехать и что вообще делать. Меньше всего хотелось ехать домой, в пустую тихую квартиру, чтобы таращиться весь вечер в телек. Одиночество сегодня было бы плохим спутником, скооперировалось бы с тем неясным и тёмным, грызущим изнутри, и сожрало бы нахрен. Гришу редко посещали мысли о том, что работа у него не только интересная и полезная, но и всерьез опасная. А если посещали - он старался на них не зацикливаться, но сегодня не получалось. Сегодня он устало прижимается плечом к стене возле входной двери, ожидая пока хозяин дома откроет, и слабо переживает из-за того, что не знает, что ему сказать. Да всё он и без слов поймет, - решает про себя Гриша, когда дверь открывается. - П-проходите, Гриша, - кивает Эраст, пропуская Измайлова в дом. Светлые глаза цепко, внимательно оглядывают Гришу, считывая его состояние. - П-пойдёмте, я вам чаю налью. По пути до гостиной Гриша успевает узнать, что Якова дома нет - и не ожидается сегодня, но Грише лучше ему позвонить. Гриша кивает бездумно, почти не слушая, садится на диван, провожая взглядом Фандорина, вышедшего из комнаты и, собравшись с мыслями, набирает номер Якова, поднося трубку к уху. Приветствие получается сумбурным и сбитым, а объяснить что к чему получается и вовсе паршиво, Гриша всё-таки надеялся, что сегодня удастся обойтись без слов. - Я рад, что ты приехал ко мне, Гриша, - мягко отвечает Яков, когда Измайлов затихает, откинувшись на диванную спинку и вперившись взглядом в потолок. - Я ценю это. И мне жаль, что я не смогу быстро приехать. - Да я сам виноват. Надо было позвонить. Извините, - Гриша бездумно пялится на кремовый потолок. - Я… - Останься у меня дома. Эраст позаботится о тебе, а я постараюсь приехать… вечером или, может быть, ночью. Кажется глупым оставаться здесь без него. Пусть даже Гриша сам толком не знает, чего он хотел от Якова. Но от разговора за рёбрами немного теплеет и будто светлеет. Пару минут назад там только и была густая нефтяная чернота, лениво булькающая едким сожалением и омерзительным страхом, а сейчас и вдохнуть становится легче. Эраст ставит на стол поднос - Гриша залипает взглядом на прозрачном заварнике, в котором медленно распускается какой-то странный цветок, окрашивая воду в желтовато-зеленый чайный цвет, и садится рядом. - Вы были правы, Эраст Петрович, - говорит Гриша, убирая телефон в карман. - Про агрессивные схемы. - На самом деле я немного слукавил, - Эраст разливает чай по чашкам, изящно и ловко управляясь с горячей посудой, залюбуешься невольно. - Схемы действительно самые обычные, но интуиция никогда меня не подводит. - Да. Не подвела, - обижаться Грише не на что, да и не чувствует он в себе сил на какие-то эмоции. Пьёт чай и думает о том, что стоит, наверное, поехать домой. Отмокнуть под горячим душем. Отлежаться в постели. Чаю, может, заварить. Такой экзотики, как сейчас в чашке, у Гриши не водилось, да и ладно. - Вам бы душ горячий и подремать до ужина, Гриша, - словно мысли считывает Эраст, прикоснувшись тепло самыми кончиками пальцев к ладони. - Пойдемте, провожу вас. Гриша вяло пытается если и не отказаться, то объяснить, что не хочет - навязываться, быть обузой и всё в таком духе, но в очередной раз убеждается в том, что первое его впечатление об Эрасте оказалось совершенно правильным. Под всей внешней и совершенно искренней мягкостью скрывается стальной стержень, и спорить с Фандориным бесполезно. Тем более когда и спорить не хочется. - Б-бростье вы это, Гриша, - строго наказывает Эраст, открывая дверь знакомой уже Грише спальни. - Все эт-ти социальные п-предрассудки. На вас лица нет. Никуд-да я вас не отпущу. Вот тут уже Гриша затыкается с малодушным облегчением. Вернувшись