Дно бездны

Следующим вечером Коля уговаривает себя следовать всем указаниям Якова Петровича — увиденное в камине его испугало и насторожило. Поэтому он входит в кабинет Гуро и сразу садится в указанное кресло. — Выпейте чаю, Николай Васильевич, — предлагает Яков Петрович, — вы вчера проявили упрямство и поддались боли. Сегодня вам снова придется с этим столкнуться. Коля послушно делает несколько глотков, но понимание, что нынешний сбор трав отличается от вчерашнего, приходит слишком поздно. Чашка выскальзывает из ослабевших пальцев и падает на пол, разливая чай по ковру, а сам Николай чувствует, что его словно течение подхватывает и уносит куда-то далеко-далеко. Приходит в себя он от изрядно затекших мышц и понимает, что сидит на коленях возле письменного стола. Его тело и руки стягивает крепкая веревка, причем одна рука оказывается привязана спереди, вторая, согнутая в локте, сзади. А рядом лежит длинный нож, только руку протяни, что Гоголь и пытается сделать. Но едва он наклоняется, чтобы схватить рукоятку, как руку, привязанную сзади, пронзает острая боль. Крик срывается с губ Николая, когда он, выпрямившись, судорожно бьется в своих путах. — Ну-ну, Николай Васильевич, что же вы сразу так резко, — усмехается Яков Петрович, уютно расположившись в кресле, — вы хотите себе руку вывихнуть? — Что происходит? — спрашивает Коля, морщась от боли, — Яков Петрович, развяжите меня! — Сами, Николай Васильевич, сами, — Гуро улыбается, причем улыбка больше тянет на издевательскую, — вот и нож перед вами. Надо только боль пересилить и дотянуться. Коля это и сам уже понял, но вот рука за спиной до сих пор болит. — Зачем? — выдыхает он сквозь стиснутые зубы, — зачем вы это делаете? Неужели такое сильное желание помучить? — Помучить? Вас? Милейший Николай Васильевич, это совершенно не входит в мои планы. Но вы должны сами для себя решить, что вам важнее — собственная жизнь и свобода или же боль и смерть? — Я не могу дотянуться, — тихо произносит Коля, смаргивая слезы, — вы специально затянули так, что я дотянуться могу, лишь вывихнув руку! — Даже если и вывихните, это вас не убьет, — резонно замечает Яков Петрович, — а вот долгая пытка голодом и жаждой очень даже. Смелее, Николай Васильевич. Вы только попробовали, а уже жалуетесь. Коля смотрит на него снизу вверх, беспомощно пытаясь сдвинуться хоть на сантиметр ближе, но Гуро предусмотрел всё — веревка обвязана еще и вокруг ножки стола. Коля начинает медленно наклоняться вперед, несколько секунд — и он с криком выпрямляется, закусив губы. — Слабо, — подмечает Яков, безжалостно улыбаясь, — а вчера вы так заупрямились, Николай Васильевич! Каково вам теперь? Коля закрывает глаза, уже не пытаясь унять слезы сильной боли и безнадежности. Кажется, каждое движение приносит тяжелейшую муку. Правая рука начинает неметь, хочется выпрямить ее, растереть, но она крепко привязана к спине и нет возможности ею пошевелить. Николай делает еще одну попытку, только медленнее, но уже с рыданием качает головой: — Не могу… Я не могу… — Что? — холодно произносит Гуро, — не можете? Какая жалость, Николай Васильевич. Он встает с кресла и подходит к писателю, смотрит сверху вниз на залитое слезами и искаженное гримасой лицо. — Значит, будете жалеть себя, как вы всегда это делали. Вот поэтому вы и не можете ничего добиться! Поэтому начали пить! Кто же вы в итоге? Дар достался ничтожеству, как жаль. Коле уже все равно. Он тяжело дышит, свесив голову. Волосы закрывают его от Гуро. Он уже не сдерживает плач, рвущийся из груди. Он действительно не может дотянуться… Просто не может… Сильные пальцы хватают его голову сзади за волосы и заставляют взглянуть вверх. — Все еще жалеете себя? Давайте, мой юный друг, продолжайте. Безжалостные глаза Якова смотрят прямо и без малейшего сожаления. Он осматривает посиневшую и расцарапанную руку. — Будете сидеть так и дальше, скоро совсем перестанете ее чувствовать. А потом вообще пошевелиться не сможете, тело начнет затекать, и боль усилится. Ну что же, ваше право. Оставайтесь, Николай Васильевич. Я проведаю вас позже. И он уходит, оставляя Николая в одиночестве. Гоголь почти падает на пол, его удерживает только туго натянутая веревка. Ему не было так больно с тех пор, когда еще в Диканьке лезвие ведьмы не вонзилось ему в живот. И такое же бессилие… Коля закрывает глаза и делает рваный вздох. Значит, Гуро прав, и он действительно ни на что не годен? Надо попытаться еще раз… Коля медленно наклоняется, и боль усиливается. Нож лежит предательски близко — кажется, что дотянуться до него совсем легко. Но адская боль вновь пронзает руку, и Николай, не сдерживаясь, стонет во весь голос. Кажется, перед глазами все застил кровавый туман, а правая рука стала просто куском мяса, бесполезным придатком, причиняющим адские муки. — Дело плохо, Николай Васильевич, — отвлекает его голос Гуро, застывшего на пороге с чашкой чая в руке. От этого горло Гоголя сжимает спазм. — Убейте меня, — тихо просит он. — Что вы сказали? — Яков Петрович подходит и присаживается на корточки. — Убейте… Пожалуйста, Яков Петрович… Я больше не могу… — Лжете! — Яростно бросает Гуро, — все вы можете, но эта ваша привычка себя жалеть не дает вам освободиться! Ну же, давайте! Прямо сейчас! Николай кричит, надрывая связки, но тянется пальцами левой руки, которая привязана почти под подбородком, тянется, почти ослепнув от боли, и наконец хватает побелевшими пальцами рукоятку ножа… Мученический вопль срывается с его губ, и Коля кричит, кричит пронзительно, что закладывает уши. Правая рука хрустит, и от боли Гоголь почти теряет сознание, но последним усилием воли режет ближайшую веревку, освобождая левую руку, а затем перерезает ту, которая удерживает его рядом со столом, после чего падает прямо под ноги Гуро. Правая рука под неестественным углом соскальзывает со спины, и Коля теряет сознание. В реальность возвращает его что-то отвратительно пахнущее, приставленное почти к самому носу. Коля задыхается в кашле, но потом начинает различать лицо Якова Петровича, который держит в руках какой-то открытый пузырек. — Очнулись? Подождите, я дам вам попить, — Гуро придерживает его за плечи, помогая принять вертикальное положение, после чего подносит к губам стакан. Гоголь пьет торопливо, периодически принимаясь откашливаться, и лишь спустя минуты две оглядывает себя. Он лежит в постели в одних брюках и рубахе, расстегнутой до груди, правая рука перевязана. Боль отдает в голову. — Вы справились, — мягко произносит Яков Петрович, вновь укладывая его обратно на подушку, — я горжусь вами. — А я думал, вы меня презираете, — еле слышно отвечает Коля. — Нужно же было сказать вам что-то, что заставит действовать. — За что… за что вы меня так ненавидите? — глухо произносит Гоголь, поднимая измученные глаза на Гуро. — Я вас вовсе не ненавижу. Я хочу вас уберечь. Прежде всего, от собственной слабости. Вы Тёмный, Коля, — впервые называет его так Яков Петрович, — ваша сила может многое. Но она же может вас и убить. Отдыхайте. Рука быстро заживет. Здоровой рукой Коля медленно тянется к Гуро и слегка касается его пальцев. — Останьтесь… Пожалуйста… — Я останусь, — твердо произносит Яков, — спите. С трудом Николай берет здоровой рукой руку Гуро, притягивает его ближе, так что Якову приходится устроиться рядом полусидя-полулежа. Умом Николай понимает, что Якову не стоит доверять, но сердце упрямо тянется, снова