из душа - распаренную почти кипящей водой кожу холодит теплым воздухом спальни, Гриша садится аккуратно на край кровати, на этот раз завернувшись всё-таки в халат. - Я в-вам плед принес, - Эраст приходит минутой позже, протягивая Грише сложенный стопкой темно-серый плед, мягкий и тёплый наощупь. - Гриша, вы м-можете мне рассказать, что произошло, если хотите. - Самое странное, что ничего из ряда вон не произошло, - через силу выдавливает Гриша, разворачивая плед и невидяще следя за Эрастом, севшим рядом на постель. - Я ведь не щегол зелёный, понимаете? И видел разное. А сегодня - так. Ну, сопротивление при аресте дело ведь довольно обыденное. Эраст коротко, понимающе кивает, и Гриша невольно вспоминает, что хотел выяснить, чем он занимается, но так за всей этой суетой и забыл. - Мухича, конечно, ранили, но я даже не из-за этого расклеился. Просто отчетливо вдруг понял, вспомнил, что… Гриша так и замолкает, не сумев подобрать подходящих слов - размазнёй быть не хочется, а в голову лезет только что-то банальное и сопливое. - Надо было домой ехать, а не сопли распускать. - Нет, эт-то вы зря, Гриша, - Эраст качает головой, обняв вдруг Гришину ладонь и внимательно заглянув в глаза. - Вы правильно сделали, что п-приехали. Руки у него теплые и Гриша невольно подается под прикосновение, когда длинные пальцы гладят по виску, а Эраст продолжает: - Ваш приезд - выражение д-доверия. И Яша это очень ценит. Для него это очень в-важно, - Эраст вдруг улыбается, прежде чем закончить. - Но он редко пользуется словами, чтобы объяснить это. Гриша невольно улыбается в ответ. С разговорами о том, что происходило между ними действительно не клеилось. Гриша не знал, с чего их начать, а Яков, кажется, и не думал их начинать. - Если у вас есть воп-просы, вам лучше спрашивать у меня, - добавляет Фандорин, погладив коротко Гришу по щеке. - Я не мешаю вам? - спрашивает Гриша раньше, чем успеет приказать себе заткнуться. Эраст всё понимает верно, не начинает убеждать, что всё в порядке и Грише нужно отдохнуть. Гриша вообще не об этом спрашивает. Он молчит, не отвечая довольно долго, но не от того, что не знает, что сказать. Грише кажется, что Фандорин подбирает слова, чтобы объяснить всё Грише, а сам пока водит кончиками пальцев по его щеке, глядя задумчиво в глаза и чуть-чуть улыбаясь. - Вы не можете м-мешать, Гриша, - в конце концов произносит Эраст. - С вами Яша счастливее. И вы глубоко мне п-приятны. Поспите немного. Теплая ладонь ложится на щеку, и глаза закрываются словно по волшебству. Спать действительно хочется. - Не уходите, - Гриша чуть покачивается, встряхиваясь, пытаясь согнать сон, чтобы договорить, но этого и не требуется - Эраст кивает, обходя постель и садясь с другой стороны. Мгновением позже Гриша обоих укрывает тёплым серым пледом, забив на все социальные предрассудки и уткнувшись носом в чужую грудь. Приятно чувствовать сквозь сон, как тонкие пальцы перебирают пряди на затылке, как губы изредка прикасаются к виску или ко лбу. Приятно проваливаться в сон, точно зная, что дремлющие за рёбрами кошмары не посмеют его нарушить. Просыпается Гриша один, не сразу вспоминая где он. Моргает несколько мгновений, оглядываясь, узнавая наконец-то чужую спальню. Голова немного тяжелая со сна, дурная, и легкая боль заворачивается у виска, ещё не разрастаясь, но будто раздумывая - а не превратить ли твою черепушку в раскалывающийся глиняный горшок. Мысли лезут совсем уж дурацкие. На пустующей половине кровати Гриша обнаруживает аккуратную стопку домашней одежды, штаны и футболку светло-серого цвета. На тело ткань ложится приятно, и Гриша невольно благодарно улыбается, сложив плед в кресло прежде чем выйти из комнаты. Эраста находит в библиотеке, перед этим завернув в гостиную и какую-то комнату вроде кабинета. Тот сидит на ковре перед камином, подобрав под себя ноги, рассматривая фотографии в толстом глянцевом журнале. - П-проснулись? Как себя чувствуете? - Фандорин поднимает на Гришу взгляд, стоит тому пересечь порог библиотеки, хотя двигается Гриша довольно тихо. - Пока не очень понял, - признается Гриша. - Можно к вам присоединиться? Эраст дружелюбно кивает, хлопнув ладонью по ковру возле себя, и Гриша устраивается поблизости, подтянув колени к подбородку и обхватив ноги руками. Эраст рассматривает фотографии в журнале. Гриша рассматривает Эраста - тот так поразительно похож на брата, что можно подумать, что они близнецы. Ну уж точно родители у них должны бы быть одни. Ан нет - сводные братья. Забавно. Характеры, конечно, разные, чувствуется. Но тоже во многом схожи. Есть что-то несгибаемое внутри. И тяга к красивым вещам. - Г-головная боль донимает? - Фандорин аккуратно закрывает журнал, на обложке которого изображена искусно связанная девушка. Гриша не сразу даже соображает, что все это время он тер пальцами висок - голова действительно болит, несильно, но тягуче, неприятно. - Д-дайте-ка, кое-что попробуем, - Эраст пересаживается Грише за спину, положив ладони на затылок, погладив коротко виски, и скользнув руками вдоль шеи, ловко надавливая на какие-то чувствительные точки. - Какой-то спецовый японский массаж? - интересуется Гриша, с удовольствием подставляя шею. - Приятно. - Угадали, - Фандорин, кажется, усмехается, перекладывая ладони с шеи на плечи. - К-как себя чувствуете? - Лучше, - признается Гриша, потянувшись, когда прикосновения совсем исчезают, и оглядываясь: - Журнал про шибари, да? - Да. Я, знаете, увлекся этим искусством не напрямую, а через фотографирование, - Фандорин кивком разрешает, и Гриша берет журнал в руки, перелистывая. Текста там немного, зато фотографии на каждой странице - мужчины, женщины, юноши и девушки, разной степени раздетости, в разных позах, но всех объединяет опутывающая тело веревка, складывающаяся замысловатым узором. Гриша листает фотографии, иногда удивляясь про себя - больше всего его поражают подвешенные на этих веревках модели, пока Эраст не останавливает, постучав пальцем по очередной фотографии. - Следующие пять - мои. Не плетение, а сами фото. Шибари всегда казалось мне верхом эстетического наслаждения, но только недавно я нашел время, чтобы всерьез ознакомиться с этим искусством. Я снимал не только конечный результат, но и процесс. Очень завораживает. Гриша внимательно рассматривает следующие пять фотографий, невольно хмыкая, а на вопросительный взгляд Фандорина поясняет: - Я, если честно, думал, что вам больше мужчины по вкусу. На всех пяти снимках - девушки. Как-то по-особенному, непривычно красивые, обнаженные, застывшие в причудливых, чувственных позах. Гриша, может и не больно разбирается в фотографии как в искусстве, но эти фото ему определенно нравятся. - Это не так принципиально, - Эраст наклоняет голову к плечу, с интересом наблюдая за Гришей. - Мужчины, женщины. Мне важна эстетическая составляющая. - Да, Яков Петрович тоже мне что-то такое говорил. Про эстетическое удовольствие, - кивает Гриша, вспоминая с отчетливой ясностью тот раз, когда он стоял перед запертой дверью, не зная, что его за ней ожидает и, отчего-то, не чувствуя никакого смятения из-за этого. Только предвкушение и интерес. Перед этой же дверью он стоит и после ужина, вдруг ощутив, как липкое, темное и горькое за рёбрами вновь всколыхнулось, стоило остаться одному, а он-то думал, что пришел уже в себя, что отпустило его за время проведенное с