нарываясь на предательский удар. Он ничего не может поделать, Гуро обладает над ним безраздельной властью. И сейчас, засыпая, Коля чувствует на своем лбу его прохладную ладонь. — Спите, Коля. Спите. И послушно проваливается в столь долгожданную темноту без боли и страха. Просыпается Николай сам. В комнате царит полумрак, тяжелые гардины не пропускают дневной свет. Постель такая мягкая и теплая, что вылезать совсем не хочется. Лишь одна рука тянущей болью постоянно напоминает о себе. Коля старается сесть, но управляться левой ему непривычно и тяжело. — Проснулись, Николай Васильевич? На пороге появляется, словно призрак, Яков Петрович. Он проходит через всю комнату к постели и помогает Коле сесть, после чего начинает снимать бинты. — Не волнуйтесь, надо просто нанести мазь. У вас легкое растяжение, — чуткие пальцы почти неощутимо касаются поврежденной конечности, а обволакивающий и словно погружающий в транс голос Гуро заставляет невольно доверять ему, несмотря на все то, что происходило вчера. Коля замирает, наблюдая из-под черных ресниц за манипуляциями Якова. У Гуро действительно легкая рука — он совершенно не причиняет боли, а с бинтами и лекарствами управляется так умело, словно вторая его профессия — врач. — По долгу службы приходится сталкиваться с разными ранениями, травмами, отравлениями, — замечает его взгляд Яков, — как-то раз пришлось изготовлять противоядие, еле успели. — Яков Петрович… Вы отправите меня домой, как только смените повязку? — Тихо спрашивает Коля. Яков бросает на него пристальный взгляд черных глаз. — А вы хотите уйти, Коля? Гоголь мотает головой. — Тогда можете остаться. Вам нужно позавтракать и отдохнуть. Приостановим наше практическое обучение до вашего полного выздоровления, — следователь завершает манипуляции с рукой и на несколько секунд берет ее между своих ладоней, — вы не пожалеете, Коля. Я вам обещаю. Эти знания помогут вам. Но решение по-прежнему остается за вами. Николай смотрит прозрачными глазами доверчиво и устало, руку не отнимает. Боль невольно заставляет его тянуться к единственному знакомому человеку, просить у него помощи и защиты. И Гуро чувствует это. Он наклоняется и целомудренно целует Колю в мраморно-белый лоб. — Яков Петрович… — Да, Николай Васильевич? — Вы посидите со мной… еще немного? Яков улыбается уголком губ, поправляет его одеяло. — Вам нужно позавтракать, Николай Васильевич. — Чуть позже, — Коля сонно приваливается головой к его плечу и закрывает глаза, ощущает тепло тела Гуро даже сквозь одежду, — если бы пришлось… пришлось убить меня в Диканьке, вы бы сделали это? Гуро долго не отвечает, и Коле приходится открыть глаза и взглянуть ему в лицо. — Вы куда более полезны, когда живы, — с легким холодком в голосе сообщает Яков. — Вы не ответили. — А вам действительно так хочется узнать ответ? Жалеть не будете? — Яков смотрит настороженно, словно идет по лезвию ножа. — Хочу знать. Для меня это важно, — честно отвечает Николай. — Вы нужны мне живым, — со вздохом отвечает Гуро, — понимайте как вам угодно. Можете считать, что это цель Ордена, или моя прихоть. Николай некоторое время молчит, потом слегка откидывает голову назад и тянет Якова за рукав: — А если ваш Орден однажды прикажет вам от меня избавиться, вы это сделаете? — Да, — не колеблясь и секунды произносит Яков Петрович, — но не в том смысле, в котором вы имеете в виду. Я найду возможность вывезти вас из страны, переправлю в Европу, найду способ спрятать вас. — Вы пойдете на такой риск ради меня? Почему? — Подумайте сами, Николай Васильевич, и перестаньте задавать мне глупые вопросы, — резковато отвечает Гуро и поднимается на ноги, — и вообще, вам пора одеваться. Я жду вас внизу.