Фандориным, тот заразителен в своем безмятежном спокойствии, но и этого, видно недостаточно. Гриша прижимается лбом к дверному косяку, закрывая глаза, в тысячный раз думая - всё ли он правильно сделал? - Кажет-тся, вам не стоит оставаться одному, - раздается тихое над ухом, одновременно со скользнувшей по спине ладонью. - Да, одному мне оставаться не хочется, - признается Гриша, поразившись звучанию своего голоса, глухому и сиплому. - Тогда п-пойдёмте, - Эраст поворачивает дверную ручку, распахивая дверь, и шагает в спальню вслед за Гришей. Гриша же толком и не помнит, как умывался, как забирался в чужую постель, как Эраст, погасив свет, ложился рядом. Смотрит в потолок, подсвеченный настольной лампой со стороны Фандорина, и думает, что сказать. В голову приходит только очевидное: - Спасибо. Ну, за то, что возитесь со мной. И за дело раскрытое, конечно. Вы, вообще крутой детектив. - У меня б-большой опыт, - Эраст перекатывается на бок, подперев ладонью висок. - Практика важна в любом деле, будь-то плетение веревок или умственные упражнения. - Если придумаете, как мне вас отблагодарить, то скажите, - Гриша улыбается, зацепившись взглядом за точеные черты лица, залипнув, и тут же почувствовав укол совести за это любование. - Я точно знаю, что бы хотел получить, но не уверен, что это будет для вас п-приемлемо, Григорий. Вся кровь, что не обжигает румянцем щеки, приливает к паху, потому что мысли у Гриши в этот момент самые непристойные. - Скажите уж. А то меня любопытство сожрет. - Хотелось бы фотосессию с вами, - Эраст прикрывает глаза, будто задумываясь или представляя. Ресницы у него длинные, пушистые, черные. - Что-то очень минималистичное. Минимум ант-туража, минимум одежды. Красивое тело и веревка. - Эраст открывает глаза, добавляя: - Для личного удовольствия, к-конечно, не для публикации. - А я не против, - Гриша сначала мотает головой, а потом кивает. - Ну, только если вас мой стояк не смутит, потому что навряд ли я смогу… сдержаться, ага. - Эротическую фот-тографию эрекцией не испортишь, - усмехается в ответ Эраст, протянув руку и задумчиво погладив Гришу по щеке. - И мне будет приятно, если это принесет вам удовольствие, Григорий. - Принесет, - подтверждает Гриша, подавшись вперед, под прикосновение теплой ладони и ещё ближе, потянувшись к мягким губам, как зачарованный. - Можно мне? - Можно, - разрешает Эраст, одним словом сумев развеять все Гришины сомнения. Потому что действительно можно. Прикоснуться губами к губам, изучающе скользнув языком по нежной коже, прежде чем толкнуться мягко в рот, углубляя поцелуй. Можно сначала прижаться теснее, а мгновением позже вовсе нависнуть над откинувшимся на постель мужчиной, целуя его глубоко и медленно. Можно зарыться одной рукой в смолянисто-черные пряди, сжав от переизбытка эмоций, и почувствовать, как в ответ на это Эраст выгибается навстречу, царапнув ногтями под ребрами. Так жарко и так правильно чувствовать его под собой, что Гриша никак не может остановиться, оторваться от горячих губ. А Эраст потакает, подстёгивает, то горячим дыханием, то едва слышными постанываниями, то вовсе запрокидывает голову, чтобы глотнуть воздуха, и подставляет Грише шею, белую как его любимый фарфор, гладкую, и целовать её, спускаясь губами от края челюсти к ключице, удовольствие совершенно особенного толка, трепетное, сладкое, такое яркое, что дыхание перехватывает, и Гриша, мазнув языком между тонких ключиц, прижимается лбом к чужому плечу, пережидая острую вспышку возбуждения, только и позволяя себе ладонями крепче сжать под рёбрами. - Вы действительно очень к-красивы, Григорий, - хрипло произносит Эраст, а Гриша удивленно смотрит на него, думая - ты себя-то видел вообще?, но промолчав. - Такой цельный характер. Я бы хотел увидеть вас с Яшей. Мысль о Якове обжигает. Но не стыдом, что было бы понятно, а ярким, острым возбуждением, иглой прошившим вдоль хребта. - Я тоже, - выдает Гриша свою маленькую грязную тайну. Он сам себе в этом неохотно признавался, но с тех пор, как увидел, как Яков целует Эраста - хотелось увидеть больше. - Уверен, что такая возможность п-предоставится нам обоим, - улыбается Эраст, задышав тяжелее и чаще, когда Гриша, довольно заурчав, запускает руки под пижамную рубашку Эраста, оглаживая разгоряченное, льнущее к ладоням тело. - Можно? - выдыхает Гриша в шею, и, получив сбитое, невнятное “да”, стягивает с Фандорина рубашку через голову, окончательно растрепав аккуратную прическу. Приподнимается, торопливо стаскивая футболку с себя, и снова прижимается к чужим губам, увлекая Эраста в поцелуй, медленно утопая в ощущениях - тот отвечает сладко и страстно, в какой-то момент сжимая коленями бёдра, и у Гриши перед закрытыми глазами темнеет ещё больше. Хочется облапить крепкие бедра, сжать, прижаться пахом - и чтобы одежда не мешала. И целовать горячие, мягкие губы, вылизывать податливый рот, прижимать всем весом к кровати, чтобы руками гладить и мять изгибающееся от удовольствия тело. Эраст касается легко, но сладко-чувственно, скользит ладонями по шее, по спине и бокам, ныряет пальцами под резинку штанов и белья, непринужденно стаскивая и то и другое с гришиных бедер, и всё это он проделывает отвечая на становящийся все более голодным, агрессивным поцелуй. Гриша зеркалит все его действия - приходится отстраниться, чтобы нахрен стащить с Эраста штаны с бельём, зато возвращаясь, Гриша сначала языком проводит по крепкому горячему члену, от корня к розовой влажной головке, получив в награду длинный, немного дрожащий от удовольствия стон. Касается губами напряжённого живота, лижет впадинку пупка, наслаждаясь вкусом теплой кожи и движениями пальцев, нетерпеливо зарывающихся в волосы, то тянущих наверх, то наоборот подталкивающих вниз, словно Эраст в чувственном голоде никак не может определиться, чего он больше хочет. Гриша и сам не знает, он опьянен вседозволенностью и страстью, мечется вдоль разгоряченного тела, то накрывая губами соски, то собирая языком прозрачную смазку с головки, то целуя тазовую косточку, то наконец-то снова прижимаясь губами к губам, и тут уже Эраст его не отпускает от себя. Обнимает за затылок, за пояс, сжимает коленями бедра, оплетая собой, бесстыдно-довольно стонет в рот, протискивая руку между телами, обхватывая оба члена под головкой и мягко сжимая. Гришу захлёстывает сладкой дрожью, он, кажется, шепчет что-то дурное и ласковое между поцелуями, то короткими и поверхностными, то глубокими и нежными. Хочется быть ещё ближе, сплестись намертво, в одно целое, руки хаотично шарят по телу, пока Эраст ласкает обоих, как-то непривычно, как всё делает, по-особенному, хорошо. Подхватывает под колено, заставляя раскрыться сильнее, и Эраст подчиняется, быстрее и плотнее скользя ладонью по возбужденной плоти. Гриша хочет его до тёмного марева перед глазами, хочет трогать везде, целовать, касаться языком, ласкать, собирать с губ короткие сладкие стоны. В глаза смотреть, прикрытые дрожащими ресницами. Гриша своей ладонью руку Эраста накрывает, повторяя каждое его движение, и коротко бёдрами толкается вперед, увеличивая темп, подталкивая обоих к самому краю, за который срываются оба, вместе, деля поцелуй, последний глоток воздуха, стоны и остро-сладкую дрожь, прокатившуюся по всему телу и сменившуюся томным облегчением. Ленивые, сладкие поцелуи длятся, кажется, целую вечность, продлевая удовольствие, разлившееся по венам. Гриша млеет, то нависая над раскинувшимся под ним мужчиной, красивым, податливым и ласковым, то оказываясь снизу, на себе ощущая его мягкую, уверенную властность, когда Эраст накрывает поцелуем губы, почти не давая дышать, заставляя трепыхаться от острого удовольствия, словно выброшенная на берег рыбка. - Вот такое зрелище я был бы рад заставать, возвращаясь домой, - слышится знакомый бархатистый баритон, и Гриша, открыв глаза и глотнув наконец-то воздуха, видит севшего на край кровати Якова. То, с какой нежностью он смотрит на брата завораживает и немного возбуждает. То, как он смотрит на Гришу, заставляет задышать чаще, чувствуя, как в паху заплетается горячий тугой узел, несмотря на совсем недавнюю разрядку. - И д-давно ты? - Эраст лукаво усмехается и наклоняет к плечу голову, подставляя шею поцелую. - Достаточно, чтобы получить истинное наслаждение от зрелища, - откликается Яков, покрывая подставленную шею кусачими поцелуями, от которых у Эраста сбивается дыхание и дрожат ресницы. - Но пока только эстетическое. - Д-дай передохнуть, неугомонный, - Эраст смеется, выворачиваясь из рук брата и ловко соскальзывая с Гриши. Поднимается на ноги, гибко потянувшись, и отходит к приоткрытой двери. - Как твой день? - Долго, - неопределенно откликается Гуро, переключив свое внимание на Гришу, невольно прикрывшего глаза, стоило теплой ладони скользнуть по ещё влажному от спермы животу. Есть в этом что-то порочное, грязное и совершенно восхитительное. - Ты чувствуешь себя лучше? - Да, намного, - Гриша кивает, находя в себе силы, чтобы снова взглянуть на Гуро. Тот наклоняется немного, заглядывая в глаза, завораживая до черноты тёмными радужками. - Спасибо, что приехали, Яков Петрович. Я так понял, вы не собирались. - У тебя был очень тревожащий голос, - поясняет Яков. - И я ценю то, что ты приехал именно ко мне. - Больше ни к кому не хотелось, - честно отвечает Гриша, прикусив нижнюю губу, когда пальцы обводят сосок, сжимая и чуть покручивая. Гриша в отместку тянет подрагивающие ручонки к бесконечному ряду пуговиц на жилете и сорочке, торопливо расстегивая, чувствуя, как под кожей по-новой вспыхивает возбуждение, жажда добраться-таки до голой кожи, особенно сейчас, когда так откровенно разрешают - Яков стряхивает с себя расстегнутый жилет, небрежно выстегивает запонки из манжет, стаскивая рубашку - запонки бряцают где-то на полу, и сорочка с шелестом оседает следом, а Гриша задыхается от эмоций и стонет от восторга, ощущая горячую тяжесть чужого тела. Яков вжимает его в постель, зарывается ладонью в волосы, сминая губы властным поцелуем, и Гришу просто отключает от всего внешнего мира, остается только жар, поцелуи, хриплое дыхание и стук сердца - и лёгкое головокружение, когда кислорода начинает не хватать. - Только не говорите, что собираетесь ограничиться только эстетическим удовольствием, - сипло выдыхает Гриша, когда Яков отстраняется, погладив его по бокам. - А вы думаете, что готовы к чему-то большему, Григорий? - опасно-ласково мурлычет Яков, и Гришу и от тона, и от обращения, и от того, что горячие ладони сжимают бедра - от всего этого продирает новыми и новыми волнами возбуждения, вот только однозначного ответа Гриши нет, перспектива быть выебанным вотпрямщас немного тревожит и, кажется, Гуро это понимает даже лучше самого Гриши. Подошедший Эраст улыбается этой своей загадочно-мягкой улыбкой, зарываясь пальцами во взлохмаченную яшину шевелюру, дожидаясь, пока Гуро повернется к нему, вопросительно приподнимая бровь. - Г-григорий тут упоминал, что хотел бы нас с тобой увидеть… - То есть, вы еще и разговаривали? - хмыкает Яков, погладив брата по бедру, скользнув одобрительным взглядом по Грише, который такой подставы от Эраста не ожидал и теперь алел щеками, потому что член встал как по команде только от мыслей об этом. - Разговаривали, - подтверждает Эраст, становясь коленями на кровать, потянувшись к Якову, встретившему его ласковым, тягучим поцелуем. Гриша лениво ласкает себя, наслаждаясь зрелищем, и только охает удивленно, когда Эраст вдруг оказывается сверху, прижимаясь грудью к груди и жарко выдохнув в шею. Гриша завороженно гладит его по прогнутой спине, прослеживая изгиб позвоночника до самых ягодиц и задохнувшись выжигающим изнутри возбуждением, когда Яков его руку перехватывает и тянет дальше, между крепких гладких ягодиц, к подготовленному, нежному входу. Эраст внутри шелковисто-гладкий, горячий, пульсирующий, пальцы по смазке скользят легко, и еще удобнее становится, когда он чуть сдвигается наверх: тогда Гриша до самой ладони загоняет в него пару пальцев, выдыхая что-то бессвязно-восторженное в ответ на тихий длинный стон, и что-то определенно матерное, когда Яков, наклонившись, широко мажет языком и по раскрытому входу, и по гришиным пальцам, крепко придержав дернувшегося Эраста за бедра. А Гриша чувствует пальцами, как от удовольствия тот сжимается, как непроизвольно двигает бедрами, стараясь получить больше, как прикусывает Гришино плечо, стараясь сдержать рвущийся с губ стон. Яков вылизывает его мокро, щедро, жадно, то удерживая Эраста за бедра, то поглаживая Гришу по ногам, а Гриша даже подрочить забывает, трахая тремя пальцами податливо раскрывающуюся на ласку дырку, ловя губами губы, целуя задыхающегося Эраста до тех пор, пока не чувствует, как рядом с его пальцами к растянутым мышцам прижимается горячий, твердый член. Эраст стонет тихонько Грише в шею, изгибаясь сильнее, а Гриша замирает, зачарованно следя за Яковом - тот двигается очень медленно, удерживая одной рукой эрастово бедро, а второй - гришину ладонь, размеренными короткими толчками погружая член в заласканную, пульсирующую дырку. Гриша взгляда оторвать не может от лица Гуро - черты смягчились, глаза прикрыты, губа немного закушена, и Грише кажется, что тыльной стороной пальцев он чувствует каждую венку на толстом возбужденном члене, медленно скользящем внутрь рядом с его пальцами. Гриша много бы дал за то, чтобы сейчас подрочить, но не может оторвать руку от эрастова затылка, всё гладит его, гладит, словно успокаивая, а в паху жарко тянет, легкие сводит, он сам Эрасту в плечо утыкается, жмурясь, застонав с ним почти в унисон, когда Яков начинает двигаться ровнее, напористее, наклоняясь , прижимаясь губами к локтевой впадине на гришиной руке - Гриша, блять, и не подозревал что у него там эрогенная зона. Эраст на локтях приподнимается, качаясь от каждого толчка, оборачивается, и Гуро тут же его за затылок обнимает, целует разомкнутые в безотчетном сладком стоне губы, обнимает поперек груди, поддерживая, и оба замирают на несколько мгновений, полностью отдаваясь поцелую. Гриша любуется, осторожно вытягивая затекающую от неудобной позы руку, дотягивается наконец-то до своего члена, хрипло вздохнув от облегчения, когда проводит туго сомкнутой ладонью от корня к головке и обратно потом так же ласкает Эраста, потом тянет его за бедро, чтобы опустился пониже и, щедро сплюнув на ладонь, обхватывает оба члена. Чем чаще и сильнее становятся толчки, тем теснее они трое сплетаются на постели, Гриша уже слабо понимает, где чьи руки, где чьи губы, где чьи стоны - его ласкают, целуют, сжимают, он стонет в ответ и сцеловывает стоны с чужих губ, дрожа от накатывающего волнами удовольствия до тех пор, пока оно не обернется наконец-то оглушительной разрядкой.